Глава 5.2

Аэропорт радушно встречает гостей, с любопытством разглядываю окрестности, пытаюсь разобраться в опознавательных знаках и потихоньку офигеваю от поразительного открытия.

Нет, не может быть.

Ладно, не гоните бесов.

Да что за…?

Гигантская надпись The Official Airport of Santa Claus*Rovaniemi переполняет чашу далеко не безграничного и уж совсем не ангельского терпения.

— Ты соврал…

Не сдерживаю эмоций, пытаюсь ухватить обманщика за ворот куртки, но не достаю. Проклятые меховые валенки не предусматривают наличие каблука. Не спешу сдаваться, отчаянно цепляюсь за карманы, беспомощно повисаю на фон Вейганде, тщетно пытаюсь заставить его согнуться.

— В чем именно? — он старательно делает вид, будто совершенно не врубается в суть претензий.

— Это Финляндия! — восклицаю в праведном гневе.

— Рованиеми, — вкрадчиво уточняет фон Вейганд.

— Прогуливал географию или действительно издеваешься?! — перехожу в атаку.

— Мы находимся в регионе Лапландия, который никогда не являлся единым государственным образованием, а в настоящее время разделен между Норвегией, Швецией, Россией и да, абсолютно верно, — Финляндией, — оглашается профессорским тоном и лезвием полосует оголенные нервы: — Согласись, твое предположение было весьма размытым, стоило конкретизировать пункт назначения.

Оправдание ушлого политика: запутал больше, чем пояснил.

Какие регионы? Какая конкретизация? Город же финский от и до!

— Думаешь, легко отделаться, — выношу вердикт, сурово нахмурившись.

Намереваюсь лягнуть его ногой, желательно очень больно, в самое чувствительное место. Не успеваю. Ему удается предугадать движение, остальное — техника. В следующую секунду я согнута пополам, а мои руки надежно скручены за спиной.

— Отпусти! — вырываться бесполезно, приступаю к шантажу: — Буду жаловаться в общество защиты прав…

Остаток предложения растворяется в душераздирающем вопле. Фон Вейганд безжалостно увеличивает угол наклона, практически выворачивает плечи, не слишком стесняясь окружающих людей. Может у него депутатская неприкосновенность? Или считает, что три гориллы в элегантных лыжных костюмах, вернее наши телохранители, разрулят любые конфликты с таможней? Все же в европейских странах запрещено творить подобный беспредел.

Морально готовлюсь кричать «спасите, помогите, насилуют», пусть и порядком припозднилась с этим. Месяца на четыре.

— Думаю, настроение должно заметно улучшиться, если мы украсим твой загранпаспорт печатью в форме Санты*, - он милостиво освобождает запястья от жесткого захвата.

*В Рованиеми действительно ставят такую печать (прим. авт.)

Пристально изучаю своего мучителя. Издевательская ухмылка совершенно не внушает доверия.

— Шутишь? — морщусь, растираю затёкшие руки, стараюсь освободиться от неприятных и болезненных ощущений.

Только теперь логическая цепочка замыкается.

Лапландия — Рованием — Санта… сбылась мечта идиота.

— Правда, отправимся к живому Йоулупукки? — неподдельный экстаз полыхает в глазах, выражение лица стандартно дебильное.

Каюсь, притормаживаю в развитии. Честнее — порядком отстаю. Мне бы в песочнице пасочки лепить, а не на лавры светской львицы посягать.

— Я ж это с малых лет представляла, я ж письма ему писала. Просила всякую чепуху, мелко плавала, понимаешь ли. Ну, конструктор Лего, здоровенный такой дом, этажа на три, с пристройкой, гаражом, крутыми прибамбасами. А еще Барби, кучу штук сразу, причем нормальных, не тех почти лысых уродин, которые у нас в магазинах продавались…

Осекаюсь, прерываю вдохновенный поток откровенных излияний. Замечаю, фон Вейганд стремительно мрачнеет. Его взгляд становится сосредоточенным и цепким, а губы застывают в усмешке, но веселья больше нет. Маска приоткрывает завесу тайны, обнажает странные и непонятные чувства, не поддающиеся анализу.

— Неужели обиделся на почти лысых? — спрашиваю по инерции, прекрасно сознаю, что причина разительной перемены не в этом.

Его брови недоуменно изгибаются, рот нервно дергается, складывается в подобие саркастической ухмылки. Напряжение вытесняется недоумением. Несколько мгновений и смех вырывается наружу. Запрокинув голову назад, фон Вейганд хохочет до слез.

Снующие вокруг туристы подозрительно косятся то на нас, то на крепко сбитых охранников.

— Meine Kleine (Моя маленькая), — чуть успокоившись, он прижимает меня к груди, крепко-крепко, стискивает в удушающих объятьях. — Хочешь поехать в гости к Санте?

Не тороплюсь, на трезвую не решаюсь поставить сердце под удар. Долго собираюсь с мыслями перед тем, как отваживаюсь заявить:

— Хочу быть с тобой, — тихо, но достаточно отчетливо.

Щеки горят, не смею шелохнуться. Жадно вдыхаю аромат моего мужчины. Горько-сладкий, терпкий, опасный, будоражащий воображение, дарующий тепло.

— Давай просто гулять, — бормочу сбивчиво, еле слышно.

Знаю, все равно поймет, разберет даже молчание.

— Как тогда, в Киеве, — к горлу подступает комок, голос срывается. — Помнишь, ты снимал меня с качелей?

— Конечно, — отвечает фон Вейганд.

Гладит меня по макушке, нежно и ласково, едва касаясь пальцами, а потом слегка отстраняется, шепчет в самое ухо:

— Я помню все.

И эти слова обжигают сильнее неистовых поцелуев. Осколками воспоминаний вонзаются в покрытую мурашками кожу. Пробирают, прошивают насквозь, проносятся разрядом электрического тока по трепещущему телу.

***

Рованиеми — сказочный город у границы Полярного Круга. Таинственный и притягательный, пропитанный магией зимы. Место, где исполняются желания и сбываются мечты.

Высоченные ели, щедро припорошенные снегом, мерцают всеми цветами радуги, лишь стоит лучам света пробиться сквозь завесу тьмы. Отважные эльфы противостоят злобным троллям, единственный в мире настоящий Дед Мороз замедляет ход планеты с помощью особого механизма, ведь сегодня Рождество, необходимо отнести подарки всем послушным детям.

Природа создает чудеса, неподвластные разуму, столь поразительные, что их великолепие не передать скупым и примитивным языком людей. Нужно созерцать и ощущать.

Разве можно описать каамос? Полярную ночь, когда солнцу не дозволено появляться из-за горизонта. Темноту сменяет полумрак, а бархатные небеса озаряют рассветы и закаты, замерзшие в ледяных просторах севера. Эту завораживающую красоту не отобразит даже самая продвинутая фотокамера.

Меня совсем не тянет забираться в уютный салон авто. Кристально чистый, морозный воздух хочется пить, наслаждаться душистой свежестью. Хочется идти пешком, несмотря на холод, просто любоваться драгоценной россыпью звезд на иссиня-черном небе, подсвеченном по краям палитрой удивительных оттенков.

— Романтично, — говорит фон Вейганд.

Могу только кивать.

— Будет еще романтичнее, — обещает насмешливо, открывает дверцу: — Садись.

Подчиняюсь неохотно, оказавшись запертой в машине, тут же прилипаю к стеклу, пытаюсь запечатлеть в памяти неповторимые пейзажи. Соскучилась по снегу и холоду, по новогоднему настроению. Вроде бы ничего особенного, но трогает струны души.

Что происходит дома? Как мои родители? Бабушка? Впервые готовятся встречать праздники без меня. Мне грустно, однако это терпимо, не вызывает болезненных ощущений, всего-то легкую грусть. Сказывается напряжение, постоянный стресс и усталость от пережитых эмоций. Кажется, плевать. Практически плевать. Стараюсь отвлечься, расслабиться и получить удовольствие.

Быстро добираемся до центра города, наша Audi представительского класса мягко тормозит, и я спешу прогуляться по центральной площади.

— Шапку надень, — рука фон Вейганда властно ложится на мое плечо.

— Нет! — возмущаюсь и пробую освободиться.

— Да, — заверяет он и принудительно натягивает на голову милый вязаный кошмар.

— Ну, — начинаю жалобно скулить и затихаю под выразительным взглядом.

Неотделимо сочетаются жестокость с нежностью. Беспристрастность палача с пылкость искушенного любовника.

Разве этот заботливый мужчина мог приковать меня в камере пыток и отхлестать кнутом? Посмел бы ударить по лицу или резать осколком? Насиловать, опоив стимуляторами?

Только с ним познаю моменты жуткие и прекрасные, погибаю и воскресаю, теряю контроль.

Выхожу на улицу, окунаюсь в новую реальность. Вдыхаю морозный воздух, ежусь от резкого перепада температуры, улыбаюсь.

Хрустящий снег без намека на грязь и химические реагенты. Абсолютно белый. Ни щебня, ни осадков после выброса. Ступать по нему очень непривычно, даже кощунственно.

Гигантская елка, сверкающая огнями гирлянд, а рядом с ней огромный снеговик ростом с одноэтажный дом. Уютные кафе вокруг влекут зайти хоть на пару минут, отогреться, оценить местную кухню. Магазины сувениров вызывают шопоголический оргазм, и знаю точно, не оставят меня равнодушной.

Рождественская атмосфера царит повсюду, дарит сказку малышам и возвращает в беззаботное прошлое их родителей.

Конечно, строго говоря, Рованиеми рядовое село посреди леса, в сезон битком заполненное туристами с разных уголков мира. Оленей здесь больше чем людей, расценки могут довести до инфаркта, в деревню Санты пускают по предварительной записи, а там уже все капризы за ваши деньги.

Чудеса спонсирует исключительно кошелек, но от этого легко абстрагироваться. Особенно если платишь не ты, и можно ни в чем себе не отказывать.

Гориллы-охранники растекаются по периметру, не привлекая внимания, что тяжело дается при их поразительных габаритах, но работу знают и профессионально выполняют. Даже забываю о сопровождении.

Фон Вейганд стоически переносит истеричные «а! о! вау!», снисходительно улыбается и неторопливо следует за своей частной собственностью. Наверное, ему трудно сопоставить двух различных женщин. Ту, которая стонет под ним, умоляя трахать глубже и жестче, и ту, которая с искренним интересом рассматривает елочные шарики, прыгает возле снеговика и хихикает без причины.

Когда детство благополучно отыграло в наиболее выдающейся части моего организма, я созрела для рискованного баловства.

Приближаюсь вплотную к фон Вейганду, пальчиком призываю его наклониться, обхватываю мощную шею руками, томно шепчу на ухо:

— А не хотел бы ты…

Выдерживаю многозначительную паузу и столь же чувственно продолжаю:

— …выпить чаю?

Он смеется очень тихо, но я ощущаю его улыбку физически, так, будто могу коснуться пальцами, не разрушив призрачные иллюзии.

— Хотел бы, — произносит фон Вейганд в тон мне, медлит и признается: — Хотел бы завершить начатое в самолете, но раз ты предпочитаешь чай, то не смею отказываться.

Господи, как ему удается? Лишь интонацией вгонять в краску стыда, пробуждать жаркие воспоминания, возрождать непристойные фантазии, разжигать костер посреди морозного холода.

— Пойдем, — он легонько прижимается губами к моей щеке, трется колючей бородой, целомудренным жестом посылает тысячи раскаленных иголочек возбуждения по дрожащему телу.

— Куда? — спрашиваю надтреснутым голосом.

Смотрю в горящие черные глаза и растворяюсь, забываю дышать, обо всем забываю.

— Тут есть отличное кафе. Посидим, отогреемся, — издевательски спокойно отвечает фон Вейганд.

Обломчик, господа.

Нет, конечно, я не рассчитывала, что он завалит меня прямо на снег и удовлетворит самые извращенные желания, не стесняясь окружающих. Но помечтать-то можно?

Вскоре располагаемся за уютным столиком. Мягкие диваны, легкая музыка, мало народу. Все то, что мне нравится в подобных заведениях.

Листаю страницы меню и понимаю — уже второй день кряду кроме шампанского ничего не ела. На этих проклятых балах кусок в горло не лезет, а по дороге была слишком занята, дабы внять требованиям желудка.

— Хочу минеральную воду без газа, тирамису, панна котту, мороженое с ванильно-сливочным сиропом и что-нибудь легкое на десерт… хм, стейк из лосося с беарнским соусом и копченые куриные крылышки, — оглашаю свой заказ.

— Если растолстеешь, я тебя брошу, — нарочито серьезно угрожает фон Вейганд.

— Тогда прибавим к списку лимонный фреш, — охотно поддерживаю тему здорового питания, поясняю: — От лимонов худеют.

Мило болтаем, смеемся и любуемся друг другом, словно обычная влюбленная пара. Словно он не бросал меня на целый год, а я не собиралась замуж за Стаса. Перемотали время назад, сменили декорации, стали чуточку старше, однако мы все те же простые и понятные герои — немецкий шеф-монтажник и его личная переводчица.

А, впрочем, это и притягивает нас вновь и вновь, будто магнитом. Дух противоречивых, взаимоисключающих сочетаний. Плюс на минус.

Меня восхищают захватнические инстинкты, сила и властность, сквозящие в каждом движении прирожденного хищника. Ощущения на грани, боль и наслаждение, сплетенные воедино нитями судьбы.

Его поражает наивность, невинность, непосредственность без примеси фальши. Он бы мечтал растлить, развратить, растоптать эту раздражающую естественность. Так было бы проще: получил, что хотел, и отправил обратно на помойку. Но так не всегда получается.

Вроде пора осчастливиться, а тревога не оставляет.

Какая-то несправедливая хрень.

Сижу в кафе сказочного города, накормленная и напоенная, с мужчиной мечты, моим Мистером Сексом. Сижу и давлюсь горечью.

Вот что это?!

С жиру бешусь, не иначе. Лопату бы в руки да снег расчищать. Глядишь — попустит, ведь физические нагрузки способствуют выработке эндорфинов.

— А где они прохлаждались, пока ты на заводе трудился? — указываю на охранника за соседним столом. — Маскировались так удачно, что я их не замечала?

— Их там не было, тогда меня прикрывали сотрудники другого типа, — фон Вейганд наклоняется и понижает голос: — Правда, хочешь узнать все секреты?

— Правда, — подтверждаю без промедлений.

— Осторожно, — предостерегает он. — Если разберешься в тонкостях моей жизни, я никогда не отпущу тебя на волю.

— Будто, вообще, собирался выпускать, — усмехаюсь.

— Понятливая девочка, — дарит мне скользящий поцелуй, легкий и нежный, тающий на губах.

— Отдаю должное, ты умеешь доступно объяснять, — испытываю жгучее разочарование, лишь только он разрывает контакт.

— Что ты решила на счет Анны? — интересуется фон Вейганд.

— Ничего, — рассеянно пожимаю плечами, мирно потягиваю лимонный фреш через соломинку.

Гадость редкостная, а мне по кайфу.

— Совсем ничего? — дотошно выясняет.

— Не скрою, она может гармонично вписаться в интерьер нашего подвала, и мне приятно представлять ее униженной и оскорбленной, без работы, без денег, без жилья, голой, желательно в каком-нибудь темном и опасном квартале, — мечтательно закатываю глаза и удрученно вздыхаю: — Но я не буду ей мстить. Лучше прошу и отпущу ситуацию. И моя карма чиста, и Анне потом гореть в аду.

Он внимательно изучает меня, успешно читает мысли и убеждается, что не лгу.

— Глупая, — подводит итог.

Однако в этом слове удовлетворение перевешивает укоризну. Значит, мой пацифистский идиотизм скорее радует, нежели огорчает.

— Ты слишком открытая, подпускаешь людей близко, позволяешь манипулировать собой, показываешь слабости, на которые удобно воздействовать. Сегодня тебя предает Анна, и трудности легко решаемы. А завтра как быть?

Тяжесть внутри нарастает, волшебство нашего уединения безвозвратно утрачено.

— Послушай, — отставляю в сторону фреш. — Если Анна оказалась дрянью, то это не…

— Чем ближе ты подпускаешь человека, тем больнее он ударит, — резко обрывает фон Вейганд. — Никому нельзя доверять. Никогда нельзя демонстрировать настоящие эмоции, волнения, переживания. Поймут, куда надавить, и сделают больно.

— Добро пожаловать в жизнь, — пробую улыбнуться. — Тут всем периодически делают больно и всех заставляют страдать.

— Ты ничему не учишься, — сухо заявляет он. — Речь идет не только о подругах.

— О ком еще? О моей семье? Или о тебе? — начинаю заводиться, получается грубо: — Тебе я могу доверять? Когда ты надеваешь на меня наручники, а потом ставишь раком или берешь кнут, или… черт, а ты сам хоть кому-то в этом мире доверяешь?

Фон Вейганд молчит, с видом полнейшего равнодушия откидывается на спинку дивана, отгораживается стеной.

— Что… никому?

Тишина, от которой становится все хуже.

— Трудно ответить?! — истерично восклицаю я.

И с тошнотворным ужасом осознаю: вопрос риторический, разгадка известна.

— Допивай свой фреш, — мягко произносит фон Вейганд и достает бумажник.

Когда мы выходим на улицу, прогоняю навязчивые мысли, борюсь с отчаянием, что гремучей змеей затаилось под сердцем.

— Ладно, скажи хотя бы… — затрудняюсь с формулировкой.

— Хотя бы — что? — новая порция иронии подстегивает соображать быстрее.

— Самому себе веришь?

Он берет мою руку, снимает пушистую варежку, поворачивает ладонь внутренней стороной вверх, большим пальцем проводит по рваным линиям шрама.

— Лора, я не даю ложных надежд.

Вздрагиваю от столь редкого звука. Звука собственного имени в его устах.

— Я не хочу, чтобы ты считала меня романтическим героем, которого надо спасать и направлять на путь истинный. Но сказку подарить могу.

Варежку возвращают на место, а меня ведут к машине.

— Ясная, безлунная ночь, — говорит фон Вейганд. — Должно сработать.

Не придаю значения этим словам, автоматически рефлексирую.

Да, необходимо скрывать свои чувства, не подпускать ни близких, ни посторонних. Прекратить постройку воздушных замков. Держаться и бороться, но… что если тебе надоело? Устаешь плясать под чужую дудку, выдыхаешься, сгораешь и принимаешь поражение. Проще сдаться, разорвать порочный круг и выйти из игры.

Разумеется, проще. Только кто тебе позволит?

***

Авто тормозит у обочины, и нам приходится пройти пешком по утоптанной дорожке. Охрана далее не следует, останавливается и выжидает дальнейших распоряжений.

На лоне природы я возвращаю привычное самообладание и воскрешаю из мертвых бессмертный оптимизм. Прыгаю в сугробы, милостиво разрешаю фон Вейганду вытаскивать себя из снега и больно шлепать по заднице. Чудесное развлечение.

Мы выходим на широкую поляну, райский уголок, окруженный могучими деревьями. Посреди леса красуется уютный деревянный дом, точно созданный по мановению волшебной палочки. В резных окошках горит свет, из трубы поднимается столб сизого дыма.

— Чья резиденция? — любопытствую на всякий случай.

— Наша, — рассеивает сомнения фон Вейганд.

И я с чистой совестью припускаюсь исследовать периметр, протаптывать новые дорожки. В полной мере наслаждаюсь удаленностью от цивилизации, расходую скопившуюся энергию, чертя неровные узоры по скрипучему девственно белому покрову. Утомившись, приземляюсь на снег, впиваюсь жадным взором в небосвод, озаренный сполохами замерзшего на горизонте заката.

Красота неописуемая, захватывает дух. Исцеляет и вселяет уверенность.

— Простудишься, — фон Вейганд присаживается рядом.

— И что? — недовольно хмыкаю, добавляю вызывающе: — При насморке станет проблематично трахаться?

Он толкает меня на спину, наваливается сверху. Кричу и вырываюсь, но результат предсказуем. Постепенно затихаю, притворяюсь абсолютно спокойной, хотя внутри клокочет ярость.

— Существуют интересы помимо траха, — заявляет фон Вейганд.

Отпускает мои запястья, больно сжимает грудь через куртку, заставляя дернуться, и коленом раздвигает мои сомкнутые бедра.

— Неужели? — осторожно готовлюсь нанести ответный удар. — Ты не слишком стараешься их обнаружить!

— Просто это желание самое сильное, — ухмыляется он, прижимаясь крепче.

— Тогда остынь, — язвительно произношу в ответ.

И в следующее мгновение на голову фон Вейганда обрушивается столько снега, сколько я способна удержать в ладонях. Пользуюсь удивлением противника, спешу ускользнуть, молниеносно выползаю из-под него, однако не успеваю подняться. Моя нога попадает в капкан безжалостных пальцев. Отчаянно извиваюсь всем телом, но снова оказываюсь в проигрыше.

Мы катаемся по снегу, будто дикие животные. Полыхаем неистовой страстью, игрой пытаемся насытить голод близости.

Он дает мне возможность уйти, однако быстро настигает снова. Отпускает и догоняет, забавляется с добычей, словно сытый хищник. Не уступаю — кусаюсь, лягаюсь, царапаюсь. Сердито отталкиваю, а после нежно целую.

Чуть позже проникаем в дом, не разрывая объятий. Лихорадочно срываем промокшую одежду и проваливаемся в пьянящее забытье. Снова и снова, одурманиваем разум райской бесконечностью. Отключаемся от мира, проникаем глубже, растворяемся друг в друге.

***

— Здешнее телевидение не балует разнообразием, — нарушает молчание фон Вейганд и кивает в сторону горящего камина.

— А кабельное есть? — кончиками пальцев выписываю автограф на широкой груди, прижимаюсь губами, упиваюсь родным ароматом и теплотой кожи.

— От погоды зависит. Нужна ясная безлунная ночь. Никакого снегопада и открытая местность, иначе не получится.

Сидим на удобном диване, абсолютно голые, закутанные в огромный плед. Мило и по-домашнему.

— Если хочешь спросить, спрашивай, — говорит фон Вейганд, поймав мой задумчивый взгляд.

— Что связывает тебя и Сильвию? Почему вы не разведетесь? Детей нет, — смотрю за его реакцией, не замечаю ничего подозрительного и продолжаю: — Чувств тоже нет. Деньги? Какие-нибудь обязательства?

— Причина не в деньгах, а в принципе, — произносит он и со смешком добавляет: — Хотя и в деньгах тоже. Не подарю ей такого счастья.

— Ты любил ее? — ступаю на опасную почву.

— Ты любила Стаса? — парирует вопрос.

— Что? — поражаюсь такому повороту. — Он здесь при чем?

— Тебе виднее, ты же собиралась за него замуж, — его ухмылка ужасно бесит.

— Ах, конечно! — вспыхиваю, словно спичка. — Следовало облачиться в траурные одежды или принять постриг. Да, уйти в монастырь и рыдать по утраченному счастью, оплакивать крушение радужных иллюзий и ждать, пока твое величество соизволит внести разнообразие в мою никчемную жизнь. Наверное, ты очень расстроился, узнав, что я не вскрыла вены от горя, не повесилась, не утопилась, а просто готовилась к свадьбе. Быстро утешился секретаршей? Или снял очередную наивную дуру?..

— Сколько трагичности в этой пафосной речи, — он наматывает мои волосы на кулак, резко дергает, вынуждая вскрикнуть. — Сбавь обороты, meine Kleine.

Допросить бы этого упрямого ублюдка с помощью кнута. Но я не тороплюсь делиться коварными планами.

— А Мортон? — долго молчать не умею. — С ним что делишь?

— Власть, — усмехается фон Вейганд и тянет сильнее, заставляя откинуть голову назад.

— Вы очень… очень странно поговорили…

Сбиваюсь, когда его дыхание щекочет напряженную шею.

— Та немецкая фраза была с намеком на подвиги моего деда. Мортон цитировал девиз танковой дивизии СС.

— Я поняла, — признаюсь шепотом.

— Что еще ты поняла? — он отпускает меня, пристально разглядывает.

— Ничего, если честно, — вздыхаю, не решаюсь высказать опасения вслух и все же набираюсь смелости: — Надеюсь, моя глупость не усугубила обстановку.

— Какая именно глупость? — издевательски интересуется фон Вейганд.

— Общение с Гаем.

Замираю в ожидании закономерной вспышки гнева, но он мой мучитель выглядит веселым и довольным.

— Наоборот, это сыграло на пользу. Я давно дожидался подобного шанса.

— Набить морду Мортону-младшему? — спрашиваю, не в силах сдержаться.

— Не спорю, приятное дополнение к более серьезной цели. Но мальчишка не виноват, не догадывался о проделках Сильвии. Он был уверен, ты сама передала ему номер. Про многочисленные свидания в массажном салоне так же не знал.

— То есть вы мило поболтали?

Пока я дрожала от страха в авто, пока раз за разом проклинала собственную тупость.

— Ну, я общительный человек.

Прикольная шутка.

— Давай не будем о них, — обвиваю его шею руками. — Давай останемся вдвоем в этой сказке.

— Сказке, — задумчиво повторяет фон Вейганд, потом отбрасывает плед. — В шкафу должны быть сухие вещи. Нам надо скорее одеться и выйти.

— Зачем?

— Кабельное посмотрим, — следует исчерпывающий ответ.

Опыт подсказывает, что спорить и выяснять бесполезно, нужно выполнять распоряжения. Поспешно привожу себя в порядок. Мне чудится, будто в комнате стало светлее, но я списываю это на игру воображения.

— Пойдем, — он берет меня за руку и выводит на улицу.

А там… дыхание перехватывает от изумления.

Застываю, околдованная завораживающим зрелищем. Удивительным, нереальным, невероятным.

Зеленые, голубые, розовые всполохи озаряют иссиня-черное небо от края до края. Разноцветные лучи вспыхивают в ночи, образуют причудливые короны и зигзаги, пускаются в диковинный танец. Отражаются на заснеженных просторах, искристой органзой скользят меж деревьев, окружают мистическим ореолом.

Движутся непрерывно, сменяют ориентир, не задерживаясь ни на миг. Рассекают темноту, ярчайшими красками вспарывают мрак изнутри.

— Aurora borealis, — говорит фон Вейганд.

— Северное сияние, — шепчу я.

Горящая арка, по которой древние божества спускались на землю. Знак свыше, овеянный суеверными поверьями, мифами и легендами.

— Викинги считали, тут можно разглядеть отца всех богов — Одина. Его белую бороду, острый меч и растрепанный балахон. Видишь что-нибудь?

Фон Вейганд обнимает меня сзади, притягивает крепче, склоняется ниже, рассчитывая получить ответ, но я теряю дар речи.

Сраженная благоговейной, чистой, первозданной красотой, наконец, понимаю причину тягостных терзаний. Неожиданно нахожу ответ в тенистом лабиринте сомнений. Тугой узел стремительно ослабевает, распускается и отпускает. Холодок, противно скребущий под ребрами, сменяется обжигающей волной. Будто сбрасываю оковы глубокого сна, выныриваю из мрачного омута на поверхность.

Не хочу быть фавориткой. Не хочу ни с кем делиться. Не хочу интриговать и притворяться, скрываясь под удобной маской.

Не стану играть чужую роль.

Не мое это.

Совсем не мое.

Я хорошая девочка.

Замуж хочу, чтоб по всем правилам, с гигантским тортом, пышной фатой и впечатляющими фейерверками, сопливой романтикой и приторно-сладкими признаниями.

И слезы осознания градом льются по разгоряченным щекам. Затаенная печаль прорывает плотину, скрытая боль выплескивается наружу.

Вырываюсь из стальных объятий, падаю на колени и рыдаю навзрыд.

Согнувшись пополам, сотрясаемая безумной истерикой, словно заново очнулась после подвала. Вернулась к истокам, к самой себе. Настоящей, а не той, которую пыталась сыграть, настырно убеждая разум в том, что случившееся надо принять и выгодно использовать.

Ведь мне далеко не наплевать.

Совсем не наплевать.

Я же…

— Лора, тише, — фон Вейганд склоняется надо мной, проводит рукой по дрожащей спине, пробует успокоить. — В чем дело?

Господи…

— Что случилось? — обнимает, берет под контроль лихорадочно содрогающееся тело, вновь повторяет: — Тише, моя маленькая.

— Люблю, — сквозь слезы бормочу срывающимся голосом. — Господи, я же люблю… Не могу так больше… честно, я пыталась, хотела быть такой ради тебя, соответствовать… сильной, стервозной, плохой… но я не могу, не хочу и не умею, не способна научиться…

— Успокойся, — обнимает крепче, до боли, которую сейчас не чувствую.

— Ты можешь не верить, — захлебываюсь в рыданиях. — Не доверять и отрицать… но я люблю… не знаю, как иначе назвать это…

— Тише, Лора! — почти рычание, хрипло и напряженно, голосом монстра.

— Я люблю тебя, Алекс.

Пусть ударит или накажет, пусть изобьет до полусмерти или сразу убьет. Все равно не выдержу.

— Чушь, — шепчет он, губами собирает соль кровоточащих ран, утоляет горечь. — Бред.

— Нет, — отталкиваю его, тщетно пробую освободиться. — Хватит лжи, хватит…

Фон Вейганд закрывает мой рот поцелуем.

Озаренные лучистыми всполохами, мы потеряны в ледяных просторах Севера. Пылкие чувства рождают хрупкую надежду на сказочное счастье. На то, что удастся соединить линии судьбы, столь различные, противоположные и все же удивительно близкие.

Но даже в его горячих руках содрогаюсь от предательского холода, когда внезапно вспоминаю одну очень важную вещь.

С тех пор как пришла просить деньги для бандитов, с кошмарной встречи в кабинете киевского офиса у меня ни разу не было месячных.