Глава 4.2

Когда на пороге комнаты появляется фон Вейганд, мысли как по команде разбегаются в разные стороны, сердце дает перебой, а спина покрывается мурашками. Тонкий шелковый халат не способен защитить от раздевающего взгляда. Хотя мои глаза пожирают в ответ не менее жадно. Официально заявляю: такому пирату готова отдаться без боя.

Белая рубашка небрежно расстегнута до середины, открывает вид на широкую грудь, где поблескивает знакомая цепочка с кольцом. Украшение, которое я успела забыть, ведь не видела его со времен романтичного шефа-монтажника. Поверх рубашки надет черный кожаный жилет с крупными пуговицами. Внимание сразу приковывает ремень, вернее увесистая пряжка — череп над скрещенными костями, выполненный из серебра и поблескивающий драгоценными камнями. Скользнув чуть ниже, замечаю традиционные высокие сапоги, в которые заправлены самые обычные черные брюки. Кое-кто не особенно трудился при выборе костюма, но кое-кому в любом костюме удается выглядеть выше всяких похвал.

Черт, автоматически начинаю улыбаться и краснеть, просто ничего не могу с собой поделать. Растекаюсь лужицей.

— Нравится? — фон Вейганд задает коронный вопрос.

— Сносно, — безразлично заявляю в ответ.

— Ты приготовила теплые вещи? — он подходит ближе, едва касаясь, проводит пальцами по моим плечам, потом развязывает пояс халата.

— Да, слуги уже все упаковали. Только непонятно зачем. Хотя здесь никогда ничего не считают нужным объяснять, поэтому привыкаю не удивляться.

Интересно, он догадывается, что мне плевать на скандалы, интриги, расследования. И на бал-маскарад по большому счету пофиг, и на Сильвию, и на леди Блэквелл, даже на Дитца с его коварством и опасностью. Все не имеет значения. Просто хочется сорвать с любимого пирата одежду и заняться ужасно неправильными вещами.

— Спрашивай, я поясню по возможности, — обещает он.

Шелк соскальзывает на пол.

— Мы куда-то едем после Франции? — вздрагиваю, ощутив горячие ладони на груди.

— Да, — его пальцы медленно исследуют мгновенно взмокшую кожу.

— Вообще-то, я ожидала конкретное название места, — инстинктивно тянет прикусить губу, но жалко стереть умело нанесенную помаду.

— Там холодно, много снега и очень романтично, — он неожиданно отстраняется.

— Сибирь? — с трудом удерживаю стон разочарования.

— Почти, — ухмыляется и отдает приказ: — Закрой глаза.

Подчиняюсь, даже не думаю противиться. Слышу, как он уходит и очень скоро возвращается, улавливаю странный звук, похожий на шорох ткани. Собираюсь нагло нарушить распоряжение, потому как любопытство превыше всего.

— Нет, — резко произносит фон Вейганд и строго прибавляет: — Я сам тебя одену, не смей подглядывать.

— Как угодно, мой повелитель, — парирую нарочито сладким тоном, но не решаюсь ослушаться.

— Подними руки, — он обходит меня и останавливается сзади.

Послушно исполняю новый приказ, а в следующий миг мягкая и шелковистая материя легонько касается запястий, неспешно скользит ниже, осторожно движется дальше, изучая тело, лаская и пленяя, словно опытный любовник. Дыхание фон Вейганда опаляет кожу, губы прижимаются к моей шее, но не целуют. Лишь впитывают теплоту, разжигают возбуждение, наслаждаются нашей маленькой игрой. Его пальцы ловко справляются с потайными застежками. Чем плотнее облегает ткань платья, тем труднее становится себя контролировать. Каждое случайное прикосновение к спине отдается волной голодной дрожи.

— Тише. Надо лучше контролировать эмоции, — хрипло шепчет фон Вейганд.

— Контролирую отлично, — бесстыдно лгу.

— Правда? — притягивает мои бедра к своим, дает прочувствовать уровень боевой готовности, градус обоюдного желания.

Низ живота обдает жаром, а из горла вырывается судорожный стон. Кусаю губы, отказываюсь заботиться о сохранности помады. Благие намерения терпят крах, стоит рядом оказаться ему. Извечному палачу, воплощению порочных наслаждений.

— Знаешь, что привлекает больше всего? — звучит насмешливо.

— Ч-что? — сбивчиво, нервно, на выдохе.

— Ты не умеешь мне отказать. Никогда. Ни в чем. Голая и готовая. Это подкупает даже больше, чем твоя аппетитная задница, meine Schlampe, — он смеется, снова отступает и весело сообщает: — Можешь посмотреть, что я выбрал в качестве костюма.

Поворачиваюсь к зеркалу, соображаю туго, не сразу понимаю суть, с заметным опозданием привожу разрозненные идеи к общему знаменателю.

Рукавов нет, плечи полностью обнажены, V-образный вырез оставляет мало работы воображению, но мой скромный первый (ладно, с удачным лифчиком и перед месячными полный второй) выглядит достойно, будто незаметно силиконом накачали. Все благодаря хитрой конструкции, вроде и не корсет, но верхняя часть держит крепко, круче любого бюстгальтера. Покрой у платья обычный, без особых изысков. Обтягивает до бедер, подчеркивая тонкую талию, а дальше свободно расходится вниз до самого пола. Ничего особенного, если бы не ткань. Впервые вижу подобный материал — золотистый, сверкающий, похожий на парчу, но не настолько кричащий и нарядный. Словно драгоценное облако окутывает меня нежным сиянием, нереальный, будто созданный компьютерной графикой.

— Из чего оно пошито? — вырывается на автомате, забываю оскорбиться на предыдущие откровения.

— Двадцати четырех каратное золото.

— Шутишь?! — не вопрос, шокированный возглас.

— Современные технологии позволяют нанести атомы металла на шелковую нить. Научный процесс, — ровным тоном утверждает фон Вейганд, будто подобное платье не представляет собой ничего необычного.

Он подходит ближе, по-хозяйски кладет руки на мою талию, наклоняется ниже.

— Mein Schatz (Мое сокровище), — щекочет обжигающим шепотом и ухмыляется, прежде чем продолжить: — Mein Bettschatz (Сокровище моей постели).

***

Пространство вокруг поражает воображение размахом архитектурного замысла. В мельчайших деталях интерьера сквозит дух излишества, прославление гедонизма, однако все выполнено с безупречным вкусом. Сияющее торжество достатка гармонично сочетается с вкрадчивостью настоящего стиля. Аура богатства и превосходства мгновенно угадывается в очертаниях скульптур, пропитывает изогнутые линии и витиеватые узоры лепнины, читается в расписном мраморе стен и удивительных фресках на потолке.

Высокие фасады и арки возвращают в эпоху жестоких правителей и влиятельных куртизанок, массивы ценных пород дерева, инкрустированные кристаллами, резьба и росписи ручной работы навевают воспоминания о давно минувших веках. Помпезность смягчается декоративными элементами, грамотно переплетается с высоким искусством. Чувственная элегантность электризует воздух, обостряет чувства и накаляет до предела.

Роскошь, царящую повсюду, не передать скупыми описаниями. Особняк Валленбергов меркнет на фоне великолепия замка Руж, обращается в тусклую развалину, убогую халупу, мелкую и не заслуживающую уважения. Все равно, что сравнивать штампованный музей моего родного городка с Лувром.

Едва удается побороть искушение немедленно схватиться за телефон и начать подробную съемку с места событий.

Ладно, хотя бы пару-тройку фото на память. Украдкой, а? Пока никто не видит.

«Дура, — услужливо напоминает внутренний голос. — У тебя нет телефона, все вещи остались в авто».

Пожалуй, соглашусь. Да и местное общество вряд ли оценит подобный энтузиазм по достоинству, однако мучительно хочется запечатлеть историческое событие для потомков, прямо руки чешутся.

Не менее сотни взоров впиваются в меня, огненные стрелы пронзают на вылет. Презрением и восхищением, равнодушием и заинтересованностью, завистью и похотью. Пристальное внимание осязаемо. Разрядами тока проходит по напряженному телу. Отравляет, отнимает остатки самообладания, распыляет уверенность и тянет вниз. Давит на плечи, гнет к полу, закручивает тугой узел внутри, заставляет содрогнуться.

Пугающее разнообразие костюмов вокруг. От сдержанных и неброских до пестрых и экзотических. Некоторые образы безошибочно определяешь сразу, остальные вынуждают основательно ломать голову и требовать подсказки.

Смех и шепотки, цокот каблуков и шорох тканей сливаются с мелодиями классической музыки. Блеск драгоценностей и буйство масок. Порой обычных, ничем не примечательных, однотонных — белых, черных, серых. Порой сверкающих, украшенных хрусталем и перьями, золотом и серебром.

«Оставь надежду всяк сюда входящий», — шепчет Данте в моей голове.

Впрочем, ему стоило шептать по-итальянски: «Lasciate ogni speranza voi ch 'entrate». Но я-то итальянским совершенно не владею, пришлось перевести на более близкий подсознанию язык.

Вот истинный огненный бестиарий. Прием по случаю дня рождения был всего лишь разминкой, предварительным этапом, репетицией накануне основного выступления. Только теперь понимаю, подготовилась паршиво. Никакой суфлер не поможет, текст напрочь вылетел из легкомысленной головушки, а тело не контролируется мозгом.

Здесь и сейчас замираю в пылающем эпицентре.

Настоящий ад, бал в гостях у дьявола, где за жизнь простой переводчицы из уездного городка не предложат и гроша. Отвергнут чужака иной крови. Не примут и не поймут. Они не ищут благородства, не придают значения дворянским корням и степени знатности. Их интересует другое — есть ли у тебя душа, сколько за нее можно выручить, как выгоднее продать.

Calm down. (Остынь)

Вдох-выдох.

Нервно и судорожно, практически безнадежно. Чуть приоткрытые губы механически складываются в жалкое подобие улыбки.

«Постарайся успокоиться. Выровняй сбившееся дыхание и возьми разбушевавшиеся эмоции под контроль. Даже не думай облажаться в такой момент, — заявляет внутренний голос и угрожающе рычит: — Соберись, тряпка!»

Это не помогает, не улучшает положение.

Трясусь будто в лихорадке. Предательская слабость в немеющих ногах и алкоголическая дрожь в руках, сердце стрекочет в бешеном ритме, отчаянно норовит вырваться наружу. Тяжело вздымающаяся грудь и стремительно бледнеющая кожа сигнализируют о безумной панике. Насосы горят красным, черт побери.

— Боишься? — бархатный голос фон Вейганда над ухом заставляет поежиться.

Невероятно хочется солгать, ситуация очень располагает, но чистосердечно признаюсь:

— Да, — невольно жмурюсь, на уровне инстинкта пробую скрыться от любопытных взглядов.

И сразу прикусываю язык, чтобы не продолжить, еще хоть одно слово — точно сорвусь и буду биться в истерике. Малодушная идиотка не готова побороть страх. Мечтала блистать, а на деле стремится в кусты. Позорно застываю на грани дезертирства.

— Ты справишься, — его пальцы сжимают мою ладонь, жестко и безжалостно, вынуждая вздрогнуть.

— Других вариантов нет? — поражаюсь разительной перемене собственного голоса, звучит гораздо более уверенно, чем я рассчитывала.

— Только вперед, — улыбается он. — Только победа.

Горящие, почти черные глаза отражают мои мысли, возрождают боевой дух и придают отвагу. Нереально оставаться слабой и никчемной рядом с живым олицетворением силы и власти. Невозможно не проникнуться бурлящим потоком энергии, не поддаться влиянию темных, таких сладких и все же преступных чар.

— Как скажешь, — держу спину прямо, ступаю вперед с гордо поднятой головой.

Словно гипноз, незаметное, но стойкое воздействие полностью преображает мир вокруг, меняет до неузнаваемости. Мир и меня.

Обостренные чувства не ослепляют, а вселяют храбрость, толкают на подвиги, даруют способность горы свернуть на пути к вожделенной цели. Пристально изучающие взоры посторонних, абсолютно чужих людей не страшат, а подстегивают дальше сражаться за победу.

Не дам повода злорадствовать, не совершу ни единой ошибки. Стану королевой, достойной своего короля. Сомнения растворяются, с мелодичным звоном осыпаются на мраморный пол.

There will be no surrender. (Не будет капитуляции)

There will be no retreat. (Не будет отступления)

— Ты затмишь их всех, — говорит фон Вейганд, не выпускает мою руку ни на мгновение, наоборот, стискивает до боли.

Но эта боль необходима, она оправдана, служит связующим звеном между нами, сковывает надежнее любых цепей.

— Да, я должна стать лучшей, — охотно соглашаюсь, сжимаю его ладонь, впиваюсь согнутыми пальцами так крепко, что костяшки белеют, и невинно продолжаю: — Я же твоя… пока что.

Он смеется, искренне и по-настоящему, непринужденно демонстрирует большую редкость, истинную драгоценность, ради которой не жаль пожертвовать самыми крупными бриллиантами.

— Не «пока что». Навсегда, — его губы неожиданно касаются щеки, запечатлевают игривый поцелуй.

Градус внимания стремительно возрастает, любопытство набирает обороты. Весть о происшедшем мигом разносится по парадному залу, присутствующие делают выводы и с особым пристрастием выставляют нам баллы, оценивают технику и артистичность, суммируют общее впечатление. Малейшее проявление эмоций не останется незамеченным, его занесут в протокол и будут обсуждать до появления на горизонте новой, более интересной пары.

— Посмотрим, — в тоне прорезается дерзость.

— Нечего смотреть, — заверяет фон Вейганд, и прибавляет чуть отстраненно, с неким холодком: — Я никогда не отпускаю свое.

— А если насильно заберут? — даже не пробую скрыть издевку.

— Не завидую им, — он пожимает плечами. — Горе тому, кто рискнет отобрать у пирата законную собственность.

Останавливаемся у подножья лестницы. Впрочем, это не просто лестница, а экспонат, достойный заключения под стекло, ибо негоже его ногами топтать. Ступени из благородного мрамора и ажурное плетение перил знаменуют вход на новый уровень тайной империи, где властвуют миллиардные капиталы, вседозволенность и греховность. Массивные колоны придают легкость и невесомость остальным деталям, стирают временные рамки, сливают воедино прошлое и настоящее, старинное и современное.

— Вряд ли у пирата имеется законная собственность, — испытываю нервы на прочность, когда мы начинаем подниматься наверх.

— Право завоевателя, слыхала? — издевательская ухмылка провоцирует спорить. — Что забрал, то твое.

Выше и выше, ступень за ступенью приближаюсь к долгожданной аудиенции. Всего несколько мгновений отделяют меня от встречи с таинственным голландцем по фамилии Дитц. Великим и ужасным, опасным весельчаком и коварным прожигателем жизни.

Говорят, чтобы сбросить напряжение и не волноваться, оказавшись перед сотней людей, надо представить окружающих голыми. Типа расслабляет. Хм, сомнительная затея. Не уверена, что желаю увидеть всех гостей в костюмах Адама и Евы. Психика и без того дает регулярные сбои — бессонница, слабость, тошнота по утрам. Лучше по старинке напеть оптимистичную мелодию.

«Як умру, то поховайте мене на могилі, серед степу широкого на Вкраїні милій, щоб лани широкополі, і Дніпро, і кручі було видно, було чути, як реве ревучий*», — затянул во всю мощь националист внутри.

*Как умру, похороните на Украйне милой, посреди широкой степи выройте могилу, чтоб лежать мне на кургане, над рекой могучей, чтобы слышать, как бушует старый Днепр под кручей («Заве́т»/«Завещание» (укр. Заповіт) стихотворение Т.Г.Шевченко, у которого существует более 60 музыкальных интерпретаций)

Не, ваще не слабит, ни капли прямо.

— Moscow calling, (Москва вызывает) — пробормотала память.

Чего?

— Moscow calling: Operator don't tease me. (Москва вызывает: оператор, не дразните меня)

Moscow calling: Operator what's going on?* (Москва вызывает, оператор, что происходит?) — последовал эмоциональный припев, действительно оптимистичный и расслабляющий.

* композиция Moscow Calling, исполнитель Gorky Park

В общем, под такие не слишком патриотические, но зажигательные ритмы советской и американской эстрады, я поднималась на эшафот. Хм, точнее на второй этаж. Еще точнее — в распростертые объятия Кристофера Дитца, который определенно будет рад нашей встрече. То ли от волнения в моей голове окончательно перемкнуло, то ли песня перезарядила аккумулятор. Очевидное и невероятное: бросаюсь на амбразуру. Голову выше, плечи назад, грудь вперед. Последние ступеньки позади, идем на сближение, остался ничтожный рывок и…

— It is such a pleasure to see you here, my dear baron Wallenberg (Видеть вас здесь истинное удовольствие, мой дорогой барон Валленберг).

Смотрю на великого и ужасного, практически не сомневаюсь, что это действительно он, и первая мысль не отличается поэтичностью. Более того, в приличных книгах ее постыдятся написать. А раз я еще не окончательно позабыла про стыд и совесть, то смело перейду ко второй.

Стандартный клиент брачного агентства: заметное брюшко, седина и морщины, возраст 60+, а в глазах горит потребность любить. Кого любить? Предпочтительно моделей, чтоб обязательно приходили к нему на каблуках и в одном белье, а еще лучше без белья, просто в чулках. Впрочем, данный экземпляр одет несомненно лучше среднестатистического иностранца в летах, и уж точно не жалуется на недостаток финансов. Цветет и пахнет в белом костюме с замысловатой вышивкой. Излучает благородство и превосходство, но все равно это разочарование.

Окончательное и бесповоротное разочарование, господа присяжные заседатели.

Маска, щедро украшенная драгоценными камнями, скрывает верхнюю часть лица, однако и по нижней ясно, сей тип — герой не моего романа. Даже десяток лет назад. Даже несколько десятков лет назад.

Где поступь льва и повадки тигра? Где магнетическая сексуальность и гипнотическая притягательность? Сплошной облом. Могу понять заинтересованность Сильвии в деньгах и власти, однако у леди Блэквелл серьезные проблемы со вкусом (как вариант — со зрением) или же сутенер намеренно ввел в заблуждение.

— It is a great honour for me to be here, (Для меня большая честь присутствовать здесь) — говорит фон Вейганд.

— First time, right? (Первый раз, верно?) I hope it will not be the last one. (Надеюсь, он не станет последним) I am sure it the very start, (Я уверен, это только начало) — радушно улыбается хозяин вечера.

— No doubt (Несомненно), — легкий кивок головой.

— Jolly Roger suits you perfectly (Вам идеально подходит Веселый Роджер), — голландец делает странный комплимент.

Указывает на пряжку ремня, где красуется известный пиратский символ. Намекает на что-то… на что?

— I’ve heard it could be called Joyeux Rouge* (Я слышал, его можно назвать Веселый Красный).

Или у меня мания преследования, или фон Вейганд произвел ответный удар. Только опять же — суть?

*по одной из версий «Весёлый Роджер» (пиратский чёрный флаг с черепом человека и костями) происходит от французского «Joyeux Rouge», которое англичане переделали в более привычное для них «Jolly Roger»

— Yes, I’ve also heard about it (Да, я тоже об этом слышал), — произносит Дитц и делится сокровенным: — I have a soft spot for Rouge. (Я питаю слабость к красному)

А дальше он становится похож на истинного представителя своей нации, не упускает случая пройтись по излюбленной теме:

— British always try to get it their own way, especially when it comes to the sounds. (Британцы всегда пытаются сделать по-своему, особенно когда дело касается звуков) How do they manage to talk with a stiff upper lip? (Как им удается говорить с зажатой верхней губой?) I ask my British friends to make an English translation for me. (Я прошу своих друзей-британцев делать для меня английский перевод)

Голландия и Великобритания давно соперничают. Кто стал «владычицей морей», а кто не нашел силы смириться понятно и без учебника по истории.

— They keep a stiff upper lip* and win (Они сохраняют мужество и выигрывают), — напоминает провокацию.

*stiff upper lip имеет несколько значений: 1) зажатая верхняя губа; 2) английский характер (символ выдержки и упорства, умения не пасовать перед трудностями, проявлять твёрдость характера); 3) мужество.

Водянистые глаза Дитца загораются удивлением, будто сценарий переписали без предупреждения. Совсем не злоба, скорее уж неподдельное восхищение.

— Now tell me what I really want to know. Where have you found this wonderful creature? (Теперь скажите мне то, что я действительно хочу знать. Где вы отыскали это чудесное создание?)

Стрелки переведены. Теперь мой черед проходить тест-драйв.

— I’ve captured her and made her mine. Every pirate would do the same. (Я захватил ее в плен и сделал своей. Каждый пират поступил бы так же)

Вежливое «не скажу».

— The beauty itself should envy you, my dear. (Сама красота должна завидовать вам, моя дорогая) But why are you silent? (Но почему вы молчите?) I bet the sound of your voice is the sweetest sound in the whole world. (Готов поспорить звук вашего голоса сладчайший звук во всем мире)

Чем дольше происходит общение, тем лучше понимаю обманчивость поспешных выводов. У Дитца нет классической красоты, зато есть невероятная харизма. Такая мощная, что даже избитые фразы из его уст выглядят наивысшей похвалой. Он не просто знает, чего хотят женщины, он умеет это правильно подать — снабдить соответствующим тоном, взглядом, жестом.

Приходится подбирать достойный ответ, действую экспромтом.

— I am a treasure (Я сокровище)

Виновато развожу руками.

— I can’t speak. (Я не могу говорить)

Грустно вздыхаю.

— I must shine. (Я должна сиять)

Моя любимая улыбка а-ля сладкая идиотка. Пусть терзается сомнениями. Для настоящей идиотки вроде как перебор. Для умного человека наоборот не слишком убедительно. Но мы на маскараде, играем роли, каждому свое.

— Well-said, (Хорошо сказано) — одобряет Дитц и включается в импровизацию: — I am glad you are shining for me and my guests today. (Я рад, что сегодня вы сияете для меня и моих гостей)

— As long as my owner wants me to. (Пока моему хозяину будет угодно)

Не очень круто, но правда.

— True obedience or a real challenge? (Истинная покорность или настоящий вызов?) I am not able to define. (Я не способен определить) Men think they win but then it turns out that their women get best cards. (Мужчины думают, что побеждают, но потом выясняется, козыри получают их женщины)

Золотые слова, господин Дитц. Качайте права, сражайтесь и добывайте мамонтов, а мы по-тихому захватим мировое господство.

— I am so sorry that I had to leave you, (Мне так жаль, что пришлось покинуть тебя) — раздается знакомый голос.

Сильвия выглядит потрясающе — высокая, стройная, стильная. Обтягивающее черное платье сидит, будто вторая кожа. Кружевное, украшенное вышивкой под стать костюму Дитца и россыпью драгоценных камней.

— Your act was very cruel, mon amour, (Твой поступок был очень жесток, любимая) — с напускной укоризной заявляет голландец.

— It took me longer to finish the arrangements but now I know the show will be perfect (Завершение приготовлений заняло больше времени, то теперь я знаю, шоу будет идеальным), — она льнет к любовнику всем телом, проводят изящной ладонью по плечу и, пленяя соблазнительной улыбкой, интересуется: — Will you forgive me? (Ты простишь меня?)

Тень ревности не спешит омрачить лицо фон Вейганда. Похоже, ему совершенно все равно, что вытворяет законная супруга и с кем. В черных глазах плещется веселье, раздражения не замечено. Хотя с его-то замашками он не должен так просто сдавать в аренду личную собственность. Жена есть жена, пусть и не слишком любимая, а в опись предметов домашнего обихода входит.

— I’ve done it, mon amour (Простил, любимая), — заверяет Дитц, перехватывает ее ладонь и целует, а после обращается к нам: — I hope you’ll enjoy the masquerade. The show will start in… (Надеюсь, вы насладитесь маскарадом. Шоу начнется через…)

— In fifteen minutes, darling (Через пятнадцать минут, милый), — спешит ответить Сильвия, придирчиво изучая мой наряд.

Сложно переплюнуть костюмчик из чистого золота, однако не стоит особо расстраиваться. Зато ноги у нее на порядок длиннее, а у меня никогда такие не вырастут. Впрочем, пока фон Вейганд доволен моими весьма посредственными, чего уж таить, коротковатыми ножками. Грех жаловаться.

— For sure. (Безусловно) We’ll enjoy (Мы насладимся), — обещает мой спутник.

И всем своим видом показывает, что уже наслаждается.

— L’amour pur est une drogue dure, il faut trouver la rélation qui ne provoquera jammais l’overdose, mais au contraire, l’extase éternelle, — говорит Дитц.

И я нифига не врубаюсь. Неужели трудно дать перевод? Хотя бы субтитрами пустить?

Следует обмен французскими фразами, потом с нами прощаются до лучших времен и отпускают в свободное плавание по второму этажу.

Только тут, освободившись от основного источника волнений, замечаю фонтан. Вообще, трудно не заметить гигантский фонтан посреди бального зала. Но люди снуют вокруг, яркие костюмы и маски, Moscow Calling на полную громкость. Плюс все эти «любовницы любовников» и «любовники любовниц» — изрядно напрягает и сбивает с толку.

— О чем вы говорили? — начинаю допрос, отчаянно стараюсь не растерять энтузиазм, разрываемая сотней других, гораздо менее значимых вопросов.

— Фонтан тебе не нравится? — зрит в корень изощренный мучитель.

Вот ведь экстрасенс, безошибочно отыскал слабую точку.

— Нравится, — еще пытаюсь бороться, однако тщетно, поток сознания вырывается на волю и не спешит заткнуться: — Ну, хоть убей, не понимаю, зачем здесь фонтан? Тем более, такой огромный, не такой огромный как поющий из Барселоны, но все равно здоровенный. Что за желания у этого Дитца? Конечно, вписывается все нормально, даже удивительно… я бы не поверила, что может вписаться, если бы не увидела лично… просто… он это серьезно?! Фонтан… честно, за гранью! И эта тяга ко всему французскому — Луара, замок, словечки. Если не хочешь признаваться, о чем вы говорили, то молчи. Только скажи… тебе действительно плевать на Сильвию? Неужели совсем не беспокоит ее поведение, даже забавляешься, наблюдая… да или нет?

Он подает мне бокал шампанского, ловко заимствованный с подноса, проходящего мимо официанта.

— Настоящая любовь — наркотик, и нужны такие отношения, которые не приведут к передозировке, а заставят получить экстаз, — говорит фон Вейганд.

В очередной раз хочется вцепиться ногтями в его самодовольную физиономию.

— И в каком месте это ответ на вопрос? — срываюсь на истеричные ноты.

— Так сказал Дитц, почти так, только по-французски, — объясняет он тоном, которым родители урезонивают непослушных детей.

— А дальше? — живо интересуюсь я.

— А дальше скажу, что принципиально не реагирую на глупые высказывания, однако вновь и вновь делаю исключения для тебя. Всему приходит конец, и думаю, нам не стоит злоупотреблять, превышая допустимые лимиты.

— В общем, на сегодня предел откровенности исчерпан, если никто из нас не планирует нарваться на неприятности, — резюмирую с грустью.

— Точно, — заговорщически подмигивает фон Вейганд. — Теперь предлагаю смотреть шоу. Ты же хочешь узнать, почему замок называется Rouge?

И свет потух.

Literally (В прямом смысле).