Глава 3.4

Внутри сжалась тугая пружина. Неприятный холодок не отпускал ни на миг, противно сосало под ложечкой. Удручающе стабильная тяжесть обосновалась в районе солнечного сплетения, томила душу без перерывов на обед, строго по графику.

Вообще, на моем веку случалось много тугих пружин feat(при участии) холодка, а под ложечкой посасывало с завидной регулярностью.

Но всякий раз приходил момент облегчения, полнейшего расслабления и безмятежности, когда я могла свободно вздохнуть, гордо распрямить спину и поймать приход от собственной невъ*бенности.

Всякий раз, кроме этого, самого последнего, last but not least (последнего по счету, но не по важности) раза.

Проблема заключалась не в Анне. Не в ядовитых сплетнях или коварном предательстве, даже не в самой теме дружбы. И не в том, что фон Вейганд опять уехал в неизвестном направлении, нагло оставил меня под контролем ненавистного сутенера-зануды. И уж точно не в муштровке этикетом или в многочасовых танцевальных уроках.

Было нечто такое, чего я не могла объяснить словами, не решалась четко выделить из потока пестрых эмоций. Но сие нечто невероятно мешало, путало мысли, отбирало привычную веселость и неиссякаемый оптимизм.

Скользкие щупальца невидимого спрута оплетали сердце все туже, все плотнее, замедляя ритм, настраивая под себя. Следуя по пятам неотступной тенью, не покидали спектр ощущений ни на миг.

Мои шутки горчили, в моей улыбке сквозила фальшь.

Дни покрыли тучи, а ночи… no night is too long (ни одна ночь не станет долгой).

Изматывающие тренировки в бальном зале. Бесконечные лекции о правилах хорошего тона. Полнейшее отсутствие сна. Снова и снова, плетусь отработанным шагом, выписываю порочный круг.

Одинокая марионетка мечется из стороны в сторону на широкой кровати, сминает под собой простыни. Вглядываясь в темноту, пытается понять причину навязчивых состояний. Проанализировать и вывести закономерный ответ, который знать совсем не хочется, тем не менее, приходится искать. На автомате, на уровне инстинкта.

Тело мечтает отключиться, а разум не позволяет. Добро пожаловать, бессонница.

— Господи, что же это, — шепчу сбивчиво, едва шевелю губами.

Распахиваю окно в спальне настежь, отчаянно хватаюсь за хрупкую иллюзию покоя, витающую в морозном воздухе. Не обращаю внимания на холод, самоубийственно впитываю его, тщетно надеясь отвлечься, остыть, избавиться от… от чего?! Кома в горле, тяжести под сердцем, проклятой пружины, сдавившей внутренности.

Пока не пойму, не сумею двигаться дальше.

Наплевав на христиански истины о всепрощении, я мечтаю расплатиться со всем миром в целом и отдельными должниками в частности. Представляю разные живописные картины. В основном — кадры популярных голливудских слэшеров. Душевного кино, где неубиваемый психопат гоняется за невинными жертвами, вооружившись арсеналом из бензопил/колунов/лезвий/дробовиков и прочих незаменимых предметов в домашнем хозяйстве.

Однако дело и не в мести. Абсолютно нет.

Не в сладких раздумьях о пьянящих прелестях возмездия. Не в том, чтобы поймать и уничтожить, повинуясь естественным потребностям организма. И даже не в том, чтобы оправдать ожидания фон Вейганда.

Впрочем, трудно определить конечную цель моего жестокого хозяина — погрузить любимую игрушку во мрак или, наоборот, позволить ей перевести самого себя на сторону света.

Что истинно?

Что ложно?

В чем боюсь признаться, нещадно терзая подсознание?

Всему свое время.

Разгадка придет, когда перестанешь ждать. Придет и перевернет твой мир, взорвет Вселенную неожиданным откровением, обратится новым чудом света.

Теперь остается только плыть по течению, играть в бодрячка и не нарываться на свежую порцию неприятностей. Нелегко, но все же попытаемся осилить.

***

— Это очень серьезное мероприятие, — говорит Андрей.

И я вздрагиваю.

— Самое серьезное из всех серьезных мероприятий, которые вы успели повидать за свою никчемную и бесполезную жизнь, — говорит Андрей.

И я невольно отступаю назад, прислоняюсь к стене в безотчетном поиске защиты.

— Это мероприятие настолько серьезное, что люди готовятся к нему годами. Причем не простые люди, а настоящая элита. Высшее сословие. Верхушка айсберга, управляющего целым миром. Сливки общества. Даже они продумывают мельчайшие детали, искреннее переживают и волнуются, — говорит Андрей.

И я понимаю, что некоторые повторы совершенно не влияют на изначальное восприятие.

— Манеры-шманеры, — фыркаю и пожимаю плечами, сбрасываю маску напускного страха, нахально ухмыляюсь. — Подумаешь, великая важность. Плавали, знаем. Между прочим, у меня тренировка начинается, попрошу освободить помещение.

Сутенер посылает убийственный взгляд в сторону преподавателя танцев, некстати замаячившего на пороге бального зала.

— Have a cup of coffee, (Выпей кофе) — холодно бросает он, считая проблему решенной.

Однако инструктор не ведется, беззаботно приближается к нам и радостно демонстрирует дежурный оскал во все тридцать два идеальных зуба.

— I don’t drink coffee, (Я не пью кофе) — светится от счастья.

Призер каких-то очень важных чемпионатов, истинный мастер своего дела, способный научить вальсу не то что обезьяну, а даже меня. А еще очень симпатичный мужчинка, подтянутый и прокаченный, приятно посмотреть, доставляет неиллюзорно.

Разумеется, Андрей не намерен сдаваться.

— Then go and drink what you drink, (Тогда и выпей то, что пьешь) — таким голосом обычно обещают медленную и мучительную смерть, а продолжение оказывается не менее угрожающим: — I’ll call you later. (Я позову тебя позже)

Мужчинка трезво оценивает обстановку, расплывается в подобострастном «о’кей» и ретируется к выходу. Отдам должное его оскалу. Не меркнет ни на ватт, закален на международных чемпионатах и, видимо, приклеен намертво.

— Ох, Андрей, сколько можно, каждый день одно и то же по сто раз, — делаю реверанс со всей доступной грациозностью. — Вот! Очень круто умею. А то заладили словно попугай «важное», «серьезное»… и без того ясна ответственность момента.

— Сядьте, — сурово молвит сутенер, указывая на стул.

Подчиняюсь, скорчив кислую мину.

— Понимаю ваше беспокойство, господин наставник. Да, в местах не столь отдаленных, там, где прошло мое детство, а отрочество и юность безвозвратно канули в Лету… Короче говоря, на ра-йо-не, — в гопницкой манере растягиваю последнее слово, с наслаждением наблюдая, как сутенера передергивает, и не противлюсь искушению повторить: — Так вот, у нас на ра-йо-не даже за выброшенный в урну мусор можно было прослыть вшивым интеллигентом. Но теперь вы меня облагородили, подарили новый мир и…

Андрей присаживается на соседний стул, резко пресекает поток спонтанного красноречия коротким:

— Хватит.

— Хорошо, только не нервничайте, — не собираюсь отступать. — Давайте снова пробежимся по моей фальшивой биографии, потом повторим вилки с ложками, отточим навыки для основных стоек в свете… прямо как на выставке собак, да? Принять стойку, кому говорю!

— Лора, осталось два дня, даже меньше, полтора, — устало произносит Андрей, смахивает пот со лба и приставляет револьвер к своему виску.

Ладно, перегнула. Хотя хотелось бы. Почему хоть одна моя мечта не может исполниться нормально?! Все еще ненавижу сутенера-зануду, поскольку ни на миг не сомневаюсь в организованной им подставе.

— Лора, осталось два дня, даже меньше, полтора, — он строго грозит пальчиком и устало вздыхает: — Вы не сознаете ответственность в полной мере, несмотря на все мои замечания.

О, да. Если кратко резюмировать все напетые им ужасы, торжество по случаю дня рождения фон Вейганда было утренником в детском саду, где все сплошь зайчики и снежинки. А Рождественский бал-маскарад в замке Руж — судный день, прием у Воланда, не иначе.

— Поняла, — лениво отмахиваюсь. — Билдербергская конференция отдыхает, все гораздо секретнее, серьезнее и важнее.

В глазах Андрея мелькает странная тень, которую легко заметить, но трудно классифицировать правильно. Впрочем, не придаю этому особого значения, спокойно следую дальше:

— Было бы совсем неплохо увидеть мой маскарадный костюм или хотя бы узнать, в роли кого выступаю. Или все настолько страшно, что нельзя показать раньше времени? Еще было бы неплохо поплясать с господином бароном для тренировки. Мне же танцевать именно с ним, не с инструктором. Опозоримся — как пить дать. Ни разу не вальсировали вместе. Надо пристреляться, почувствовать партнера, настроиться с ним на единый ритм.

Тут осекаюсь, ведь мысли уносятся далеко от вальса, и гнетущая тяжесть в груди слегка отпускает, перебивается тягучим возбуждением.

Почему даже на расстоянии фон Вейганд умудряется превращать меня в озабоченную нимфоманку? Его вина целиком и полностью. Да, да, да! Здесь не обнаружится ни капли моей ответственности.

— Вам известно что-либо о человеке по имени Кристофер Дитц? — спрашивает сутенер.

Напрягаю мозг, однако бедняга отказывается сотрудничать.

— Он владелец замка и организатор бала, на который вы приглашены. Очень влиятельный и более чем просто состоятельный человек. Сотрудничество с ним может принести весомую выгоду, а немилость равноценна банкротству. Дитц — специфическая личность, его боятся и уважают, пытаются добиться расположения и просят совета. Вам трудно представить к какому именно кругу он принадлежит, но, поверьте, приблизиться туда мечтают многие. Все равно, что поцеловать руку королю. Тем более, Дитц никогда прежде не приглашал Валленбергов. Это происходит впервые.

Краски стремительно сгущаются.

— Вы не имеете права на ошибку. Здесь не будет поддержки ни со стороны господина Валленберга, поскольку он не сумеет держать вас под руку вечно, ни с моей стороны, поскольку чужим слугам там делать нечего. Замок прекрасно охраняется, туда не пускают посторонних, даже если эти посторонние ваши личные телохранители. Вас никто не подстрахует, рассчитывайте только на себя, на те знания, которые мне с трудом удалось вложить в…

— Звучит совсем не по-французски, — задумчиво бормочу я.

— О чем вы? — мгновенно настораживается Андрей.

— О его фамилии. Дитц — абсолютно не похоже на французское.

Сутенеру хочется ругнуться, но отчаянное усилие воли сдерживает внутренний порыв.

— Он голландец, — цедит сквозь зубы и, наконец, решает прочесть предсказуемую лекцию: — Почему бы вам не прекратить цирк? Сосредоточьтесь на том, что действительно нужно. Перестаньте скрываться за сомнительным юмором и этими дурацкими вопросами. Что с вами происходит? Неужели совершенно отказываетесь принимать реальность?

Пожалуй, не в бровь, а в глаз. Сухо и по делу. Тем не менее, легких побед противнику не светит, не ожидается на его улице праздника.

— Я прекрасно принимаю реальность. Если захочу, будете мне ананас очищать и смазывать сверху черной икрой, коллекцию китайских ваз посреди ночи раздобудете, арию исполните при необходимости, сальто-мортале научитесь делать и огонь глотать, на коленях ползти будете и прощение вымаливать. Да, хозяин вас защищает… пока защищает, а там посмотрим. Я вам записку прощать не собираюсь. В доверие и дружбу играть не стану. Обещаю, придет день, когда вы позавидуете мертвым, — произношу ледяным тоном, а после снисходительно прибавляю: — Ну и кто здесь сейчас пошутил? Мои шутки давно кончились.

Заметно, что Андрей мечтает ответить совсем иными словами, сообщить весьма занятную информацию о своих впечатлениях. Однако вышколен идеально. Ограничивается сладкой улыбкой и сообщает:

— Господин Валленберг возвращается завтра, вам непременно представится возможность показать ему, чему научились. Костюмы доставят сегодня, можете примерить после тренировки.

Сутенер поднимается, но прежде чем покинуть зал, невзначай произносит несколько знаковых фраз, благодаря которым желудок закручивается в морской узел:

— Надеюсь, вы сумеете затмить Сильвию, ведь она тоже присутствует, причем ее спутник заслуживает особого внимания. Скоро сами поймете почему. Да, происхождение у этой дамы не отличается благородством, но маскарад у Дитца скорее бал капиталов, чем титулов.

Нервно сглатываю, стараюсь не выдать истинных эмоций.

— Что с того? — слегка перегибаю с напускным безразличием.

— Ничего, — заверяет Андрей. — Не думаю, что господин Валленберг простит вам ошибку. Естественно, желаю избежать эксцессов.

— Благодарю, — выдавливаю подобие улыбки.

Понимаю, задела гада за живое, специально врезала по больному.

Он на дух не переносит богачей и власть имущих, а так же людей жадных до денег и славы. Вдоволь насмотрелся на жестокие причуды у Мортона. Достаточно оценил корыстолюбие тех, кто рвется к вершине, отбросив честность и порядочность, послав к черту моральные принципы.

Он страшится меня. Взбалмошной выскочки, которая опутала хозяина паучьими сетями. Понимает, что фаворитка вполне способна оказаться дороже слуги, пусть даже самого верного и преданного.

Я не боюсь фатальных ошибок, не переживаю на счет Сильвии. Вообще, плюю на последствия и общественное мнение. Сомнений нет — все пройдет без сучка, без задоринки. Не облажаюсь, не ударю в грязь лицом. Подготовлена по высшему разряду, заучила основные положения до автоматизма.

Волнует другое.

На душе паршиво, угнетает сверх всякой степени. Постепенно накатывает осознание, муторное и болезненное, переворачивающее нутро верх дном. Будто разум просыпается после тяжелого похмелья.

Я хочу отомстить. И я знаю, мне это понравится.

***

Стараюсь сосредоточить мысли на танце, получается плохо.

— I am sorry! (Простите) — восклицаю бесчисленное множество раз.

Сбиваюсь с такта, методично отдавливая ноги несчастному учителю. Искренне раскаиваюсь в содеянном, но исправиться не получается, становится только хуже. Еще недавно была звездой паркета, а теперь, после беседы с Андреем, проиграю корове на льду.

Очередной неудачный шаг — инструктор взвывает от боли.

— I don’t know what’s wrong. (Не знаю, что не так) I am just… tired, (Я просто… устала) — выдаю идиотские извинения.

— Don’t worry. (Не переживайте) It’s fine, (Все нормально) — призер важных чемпионатов улыбается сквозь слезы, пытается придать лицу счастливое выражение. — We could make a short break and go on later. (Можем сделать короткий перерыв и продолжить позже)

Борюсь с искушением попросить о выходном. В конце концов, могу отсидеться в зимнем саду, пожаловаться небесам на судьбу-злодейку, порыдать в свое удовольствие, вдали от посторонних глаз.

Спросите меня о причине? Ха! Разве для истерики нужна определенная причина? По умолчанию примем за хронический ПМС.

— Nice idea, (Хорошая идея) — облегченно отстраняюсь.

Однако не успеваю расслабиться. Музыка обрывается, сверкающий зал погружается в тишину.

— Nice, indeed, (В самом деле, хорошая) — нарочито мягко, вкрадчиво, шелком скользит по взмокшему телу.

Знакомая поступь крадущегося хищника за моей спиной.

— Андрей сказал, ты вернешься завтра.

Оборачиваюсь, тщетно пробую подавить дрожь в мгновенно напрягшихся мышцах, сопротивляюсь дурманящим чарам.

— Why don’t you have a rest? (Почему бы вам не отдохнуть?) — фон Вейганд не спешит удостоить меня взглядом, внимательно изучает пульт от проигрывателя, потом — инструктора.

Последний быстро понимает намек, согласно кивает и удаляется из бального зала, четко уразумев, что тренировка нам в ближайшее время не светит.

— Соскучился и решил приехать раньше, — выдвигаю смелое предположение.

— Закончил дела, поэтому и приехал, — парирует он, рассматривая меня с ног до головы, и ухмыляется: — Но, признаюсь, тосковал по некоторым частям твоего тела.

— Конкретизируй, — подхожу ближе, берусь за его галстук, тяну вниз, вынуждая наклониться.

— В основном по груди… мне кажется или она увеличилась? — черные глаза искрятся неподдельным весельем.

— Размер имеет значение, да? — заставляю наклониться ниже, провожу языком по его приоткрытым губам, обжигаю жарким шепотом: — Надеюсь, у тебя ничего не уменьшилось.

Он впивается в мой рот таким поцелуем, от которого забываешь, как правильно дышать. Резко и неожиданно, не оставляя шанса ускользнуть. Поглощает, не размениваясь на компромиссы.

— Подари мне танец, — хрипло и требовательно.

Не просьба, не приказ. Потребность. Удачно маскируемая, неисцелимая.

— Конечно, — только бы не молчать.

Прекрасно понимаю, готова дать фон Вейганду гораздо больше, чем танец. Готова пожертвовать абсолютно всем. Растворяюсь безнадежно, теряю прежние мечты, обретаю новую себя.

Только в его руках живу по-настоящему, только в его пламени желаю сгорать дотла.

Мы кружим по бальному залу под звуки вальса в три четверти такта. Не сбиваюсь ни разу, не совершаю ни одного лишнего движения. Полностью захвачена мелодией. Полностью захвачена им.

— Почему ты не сказал про Сильвию? Почему не говорил о том, насколько важно произвести впечатление на Дитца? Вообще, мне ничего про этого голландца не сказал, не объяснил… почему? — спрашиваю тихо, но знаю, он услышит.

— Потому что это не имеет особого значения.

Исчерпывающий ответ.

— Да, ты прав, законная супруга приходит с новым любовником, ты являешься со мной. Вполне заурядный эпизод, не заслуживающий внимания.

Все счастливы и довольны. Несемся к облакам по розовой радуге.

— Твоя задача заключалась в том, чтобы научиться танцевать. Для этого необязательно знать лишние детали.

Спасибо. Выходит, мой мозг нельзя перегружать информацией, задымиться и откажется работать. Умеешь испортить романтичный момент, дорогой.

— Но если настаиваешь, сообщу основные подробности, — задумчиво обещает фон Вейганд.

Великолепно исполняем сложные па. Чувствуем друг друга прекрасно, предугадываем заранее каждый шаг, считываем оттенки эмоций, взаимно отражаем любой жест.

— Начинай, — заранее предвкушаю, что пожалею.

Дальше мне чудом удается не потерять ритм.

— Кристофер Дитц и есть новый любовник Сильвии, приглашение для нас с тобой — частично ее заслуга. Во всяком случае, она в этом убеждена.

— И?

С трудом проявляю мудрость и удерживаю пулеметную очередь — «Тебя это не смущает? Не задевает? Не оскорбляет? Жена наставляет рога, а тебе совсем начхать? Еще и приглашение достает! Она, что, реально достала нам приглашение? Как это? В благотворительных целях? Не верю. Да что за хрень?!»

— И не стоит ее расстраивать, пусть тешиться надеждой.

Он прерывает танец, подводит меня к зеркалу, разворачивает спиной к себе, прижимается сзади, наклоняется и вдыхает аромат моих волос.

— Хочешь узнать, какие костюмы я выбрал?

Завороженно смотрю, как его пальцы исследуют мое тело. Уверенно забираются под простенькую майку, сжимают и ласкают, умело играют на слиянии удовольствия и боли.

— Хочу.

Во рту становится невыносимо сухо. Мучительно не хватает кислорода, нечем дышать. Эти прикосновения сводят с ума.

— Буду пиратом. Вспомню молодость. Жаль, дырка в ухе давно заросла. Не получится одеть серьгу.

— Ты носил серьгу?

Удивление действует отрезвляюще. Пробую использовать миг просветления, перехватить инициативу, но бесполезно. Фон Вейганд не позволяет шелохнуться, не выпускает из объятий.

— Получил ее за переход экватора, — поясняет равнодушно, так, будто речь идет о рядовом событии.

— Что… не понимаю… ты плавал?

— Не плавал, а ходил в рейс, — мягко поправляет он, чуть отстраняется, ловит мой взгляд в отражении зеркала: — Правда, собираешься обсуждать это прямо сейчас?

Перед тем как его ненасытный рот накрывает мои дрожащие губы, успеваю понять — нет, конечно же, не собираюсь.

К черту разговоры, выяснения отношений и детские воспоминания. Отложим на потом, перенесем до востребования.

Даже не слишком переживаю на счет своего костюма. Радует, что не снежинка. Пират и снежинка смотрелись бы странно. Наверняка, придумал кое-что оригинальное и скорее всего извращенное. В моем вкусе.

Жажду фон Вейганда отчаянно и бесповоротно. Капитулирую безоговорочно. Страха больше нет.