Глава 3.3

Миллиардеры тоже делают это. Возможно, даже больше и чаще, чем остальные люди. Целыми днями напролет, иногда ночами, в самых разных позах — на кровати, за столом, в ванной комнате и на балконе, в гостиной и в столовой, в роскошных авто и на борту частных самолетов. Если честно, практически везде, в любое время суток они, не останавливаясь ни на миг, работают.

Да, работают. А вы о чем подумали?

Бытует миф, что богачи заняты только выстраиванием громадных особняков, коллекционированием дорогущих яхт, модных машинок, выпущенных ограниченным тиражом, или совсем раритетных, скупка картин стоимостью в сто и более лямов, а по мелочи — яиц Фаберже, бриллиантов, рубинов, изумрудов, etc.

Обидно, досадно, однако это не миф, а жестокая реальность. Ко всем вышеперечисленным опциям приходится добавить скучную и бесполезную работу. Ну, это только для того, чтобы было на что выстраивать, коллекционировать и скупать. В остальном все функционирует по старой схеме — чем старше (влиятельнее) дети, тем дороже (круче) их игрушки.

Итак, холодными декабрьскими вечерами фон Вейганд трудился за ноутбуком и телефонами на благо нашего обоюдного процветания, пока я мирно дремала на поводке у его ног.

Конечно, гоню.

Че, порядочному человеку уже и пошутить нельзя? Если бы не мое неистребимое, пусть и больное, чувство юмора, давно бы веревку мылом мылила. Буквально.

Я полностью оккупировала комнату фон Вейганда. Знай наших! Вещи потихоньку перетащила, он и опомниться не успел, как моя зубная щетка поселилась в непосредственной близости от его. Многозначительно хмыкнул, тем не менее, возражать не стал.

Господин Валленберг нагло трепался по мобильному на всех доступных языках и сосредоточенно пялился в экран ноута. Было совершенно наплевать, о чем он говорит и что конкретно делает, лишь бы не останавливался. От одного его вида мой бедный мозг испытывал мультиоргазм, и я больше не мечтала излечиться от пагубной зависимости.

Наша близость усилилась, ощущалась безотчетно, читалась в расширенных зрачках, мимолетных движениях и выразительном молчании, когда слова излишни.

Мои права вернули с приятными дополнениями. Все те же выезды в город, но список разрешенных мест значительно расширен, время на посещение салона красоты и шоппинг-центров продлено, выдана веб-камера для более приятного общения с родителями.

Мне позволили осмотреть особняк в полном объеме, чем я с радостью воспользовалась.

Должно же тут быть что-то интересное помимо парочки комнат, атмосферной камеры пыток, зимнего сада для релакса, бального зала и кухни. Ладно, данные места навевают приятные воспоминания, поэтому нельзя недооценивать их очевидную прелесть, но все же хочется свежих впечатлений.

С рвением, достойным Колумба, я бросилась на поиски новых горизонтов и обнаружила роскошный кинозал. Ну, как кинозал? Так, рядовая комнатушка размером с пару-тройку скромных квартир каких-нибудь честных депутатов, чьи руки ничего не крали.

Стены выкрашены в темно-бордовый, пол устлан черным ковровым покрытием, кожаные диваны цвета спелой вишни выставлены полукругом прямо перед гигантским экраном. Тут тебе и 3D, и все, что душе угодно.

У меня вошло в привычку при полном боевом параде, если конкретно — в изысканном вечернем платье, с макияжем и прической, совершать захватнический набег на кухню и вооружившись съестными припасами просматривать новые серии любимого сериала. Разумеется, без Кудрявого началось унылое говно, однако на большом экране даже оно сойдет за бодрую какаш… конфетку. Я хотела сказать именно «конфетку».

— Вы хорошо себя чувствуете? — осторожно спрашивает Андрей, перехватив меня у двери кинозала.

— Вашими молитвами, — лучезарно улыбаюсь.

— Это же не еда, — неверующим взглядом изучает тележку с продуктами. — Чипсы, шоколадная паста, пирожные… вы это сразу будете есть?

— У нас снова запрет на нормальное питание? — сразу напрягаюсь и хватаю эклер, едва удержавшись, чтобы не прижать самое дорогое к сердцу.

— Нет, но такими темпами вы загубите свой желудок. Слуги ежедневно готовят прекрасный…

— Андрей, не нагоняйте тоску, — беру кусочек колбасы, кладу на пирожное и с наслаждением кусаю: — Надо позволять себе маленькие слабости… разгрузочные… эм, загрузочные дни!

— Давно у вас такая слабость появилась? — настороженно интересуется он.

— С детства, — умудряюсь весьма разборчиво пробурчать ответ, дожевывая импровизированный бутерброд.

Андрей недоверчиво хмурится, внимательно изучая мою фигуру. Видимо, прикидывает, как с подобными вкусовыми пристрастиями я умудрилась не разъесться до необъятных габаритов.

— Кстати, почему у нас нет соленых огурцов? Совсем никаких солений нет. Это возмутительно! — со знанием дела киваю головой, а после непродолжительных размышлений добавляю: — Хотя к черту соленья, где черная икра? Мы, что, бомжи какие?

— Я распоряжусь на счет икры, — обещает сутенер, не сводя с меня сосредоточенного взгляда.

— И ананас хочу, включите в список.

Как говорится, куй железо, пока горячо.

— Непременно. Если позволите, хотел бы порекомендовать вам этот сериал, — он кладет желтый конверт рядом с чипсами. — Посмотрите прямо сейчас. Не уверен, что вам понравится сюжет, поэтому сразу советую воспринимать происходящее максимально спокойно, с долей отстраненности. Господин Валленберг скоро к вам присоединится.

Дурное предчувствие заворочалось под ребрами в преддверии неминуемого подвоха.

Мне стало не по себе.

Нет, не так. Мне стало немножко неприятно.

Вообще, мне по жизни часто становилось немножко неприятно.

Например, на защите.

— Пять минут позора и вы с дипломом. Будет не больно, — обещал куратор, толкая подопытную студентку в аквариум с белыми акулами, тьфу, в аудиторию приемной комиссии.

Или когда мой одногруппник Ярослав, желая прослыть опытным любовником, публично описал под какой музыкальный трек и сколькими пальцами штурмовал запасные ножны своей боевой подруги в разгар бурного полового акта. Прости Candy Dulfer — Lily was here, пришлось удалить тебя из плей-листа.

Или когда Леонид…

А, впрочем, не важно. Дипломы, задницы и даже мой бывший никогда не сравнятся с теми ощущениями, которые организованной толпой последовали дальше.

Закатываю тележку в кинозал, разрываю конверт и безотрывно всматриваюсь в DVD-диск, самый обычный, с простой подписью, выполненной черным маркером, лаконичной и наталкивающей на ворох мыслей разного калибра.

— Анна, — читаю вслух, как будто ожидаю, что по мановению волшебной палочки надпись изменится или возникнут дополнительные строки, описание сюжета.

Включаю проигрыватель, вставляю диск, немеющими пальцами нажимаю кнопку на пульте, и опускаюсь на диван.

Первая серия снята на одну камеру. Качество не слишком хорошее, явно заметна зернистость. Перед нами хорошо обставленный кабинет, можно рассмотреть поверхность стола, кресло напротив, диванчики по обе стороны, картины и полочки с разными папками, но взгляд первым делом упирается в дверь, которая прямо по курсу.

Вкрадчивый стук и ответное «Проходите», сказанное приятным баритоном. Только сейчас замечаю мужские руки на поверхности стола, они оживают, начинают перебирать бумаги, самого человека не видно, остался за пределами кадра.

— Добрый день, вы меня вызывали, — говорит моя подруга Анна, возникшая на пороге.

Волосы уложены в аккуратную прическу, на лице минимум косметики и очки (скорее всего, для имиджа, ведь у нее никогда не было проблем со зрением), фигура упакована в строгий деловой костюм.

Начало разговора постепенно нагоняет на меня тоску, обмен любезностями, выяснение общих рабочих вопросов. Попутно узнаю, что Анна работает в отделении той самой немецкой компании, что подарила мне романтичного шефа-монтажника, причем филиал находится в России. Значит, туда она убралась без объяснения причин и слезливых прощаний.

Мужчина-руководитель явно большая шишка, заметно по тону его голоса, по содержанию фраз и постановке вопросов. Анна явно переживает, недоумевает, почему рядовую сотрудницу вызвали в кабинет такого важного человека. Признаюсь, мы недоумеваем вместе, пока он не говорит:

— Что вы знаете о мистере фон Вейганде?

Сжимаю пульт от проигрывателя так крепко, что пальцам становится больно, но я не обращаю внимания.

— Мистер фон Вейганд работал с нами, на заводе, он выполнял обязанности…

— Анна, я поставлю вопрос иначе, — мягко прерывает ее мужчина. — Что рассказал вам мистер Ригерт?

— Не вполне понимаю, — осторожно произносит моя подруга, но ее чувства выдает стремительно бледнеющие лицо, хоть в остальном она безупречна.

— Вы же умная девушка, ценный сотрудник нашей компании, о котором я получил только положительные отзывы. Я надеялся на гораздо большее понимание с вашей стороны. Не тревожьтесь понапрасну. Мне и без того все известно. Мистер Ригерт помог вам устроиться сюда, так? Лично просил, оказывал содействие… наверное, вы не хотите подставлять его под удар?

Пауза. Анна отчаянно пытается собраться с мыслями, наконец, выдает не слишком связное:

— Я не знаю, могу ли… да, он помог… но… понимаете…

Ее голос дрожит, видно, что ей чертовски неудобно сидеть под прицелом у начальства, она мечтает выбраться из однозначно невыгодного положения, однако понятия не имеет как это сделать.

— Хотите воды? Кофе или чай? — предлагает мужчина и добавляет: — Не бойтесь, Анна, вам не угрожает ничего серьезного.

Догадываюсь, о чем она думает — «совсем ничего» или «ничего серьезного». Тем временем, он связывается с секретаршей и отдает распоряжения, снова завязывает непринужденный разговор ни о чем, продолжает только после того, как моя подруга успокаивается и дегустирует чашечку кофе.

— Что конкретно вам рассказывал мистер Ригерт?

— Что они проверяют заводы, — капитулирует Анна. — Тайно получают важную информацию о реальном положении дел на предприятии, а это… не совсем законно. Об этом даже не все сотрудники компании знают, а те, кто знают, подписывают специальные бумаги о неразглашении. Все, больше ничего не знаю.

Бинго. Просто таки джек-пот. Сериал становится все интереснее.

— Разумеется, основная сфера деятельности нашей компании — это разработка и установка нового оборудования, — вносит больше ясности руководитель. — Далеко не каждый сотрудник знает о втором направлении. Проверка предприятий по всему миру. Для этого у нас имеется особый штат, именно туда входили мистер фон Вейганд и мистер Ригерт.

Он рассказывает намного больше. О том, кому такая информация нужна, как ее используют и за сколько продают. Приводит факты, случаи, широко освещенные в прессе, делится секретами.

Уверена, и мне, и Анне абсолютно ясно одно — ситуация паршивая. Такими познаниями не сыплют ради красного словца, за них и убить можно. Чем больше всплывает на поверхность, тем страшнее становится.

— Нам пришлось навсегда прекратить сотрудничество с мистером Ригертом, — подводит знаменательную черту приятный баритон. — За нарушение конфиденциальности.

Моя подруга не в силах сдержать нервного кашля, снова берется за чашку, но та выскальзывает из дрожащих пальцев и, судя по звуку, разбивается вдребезги.

— Успокойтесь, Анна, — произносится с долей недоумения и насмешки. — Это же не боевик про русскую мафию. Мы действуем исключительно в рамках закона. Когда я сказал о прекращении сотрудничества, то имел в виду, что мистер Ригерт больше у нас не работает. Впрочем, с той рекомендацией, которую он получил, вряд ли сумеет найти должность в другой компании. По крайней мере, на территории Европы.

А далее следует заманчивое предложение. Из тех, на которые не отвечают отказом.

— Мы могли бы предложить вам должность в головном офисе, в Германии. С вашим уровнем немецкого это вполне реально. Сами понимаете, другой уровень зарплаты, — завлекает руководитель, щедро сдабривая речь цветистыми эпитетами о бонусах и приятных приложениях, широких перспективах карьерного роста.

Успеваю внутренне успокоиться вместе с Анной.

— Есть только одно условие, — приходит черед для ложки дегтя. — Необходимо подтвердить некую информацию о вашей подруге Лоре Подольской.

— Какую? — удивление автоматически вырывается наружу.

— Я дам вам подробные указания после подписания соответствующего договора о неразглашении, — раздается уклончивый ответ. — Понимаю, нужно время на раздумья, вопрос серьезный.

— Нет, почему же, — тихо произносит Анна, помедлив несколько секунд.

И мое горло режут тупым ножом.

— Я согласна.

Нажимаю на паузу. Физически невозможно дышать, внутренности обдает кипятком. Закрываю глаза, пробую успокоиться, хоть немного прийти в себя.

Мне давно известно, что подруга удачно продалась и услужливо плела моим родителям сказки Венского леса. Но знать и видеть — абсолютно разные вещи.

Последующие серии не менее захватывающие. Пусть качество съемки не голливудское, а камера одна, мне вполне хватает спецэффектов.

— … Родители Лоры считают, что она пропала без вести, — знакомый баритон повествует о подробностях.

— А она? — сдержанный вопрос.

— Не думаю, что вы когда-нибудь встретитесь вновь, — обтекаемая реплика с недвусмысленным намеком.

— Понятно, — коротко и ясно. — Что именно я должна им сказать?…

Больше не останавливаю ход событий, просматриваю до самого конца, кадр за кадром, пытаюсь найти оправдание и не нахожу. Ищу не для Анны, для себя, собственного понимания, хотя бы малейшего.

Способна принять страх потерять работу, навредить семье, лишиться жизни. Способна уразуметь желание карьерного роста и личной выгоды. Глупо отказываться или рисковать.

Но до слез пронимает равнодушие. Быстрое согласие, похвальная инициативность. Не замечаю ни капли сомнений, никаких отголосков раскаяния. Даже секундных колебаний нет.

Черт побери, когда режешь чужую глотку, то имей совесть, огорчись, а?!

Вижу, как Анна продвигает идею об участии в проекте своей мамы. Пусть звонит моим близким, подтверждает легенду.

— Для правдоподобности, — смотрит в скрытую камеру широко распахнутыми, невинными глазами.

Смотрит прямо на меня, и тошнота невольно подкатывает к горлу.

— Да, все очень хорошо! С Лорой все отлично! Да… не волнуйтесь, — радостно щебечет в трубку, на ее счастливом лице не возникает ни единой мрачной тени.

А зачем волноваться? Германия, головной офис, новая работа, квартира — головокружительный успех. Похоже, муки совести спрятаны столь далеко, что и не докопаться. Если они, вообще, есть.

Трудно сказать, как долго сижу на диване, не сводя глаз с экрана, застывшего чернильно-черным саваном. Все еще надеюсь получить озарение, простить и отпустить. Не готова к той слепящей ярости, что поднимается со дна души, затрудняя дыхание, закручивая бездонную воронку в районе солнечного сплетения.

«Shit happens, — резонно заключает внутренний голос и выполняет политкорректный перевод: — Забей».

Горячие пальцы ложатся на мои плечи, медленно обводят контур, стягивая тонкие бретельки вечернего платья.

— Жизненная история, — говорит фон Вейганд.

— Не спорю, — едва шевелю губами.

— Эта компания принадлежит мне… хм, опосредованным образом. Иногда сами о своих же заводах данные собираем. Но, кажется, я не упоминал, про заводы в собственности Валленбергов?

Он стоит сзади, но, даже не поворачиваясь, абсолютно уверена, полные губы змеятся в улыбке.

— Нет, не упоминал, — отвечаю все так же тихо.

— Я могу сделать с Анной все, что угодно, — он наклоняется, вдыхает аромат моих волос, и намеренно растягивая слова уточняет: — Все, что тебе угодно. Выбирай.

Всё…

Отдается эхом в ушах, обдает тело раскаленной волной дрожи, заставляет пальцы на ногах поджиматься. Возбуждает и страшит, будоражит и отталкивает. Безумным вихрем эмоций врывается в самую суть, пробирается к нутру, приближает на край пропасти.

Подвластно абсолютно всё. Любая игра, изысканная мерзость, коварный план. Развлекайся в свое удовольствие, поддайся естественному инстинкту, закономерной реакции хищника. Прояви изощренную фантазию, изгаляйся сколько душе угодно, вынуди страдать. Познай сладость вседозволенности, не задумываясь о последствиях.

Чужая жизнь в твоих руках. Власть вершить судьбу — жестоко мстить и милосердно прощать, покарать и отпустить грехи. Догнать, растерзать, поставить на колени. Унизить и уничтожить. Разрушить, не оставив камня на камне, сделать так, чтобы враг проклял день своего появления на свет.

Больше чем искушение. Настоящее испытание. Не просто проверка, гораздо серьезнее, вглубь от поверхности, сквозь магму к земному ядру.

— Пытаешься вызвать ненависть к ней, — слова звучат еле слышно, практически неразличимо в гнетущей тишине кинозала.

— Нет, — пальцы фон Вейганда чертят узоры на обнаженных плечах, ласкают, обводят, легонько сжимают. — Мне бы очень этого не хотелось.

— Тогда что? — вопрос пропитывают истеричные нотки.

Он чувствует мое напряжение на грани срыва, наслаждается очередным силовым перевесом, упивается превосходством. Начинает новую игру, с заведомо предрешенным исходом, ведь победитель в наших сражениях остается неизменным.

— Ненависть — слишком сильное чувство, — ироничная усмешка будоражит и без того искрящиеся напряжением нервы. — Слишком сильные чувства мешают трезво анализировать происходящее.

Ни ангел, ни бес. Дьявол за моей спиной.

— Ты подстроил всю ситуацию, — устало вздыхаю, не собираюсь пасовать, раскрываю карты. — Принудил, подкупил, соблазнил положением и деньгами. Понятно, удар в спину… вот только нож дал ты.

— Наивная, — ладони скользят ниже, пробираются под тонкую ткань вечернего платья, сжимают грудь, заставляя приглушенно всхлипнуть. — Правда считаешь, что Анна была твоей подругой? Что плохой Валленберг заманил ее в ловушку заманчивой должностью?

Не знаю.

Клянусь, ничего не знаю и не понимаю. В его руках отказываюсь соображать, подпадаю под магнетический эффект высоковольтных прикосновений. Эти ласки оставляют сквозные ранения на грешном теле.

— Нож можно вручить любому человеку, но не каждый пустит оружие в дело, — горячее дыхание обжигает шею, вынуждает трепетать. — Некоторые мечтают ударить больнее, однако им не всегда предоставляется удачная возможность.

— Глупости, — пробую отстраниться, сбросить порочные путы.

Пальцы фон Вейганда лишь сильнее впиваются в грудь. Спокойный, нарочито равнодушный тон щекочет нервы, стальным лезвием движется по покрытой испариной коже, вкушая момент с убийственной неторопливостью:

— Анна часто жаловалась вашему начальнику. Говорила, что ты совсем не справляешься с работой, что многие иностранцы очень недовольны твоим знанием терминологии, поскольку ты постоянно допускаешь ошибки в переводе. Она приводила конкретные примеры, просила обратить пристальное внимание и добавляла, что ей очень неудобно такое сообщать о подруге, но работа есть работа. Личные симпатии нельзя учитывать. Ты с трудом ориентируешься в ключевых понятиях, создаешь на производстве опасные ситуации. Подобную халатность необходимо пресечь.

Отказываюсь верить. Невозможно и необъяснимо, не поддается здравому смыслу. Почему, зачем — сотни дурацких вопросов в голове, а с дрожащих губ пораженным возгласом срывается самый банальный:

— Что?! — тщетно пытаюсь переварить полученную информацию, дыхание сбивается, воздуха не хватает, легкие обжигает кислотой: — Зачем ей нести такую чушь? Нет никакого смысла выдумывать… бред… и… откуда ты можешь знать?!

— Редко афиширую количество изученных языков, это дает определенные преимущества, не находишь? — следует резонное пояснение, и фон Вейганд продолжает обнажать секреты: — Мне же она подробно рассказывала о твоих отношениях с этим парнем… Леонидом. Что ты сходишь с ума по нему, устраиваешь дома истерики, ведь родители против подобной кандидатуры, хотят найти состоятельного жениха, который бы содержал и полностью обеспечивал всю вашу семью. Между тем, этот парень успел тебя поиметь, как говорится, вдоль и поперек. Ты очень сожалеешь, что у него мало денег, зато лучшего любовника не найти.

— Анна не могла, — хватаюсь за призрачные идеалы, совершенно не уверенная в правоте собственных утверждений, сбивчиво бормочу: — Я не понимаю… зачем?!.. не верю…

— Спорим?

Поняла давно, запомнила надолго: он не лжет. Исказить факты, вывернуть случившееся в неприглядном свете, умолчать о важных вещах, утаить или недоговорить определенную информацию — очень вероятно. Лгать — никогда.

— Она… она вот такое говорила обо мне? Почему ты мне сразу не сказал?

— Я сказал, что ей нельзя доверять, — его губы касаются шеи, покрывают нежную кожу короткими поцелуями в такт биению пульса. — Если бы ты не только слушала, но и слышала меня, было бы гораздо проще.

— «Нельзя доверять» и грязь, вылитая на мою голову, немного разные вещи, — шепчу, с трудом удерживая рвущийся на волю стон разгорающейся страсти.

— Желаешь получить подробности? — звучит неожиданно хрипло, зверство в шелке любимого голоса. — Совершенно не разбираешься в людях, моя девочка. Даже подругу свою не сумела правильно оценить.

Его пальцы скользят по животу, все ниже и ниже, заставляя выгнуться, постепенно стягивая податливую материю платья к бедрам.

— Прекрати, пожалуйста, — умоляю шепотом. — Не сейчас. Прошу, нет.

Фон Вейганд не реагирует, одна рука возвращается к груди, вторая властно ложится туда, где он один имеет право меня касаться. Без шансов на сопротивление, марионетка, распятая его жаром. Покорная кукла для изысканных удовольствий.

— Анна не представляет, где ты и что с тобой происходит, но догадывается — ничего хорошего. Поверь, эта мысль согревает ей душу. Более обеспеченная и успешная подруга всегда раздражала, приводила в бешенство, легко получала лучшее. То, за что ей самой приходилось отчаянно бороться. Зависть толкает людей на страшные поступки. Зависть и тщеславие.

Привычным движением мои волосы намотаны на кулак, рывок заставляет вскрикнуть и послушно откинуть голову назад, встретиться лицом к лицу с тем, кого жажду и страшусь одинаково сильно.

— Кажется, она заигралась. Ее стоит вернуть на место. Справедливо наказать, ведь предательство не прощают. Неужели не хочешь отплатить по достоинству?

Пальцы фон Вейганда отодвигают трусики, проникают в меня глубоко и резко. От столь дерзкого вторжения пробирает до слез. Становится обжигающе больно и невыносимо горячо.

— Могу рассказать, какие еще сплетни она распускала в коллективе, как ваш начальник собирался тебя уволить после очередной особенно удачной лжи, в день пожара. Но это скучно. Гораздо веселее было наблюдать ее заигрывания со мной. Улыбки, взгляды, шутки. Анна умеет манипулировать людьми, хладнокровно добивается поставленных целей. Очень сильная девушка.

Его движения сводят с ума, приходится кусать губы, чтобы не застонать.

— Твоя полная противоположность.

Когда наши взгляды встречаются, по телу проходит разряд электрического тока. Ослепительная вспышка иглой прошивает изнутри. Оглушительный щелчок раздается в помутневшем сознании. Рассеивает туман, открывает полную видимость.

— Странно, почему эта противоположность до сих пор не здесь, — специально отказываюсь маскировать вызов.

Нагло кладу руку поверх его руки там. Где именно? Именно там. Пальцы фон Вейганда неподвижны, зато мои бедра развивают порочный ритм, а припухший рот манит прижаться жадным поцелуем, сминать и подчинять.

— Чего добиваешься? — смело испытываю терпение. — Что именно я должна делать? Требовать кровавой расплаты — увольнения, ссылки на историческую родину, расфасовки по пакетам? Или пригласим ее в нашу игровую комнату? Как на счет попробовать втроем?

Недобрые огоньки вспыхивают в черных глазах, губы кривятся в плотоядной усмешке.

— Наша игровая комната, — медленно произносит фон Вейганд, смакуя каждое слово.

И слишком поздно понимаю, опять перегнула. Горящий взгляд красноречиво отражает все то, что жаждут со мной сотворить. Прямо здесь, не тратя драгоценное время на спуск в подземелья, сорвать остатки одежды, придать игрушке нужное положение и воплотить мечты в реальность. Трахать, пока опять не сорву голос от воплей. Сжимать до синяков и вонзать зубы в трепещущую плоть, оставляя метки, закрепляя власть над собственностью. Рычать нечеловеческим голосом, вынуждая содрогаться от ужаса в стальных объятьях.

— Наша — отлично сказано, — гнев с поразительной быстротой сменяется на милость.

Фон Вейганд любит сюрпризы, его действия практически нельзя предугадать. Он неожиданно отстраняется, сбрасывает мою руку и вкрадчиво повелевает:

— Приведи себя в порядок.

Обходит диван и садится рядом.

— Не стоит принимать поспешных решений, — слегка прищурившись, пристально наблюдает, как я поправляю трусики, натягиваю платье повыше. — Есть возможность поразмыслить, торопиться некуда.

Понимаю, если бы для моего гроба понадобились гвозди, Анна бы с радостью их принесла. Но однозначно отказываюсь принимать участие в рытье ее могилы.

— Уже решила, — медлю и для верности прибавляю: — Не надо с ней ничего делать. Пускай живет.

— Великодушно, — он не скрывает сарказма, явно желает развить тему, однако ограничивается коротким: — Подумай.

Знаю, мне следует отыграться на предательнице по полной программе, в лучших традициях графа Монте-Кристо. Тем более, причины нарастают, словно снежный ком. В памяти возрождаются разрозненные фрагменты — наводящие вопросы умилительного начальника, которым раньше не предавалось значения, выразительные взгляды секретарши, главной собирательницы офисных сплетен. Наконец, поведение самой Анны, главной виновницы торжества, — как она заливисто смеялась и напропалую кокетничала с моим шефом-монтажником, болтала по-немецки, втиралась в доверие, не подозревая, что козыри давно в распоряжении опытного соперника.

Успел собрать детальное досье на мою подругу, не поленился выяснить мотивы и соединить паззлы в цельную картину.

Представляю, как мило хлопая ресницами, Анна вещала фон Вейганду о моих подвигах в кровати Леонида, о корыстолюбивой родне, жаждущей отхватить кусок пожирнее. С тем же выражением лица она охотно лгала о счастливой судьбе блудной подруги, подключала к спектаклю свою мать, не стыдилась и не стеснялась. Скорее всего, искренне наслаждалась процессом. Ведь я заслужила наказание — родилась в более обеспеченной семье, жила в квартире, где на одну комнату больше, была повыше ростом, а в итоге и вовсе получила в любовники породистого двухметрового немца вместо седеющего женатика со скромными внешними данными. Сучка я, дрянь последняя, заслужила сдохнуть. А вот нечего быть счастливой такой. И родители пускай пребывают в неведении, когда спохватятся, поздно будет. Что такого? Сами виноваты, прощелкали дочурку.

Чувствую новый приступ ярости, невольно сжимаю кулаки, усилием воли пытаюсь усмирить зверя, лязгающего слюнявой пастью и жадно скребущего когтями по внутренней стороне ребер, завывающего под мятежным сердцем.

— Обещаю подумать.

Между истерикой и возбуждением трудно мыслить трезво. Все еще жажду ощутить внутри себя не только умелые пальцы, но и нечто большее.

— Отлично.

Фон Вейганд согласно кивает, а потом на правах законного хозяина укладывается на диван. Вытягивается во весь рост — голову кладет мне на колени, ноги — на подлокотник. Принимает по-мальчишески непринужденную позу, вольготно развалившись на спине.

— Умеешь танцевать? — располагающая улыбка абсолютно не сочетается с тем кровожадным оскалом, который он демонстрировал несколько минут назад, будто сорвана с лица другого человека.

— Получается вроде, — отвечаю уклончиво и, прежде чем успеваю себя одернуть, провожу кончиками пальцев по бритой макушке.

Этот мужчина умудряется заполнить пространство целиком и полностью, вызывает безотчетное желание касаться и целовать, ощущать биение сердца и теплоту кожи. Не бывает понятным, рушит представления о статистике и научных фактах, выходит за рамки стандартных примеров.

Следует поразмыслить об Анне, сплетнях и предательстве, вновь огорчиться или разъяриться, тем не менее, шквал разношерстных эмоций благополучно отправлен к черту. Мысли растворяются, уступая место инстинктам. Убеждения и принципы еще никуда не делись, но запреты рушатся, открывая путь, не отягощенный нормами моральности.

Не могу отвести взгляда от фон Вейганда, не в силах прогнать идиотскую улыбку с лица, бесцеремонно рассматриваю его тело, скрытое под очередным идеальным костюмом.

— Что на счет Венского вальса? — он делает вид, будто не замечает повышенного интереса к своей персоне, игриво трется щекой о мой живот, не выпускает из-под прицела пытливых глаз.

— Первый раз слышу, — невольно вздрагиваю, возвращаясь к реальности.

— Придется ознакомиться подробнее, у меня есть особый подарок, — запускает руку в потайной карман пиджака.

— Кажется, Рождество через неделю.

Мучительно хочется сорвать с него все эти обличья, обнажить истину, какой бы она ни была. Разорвать нескончаемый поток испытаний, пробить проклятую стену, вырезать вход по живому. Любыми путями, лишь бы позволил познать себя. Настоящего.

— Верно, это тоже ровно через неделю, как раз на Рождество.

Он протягивает мне небольшого размера продолговатый футляр с причудливым рельефом, скорее всего из бронзы, хотя черт его поймет, не разбираюсь в металлах. Долго рассматриваю штуковину, верчу, стучу по ней, тщетно пробую открыть. Наконец, фон Вейганд не выдерживает, смеется, накрывает мои пальцы своими, направляя, нажимает сбоку и легко раскручивает футляр:

— Очень просто.

— Спасибо, — недовольно хмурюсь, выуживаю на свет старинный свиток.

Полумрак мешает прочесть текст, долго вглядываюсь в строчки, однако изящные каракули с множественными завитками не становятся понятнее. Обилие «c'est», которые все же удается вычленить из общей бессмыслицы, напоминают французское "C'est la vie" (Такова жизнь). По сути, единственную известную мне фразу на языке любви.

— Не понимаю ни слова, — решаю не скрывать праведного раздражения и ядовитым тоном подвожу итог: — Издеваешься.

— Проверяю. Не злись, meine Kleine (моя маленькая) — озорной блеск в его глазах обезоруживает. — Нас приглашают на Рождественский бал-маскарад. Место действия Франция, замок на Луаре.

— Шинон? Шенонсо? Хм… Шамбор? — мгновенно оживляюсь. — Стоп! Наверное, Валансэ? Давай остановимся между Шамбором и Валансэ. Нормальные варианты. Всегда мечтала осквернить какой-нибудь музей непристойностями… хотя это совсем не то, о чем ты подумал, я…

— Руж, — мягко улыбается он, забирает свиток и прячет обратно в футляр.

— Что?

До меня редко доходит с первого раза.

Честно признаться, почти никогда с первого раза не доходит.

— Замок Руж, — произносит нарочито медленно. — Если перевести, получится «Красный замок».

— Типа Мулен Руж только без мельницы и канкана?

Конечно, уточнение совершенно идиотское, но фон Вейганду нравится.

— Типа, — насмешливо передразнивает мою интонацию. — Не знаю, что у них вместо мельницы, а вместо канкана будет вальс, который придется освоить в совершенстве.

— Осталась неделя! — пораженно восклицаю в ответ. — Нельзя научиться за такой короткий срок.

— Преподаватель придет завтра, — он берет меня за руку, едва касаясь пальцами, ласкает ладонь, осторожно проводит по очертаниям шрама.

Сердце замирает от непрошенных воспоминаний, по телу разливается волна мелкой дрожи. Предательская зависимость фиксирует не хуже наручников. Пагубная привязанность, вошедшая в плоть и кровь, отбирает остатки самообладания.

— Но если я не смогу научиться, — чудом удается говорить ровно и спокойно, не срываясь на сбивчивое шептание: — Всякое бывает, пластика — еще куда ни шло, зато с движениями точно напутаю и отдавлю партнеру ноги. Стыд и позор, но в танцах я голосую за современные ритмы, клубнячок какой-нибудь осилю запросто. Знаешь эту старую шутку про «девушка вас током бьет или…»

— Сможешь, — фон Вейганд прерывает компрометирующие откровения, и прижимает ладонь к губам, обжигая нежную кожу горячим дыханием.

— Давай предположим чисто гипотетически, исключительно в целях эксперимента, вот просто как взрослые и адекватные люди допустим, что случаются разные непредвиденные обстоятельства, которые мы не способны контролировать и…

— Сможешь, — уверенно повторяет он.

Резко поднимается с дивана, крепко обхватывает меня за плечи, рывком принуждает встать.

— Научишься, — собирает волосы в пучок, тянет в сторону, вынуждая наклонить голову на бок, а потом прижимается губами к напрягшейся шее.

Рано или поздно черта уютной нормальности оказывается далеко позади. Миг безопасного возвращения давно утрачен. Животный ужас теперь не парализует, а оттеняет эмоции, словно пикантная приправа к изощренным развлечениям. Повышает градус, прибавляет жару, пробуждает скрытую силу.

— Ты не понимаешь, — набираю больше воздуха в легкие, собираюсь держать очередную речь в защиту собственных интересов, однако не успеваю и рта раскрыть.

— Нет, это ты не понимаешь.

Стальные ноты в его голосе настораживают, а пальцы с обманчивой мягкостью скользят по дрожащим плечам, будто случайно цепляют тонкие бретельки, а в следующий миг грубо срывают платье вниз, обнажают одним четким движением.

Не кричу, даже не вздрагиваю, лишь расширенные зрачки выдают мои чувства.

Опасность жалит и заводит. Манит коснуться тонкого льда, скрывающего всполохи адского пламени, позволить тьме проникнуть глубже, заполнить разум окончательно и бесповоротно. Влечет туда, где унылое «хорошо» и скучное «плохо» теряются на контрасте с надрывным экстазом.

— Затанцуешь лучше всех. Выхода у тебя нет. Других вариантов тоже нет, — хрипло и отрывисто, прямо мне в ухо. — Будешь делать все, что прикажу.

Выдержав паузу, невинно улыбаюсь, чуть выпятив губки, наигранно хлопаю ресницами:

— Заставь, если не боишься.

Наверное, мы оба прекрасно понимаем, что накануне знаменательного бала ценную вещь портить не станут, максимум припугнут для острастки.

Ну и совсем беззаботно добавлю: ради некоторых наказаний хочешь оставаться преступником вечно.