Глава 6.2

— Я надеюсь, мы выясним всё раз и навсегда, — тихо говорит он, поймав мой взгляд в ловушку своим горящим взглядом. — Я не из тех людей, которые угрожают или пытаются запугать. Я не люблю много говорить, предпочитаю действовать. Я бы не советовал ставить эксперименты над моим терпением. Тебе не понравится результат, но будет поздно.

Решаюсь на прямой разговор. Сейчас или никогда. Стараюсь звучать спокойно.

— Послушай, я не понимаю, зачем ты это делаешь. Ты можешь поиметь любую. Зачем тебе я? Из принципа? Ты хотел показать мне мое место, я урок усвоила. Мы поиграли, все довольны… Тебе ведь не пришлось тратить деньги. Ты поговорил, и все уладилось. Ты же не истратил ни копейки, ни цента. Зато получил замечательный вечер… Но зачем бросаться в крайности? Тебе же надоест. Что со мной можно сделать, кроме того, что ты уже сделал… Отверстия, прямо скажем, стандартные, а особыми талантами в этой области не блещу. У меня мало практики… Если тебе так интересно, то давай разберись с моим задом. Вот прямо сейчас. Хочешь — избей. Только давай сразу договоримся, что потом ты отпустишь меня домой. Сколько ты хочешь? Неделю? Я думаю, за неделю тебе успеет надоесть… Зачем портить впечатления? Я устала, не стану сопротивляться… давай, договоримся по-хорошему. Пожалуйста.

Когда фон Вейганд поднимается, инстинктивно затихаю и пытаюсь слиться с креслом. Он обходит меня, становится сзади, наклоняется. Пальцы исследуют горло, губы шепчут:

— Очень убедительно. У тебя в роду не было евреев? — слегка прикусывает ушко и сладко обещает: — Надо проверить.

Разум бил тревогу, подсказывая: я вольна трепаться о чем угодно и как угодно красноречиво. Пофиг. Старая фантазия о подвале и начищенных до блеска сапогах больше не возбуждала. Многие мечты больше не кажутся классными, когда сбываются в реале. Не мои, во всяком случае.

— Я не благотворительная организация, — продолжает фон Вейганд. — Соглашусь, фактически я ничего не потратил, но тот единственный звонок стоил тебе пятьсот тысяч долларов. Я готов принять данную сумму в качестве компенсации, если настаиваешь.

Устаю бояться. Спонтанно взрываюсь праведным гневом:

— У меня нет этих гребаных денег! Если бы были, я бы лучше умерла, чем пришла просить у тебя… Хорошо, давай, найдем компромисс. Неделя? Месяц? Я должна знать условия, мы ничего не обсудили… и… блин, это просто идиотизм… ты поговорил по телефону, а я…

Он спокоен как мэр моего города, избираемый четвертый раз кряду бессменным составом фальсификаторов.

— Условий нет. Ты будешь делать все, что я захочу. Срок? Пока мне не надоест, — его дыхание распаляет чувства, которые не удается подавить раздражением, опасные и губительные эмоции. — Моя шлюха.

Последнее слово хуже пощечины. Мое лицо горит, тело, будто обдало кипятком. Но это не только бессильная и тупая ярость, это глубже, задано иным вектором.

— Выпусти меня из этой комнаты! Дай мне выйти, — отодвигаюсь, но не решаюсь встать, боюсь, ноги не послушаются.

— Комнаты?

Он нажимает другую кнопку на серебристой панели. В глаза ударяет свет.

— Можешь начинать выходить. Через окно.

Поворачиваюсь, замечаю необычной формы окошко. Но его раньше не было. Готова присягнуть на…

Охренеть.

Моргаю для верности. Однако глюки не отпускают, и я вынуждена капитулировать. Это не глюки, это хренова жестокая реальность.

Облака, небесная синева, а чуть ниже я различаю автомагистрали, дома, побережье, море… да все подряд.

Это нифига не комната. Это гребаный салон самолета!

Я и подумать не могла, что самолет внутри может так выглядеть. Откуда простой смертной знать? Возможно, здесь стены платиной отделаны, и золотой унитаз рубинами инкрустирован. Я ж в этом ни бум-бум.

Где родная таможня? Паспортный контроль? Выходит, мы круче президента?

Я открывала и закрывала рот, совсем как та рыбка в аквариуме, тщетно пытаясь переварить информацию.

— Жаль, ты пропустила Барселону, — невзначай обронил фон Вейганд. — Сейчас мы летим в Бангкок.

— Что? — пораженно шепчу я.

Смотрю в иллюминатор, потом — на своего тюремщика, снова вниз и обратно. В моей голове не укладывается ничегошеньки.

— Ты была без сознания почти сутки, — услужливо поясняет фон Вейганд. — Я знал, ты попробуешь бежать. Я надеялся, ты не настолько дура, но мои надежды не оправдались.

Почти сутки! Топор врезается в мой задеревенелый мозг.

Почти сутки мои близкие понятия не имеют, что со мной происходит. За это время мама успеет сойти с ума, поднять на ноги милицию, МЧС и всех гадалок в радиусе минимум десяти тысяч километров.

Судорожно роюсь в карманах, но не нахожу мобильный.

— Твой паспорт у меня, не волнуйся. Граждане Украины свободно получают визу в аэропорту Бангкока, если останутся в стране не более пятнадцати дней. Кроме того, я велел собрать самое приличное, что есть в твоем шкафу, поэтому с одеждой проблем не возникнет.

Господи, о чем он? Какая разница! Насрать мне на тряпье и прочие мелочи. Главное — позвонить маме. Она там с ума сходит.

— Мне нужно… пожалуйста, дай мне телефон… — начинаю говорить и умолкаю под насмешливым взглядом.

— На борту самолета нельзя использовать мобильный, — с расстановкой произносит фон Вейганд.

— Мне надо позвонить! — повторяю с нажимом. — Пожалуйста… я должна сказать маме…

Идиотское чувство. Идиотская просьба. Ему доставляет удовольствие разыгрывать спектакль, но внутри меня все клокочет. Ничего не может быть хуже, чем ощущение собственного бессилия. Ловушка захлопнулась, и ты тщетно скребешься о бетонные стены, кричишь, рыдаешь… смысла нет.

По ту сторону все решает палач. Твой палач на сегодня. Возможно, навсегда.

— Почему ты раньше о маме не думала? Когда убегала? — насмешливо растягивая слова, говорит он. — Не уверен, что разрешу тебе кому-либо звонить. Ты исчерпала кредит доверия.

— Пожалуйста, — хрипло шепчу, пока глаза наполняются слезами.

Мучительно тянет разрыдаться, наорать на него. Я успею сделать все это позже, когда поговорю с мамой и постараюсь объяснить ей скоропостижный отъезд.

— Пожалуйста.

Ледяной тон рушит хрупкие надежды:

— Раздевайся.

Воспоминания свежи, отдают болезненной пульсацией в щеке. Сжимаю израненную руку в кулак, невольно морщусь. Только не сейчас. Только не так. Я не смогу перенести это снова.

— Хочу в туалет, — облизываю пересохшие губы.

Это правда. Хочу и уже давно. Хоть маленькая, но отсрочка перед неминуемым. Время на «подумать».

— Иди, — соглашается фон Вейганд, нажимает очередную кнопку.

Открывается проход. Прямо как дверь лифта.

Пора привыкать к новому и необычному. Что еще на этом самолете затаилось? Будь я в состоянии шутить, то пошутила бы про теннисный корт, но я не в состоянии.

Самая крутая ванная комната на свете. Привычные темные тона, мрамор, золото, бриллианты.

Лифт закрывается. Значит, никто не собирается следить за тем, как я писаю. Отлично.

Нехилых габаритов душевая кабина с дымчатым стеклом, раковина, унитаз и биде. Всё перламутрово-черного цвета. Зеркала повсюду. Куча их.

Что будет с Даной теперь? Получается, я ее подставила.

«Подумай о себе, альтруистка конченная», — советует мозг.

Вода включается по собственной инициативе, стоит поднести ладони — срабатывает фотоэлемент. Это не раковина, это произведение искусства. Умываюсь, осматриваю изуродованные ногти. Конечно, не критично, кое-где запеклась кровь, ничего серьезного. Маникюр стоит обновить.

Мысли путаются. Ничто не помогает собраться с духом.

Вспоминаю, как Дана перезванивала мне, объясняла, что не могла предупредить о делах Доктора и Стаса, говорила, что собиралась рассказать, но любимый бандит запрещал болтать лишнее, а она не способна предать его. Черт, предать. Меня же никто не предал, да?

Думаю, в какой кошмар превратилась вполне себе солнечная жизнь. Не успеваю насладиться отчаянием. Плавное движение потайного механизма. Шаги, от которых теряется мой пульс.

— Раздевайся, — приказ обжалованию не подлежит.

Я не могла любить этого ублюдка. Не могла.

«Перед смертью не надышишься», — повторяю, пытаюсь успокоиться.

Начинаю с кроссовок и смешных розовых носков с Микки-Маусами. Кафель (мрамор?) приятно холодит ноги, отрезвляет, вдохновляет. Стараюсь все мысли сосредоточить исключительно на черном с мерцающими серебристыми прожилками кафеле.

Стесняюсь смотреть. Освещение приглушенное, но все равно стеснительно. Почему он всегда одет, а я как дура голая?

Стягиваю многослойный наряд.

От Киева до Бангкока часов десять лететь без дозаправки. Сколько от Барселоны? Сколько мы уже миновали?

Ветровка, безразмерные спортивные штаны, футболка.

Стараюсь не думать о планах на долгий полет.

— Хватит, — следует новое распоряжение.

Стою в «счастливом» (хотя какой он счастливый?) лифчике и белых трусиках в голубой горошек, хотя не горошек, а скорее маленькие такие птички, которые издалека… Не важно.

Господин фон Вейганд приближается ко мне с видом сытого зверя, и я вынуждена отвести взгляд. Мистер Секс. Два метра чистого удовольствия. Какой же он все-таки здоровенный! Босиком ощущаю собственную ничтожность особенно явно.

Фон Вейганд берет меня за подбородок, заставляет посмотреть вверх.

— Семья не станет искать тебя в ближайшее время, звонка они не ждут, потому что уверены в твоем благополучии. Я обо всем позаботился. Если я захочу, тебя никогда не найдут. Понимаешь? Ты совершенно не ценишь хорошее отношение.

Мягкая улыбка совсем не сочетается с ядом, пропитавшим безразлично-ледяной голос.

— Все честно. Я предупреждал. Если разочаруешь меня, придется твоим родителям навсегда забыть, что у них есть дочь.

Он отступает, делает несколько шагов и останавливается сзади.

— Никаких иллюзий, — касается губами виска.

Некогда счастливый лифчик падает на пол, и фон Вейганд больно сжимает грудь, заставляя дернуться, но не закричать. Глотаю эмоции, отправляю их на дно, подальше, в пропасть.

— Хорошо… что мне нужно сделать, чтобы ты разрешил позвонить родителям?

— Правильный вопрос, — одобряет он, пока его пальцы продвигаются ниже, оттягивают резинку элегантных трусиков: — Какое убожество.

— Ты все равно их разорвешь. Есть разница?

— Я хочу принять душ.

Фон Вейганд сбросил пиджак просто на пол.

— Мне выйти или смотреть? Я готова подождать, — робко интересуюсь, кивая на вновь закрывшийся проход.

— Мы сделаем это вдвоем.

Не решаюсь уточнить, что именно «это», и очень сожалею о своих недавних мыслях. Пусть лучше остается в одежде. Безопаснее и…

Галстук отправляется следом за пиджаком, туда же падает рубашка. Бряцает пряжка ремня…

Прости мою душу грешную. В комнате становится неожиданно душно. Костлявая рука безумия сдавливает горло. В такие моменты я обычно ухожу. Вот вижу трудность, разворачиваюсь и забиваю, пусть другие парятся, а я в сторонке перекурю. Нет, не сдаюсь и не отступаю. Предпочитаю уходить. Это ведь две большие разницы? Но куда, блин, уйдешь из самолета.

Успела забыла, как фон Вейганд выглядит без ничего. Совсем без ничего. Приходится поджать потрескавшиеся губы, покраснеть, отвести взгляд.

Bloody Hell.(Кровавый ад) Иначе не скажешь.

Он легко разрывает мои трусики, пальцы властно проникают внутрь, раскрывают постыдные тайны. От одного его вида мне хочется кончать и кончать. Его присутствие рядом сводит с ума. Увлекает за грань, где нет скучных черно-белых оттенков, где мир окрашен в красное. Кровь и страсть, а холод опасности крадется вдоль позвоночника. Если фон Вейганд создан держать плеть, то я создана стоять перед ним на коленях.

Думаете, не осознаю, это до чертиков не нормально?