Глава 6.1

Детство — счастливая и беззаботная пора, когда все просто и понятно, не требует доказательств, легко принимается на веру. Есть добро и зло, черное и белое, правда и ложь. Вне полутонов и противоречивых оттенков, вне каких-либо сомнений. Четко и категорично, пополам, на равные доли.

Мы стремимся повзрослеть. И слишком поздно понимаем, что взрослеть больно.

Хотим поскорее обрести независимость, доказать право на личное мнение, отстоять избранную позицию. Охваченные радостной эйфорией, не замечаем, как теряем больше, нежели получаем. Как обрезают крылья за спиной, как спускают нас с высоты небес на грешную землю, как сжигают дотла сокровенные мечты.

Мы узнаем множество новых фактов, но забываем о главном, о том, что необходимо сохранить навсегда, пронести сквозь годы, уберечь в галерее памяти.

О чем?

Пусть каждый сам ответит на этот вопрос. Пусть, несмотря на невзгоды и печали, вам удастся изменить реальность прежде, чем она изменит вас, и доказать: вы не куклы, ведомые чужой рукой.

Ничто не вечно на планете. Никто не властен над неумолимым бегом времени.

Но… попытаться ведь можно?

Разорвать шаблоны, обернуть вспять установленный порядок. В конце концов, правила созданы для того, чтобы их нарушать.

Так просто в теории, так сложно на практике, однако стоит затраченных усилий. Оглянуться назад, вернуться к истокам и…

Действовать по велению сердца.

***

В детстве, когда я плакала, мама обнимала меня крепко-крепко, прижимала к груди, согревала коротким и банальным обещанием: все будет хорошо. А папа ласково гладил по голове, улыбался и утверждал, что пустить слезу только на пользу здоровью, словно дать душе основательно проблеваться.

Теперь мои родители оказались за тысячи километров отсюда. За тысячи километров страха и лжи, угроз и унижений. За тысячи километров боли.

А ледяные просторы Севера очищают, выворачивают наизнанку, обнажают самую суть, испытывают на прочность. Сбрасывают липкие оковы, пропускают через необратимый катарсис.

И лишь один человек рядом, жестокий и страшный, хищный зверь, жаждущий крови, циничный и непреклонный манипулятор. Он не просто заменил целый мир, он стал моим миром. Вселенной сладостной и опасной, губительной и манящей, режущей по живому, проникающей под кожу.

С ним — трудно, невыносимо тяжело, нестерпимо.

Без него — невозможно.

Невозможно дышать, жить невозможно.

Моя кожа пылает для этих властных пальцев, мои губы трепещут под ненасытным ртом в тщетной надежде утолить жажду. Растворяюсь в собственнических прикосновениях, отдаюсь без остатка, не признаю разумных компромиссов. Не думаю о недавнем открытии, отгораживаюсь от навязчивого шепота внутреннего голоса.

— Глупая, — фон Вейганд прерывает поцелуй.

— П-почему? — приглушенно всхлипываю.

Он не спешит прояснять ситуацию, вроде бы и собирается сказать что-то, но молчит. Поднимает меня, подхватывает бережно и осторожно, словно боится навредить случайной резкостью. Относит обратно в уютное тепло дома, садится на диван, подавляет вялое сопротивление и удерживает у себя на коленях, не выпускает из стальных объятий.

— Пожалуйста, — запинаюсь, начинаю кашлять. — Прошу, не надо лгать,

Слезы не высыхают, тонкие ручейки струятся по раскрасневшемуся лицу, обдают кислотой незатянувшиеся раны.

— Думаешь, я обманываю? Нечестна с тобой?

Треск горящих поленьев в камине будоражит слух, отблески полярного сияния озаряют полумрак комнаты причудливой игрой света и тени.

— Как я могу быть нечестной? У меня не осталось никаких прав, у меня, вообще, ничего не осталось. Ни семьи, ни друзей, ни капли поддержки. Ты забрал мою душу, подчинил волю, все наполнил собою.

Чувствую, как напрягается сильное тело фон Вейганда, не решаюсь повернуться и встретить прожигающий взгляд черных глаз.

— Не говори, что считаешь бредом эти слова, — перехватываю его ладонь, поворачиваю внутренней стороной вверх, впиваюсь взглядом в побелевшие линии шрама. — Есть другое, не менее значимое, доказательство.

Прижимаюсь губами к порочной печати, клейму страсти безудержной и неутолимой.

Мой бог и мой дьявол, проклятие и благословение, судьба, которую не миновать.

— Алекс, — выдыхаю несмело, боюсь нарушить иллюзию равновесия.

И…

Умею испортить романтический момент.

Более того, нахожу особую прелесть в том, чтобы портить романтические моменты.

Никогда не отличалась особой сдержанностью, а порой и вовсе страдаю спонтанными речевыми выбросами.

Ладно, чего греха таить, изливаюсь при каждом удобном случае.

В общем, паршиво укрепленную крышу в мгновение ока отправило к чертям собачьим. На подкорке конкретно замкнуло, мозг автоматом получил дозу запрещенного слабительного.

… и понеслось.

Я вспоминала молодость:

— Все пришли на встречу выпускников при полном параде и трезвыми, только Ярик явился вдрызг пьяный, голый по пояс и в дамском лифчике. Конечно, лифчик по определению исключительно «дамский». Впрочем, кто ж его заразу разберет в столь смутный час популярности секс-меньшинств.

Делала провокационные предложения:

— Давай посмотрим «Жутко сопливые страсти по дону Родриго»? Представь — только ты, я и двести пятьдесят серий юбилейного сезона. Рассыплем лепестки роз по периметру, зажжем свечи, насладимся шедевром мирового кинематографа в интимной обстановке.

Хвасталась победами на любовном фронте:

— Со мной хотела переспать Ксения. Ну, проститутка, ты когда-то мутил с ней. Красивая, между прочим. Слушай, может я зря отказалась?

Вносила ясность в события давно минувших дней:

— Помнишь отравление в Бангкоке? Ничего криминального, всего лишь неосторожно принятая глистогонная таблетка.

Освещала тонкости подпольного бизнеса:

— Знаешь, эти иностранцы такие тупые, даже по-русски не соображают. Почетный десяток разменяют, а все туда же — ведутся на кокетливый взмах ресниц, улыбку и примитивные комплименты. А еще на всякую возвышенную хрень, типа «нет, я совсем не хочу выйти за тебя замуж и оттяпать половину имущества». Или «да, тащусь от антиквариата, тьфу, парней постарше». И «счастье не в деньгах, а в их количестве, хм, то есть счастье в гражданстве, эм, вернее, счастье в тебе, мой милый».

И обеляла репутацию, не отходя от кассы:

— Соглашусь, не слишком кошерно разводить людей на бабло, но попадаются реальные ублюдки. Таких развести — получить плюс сто очков к очищению кармы.

Переживала о здоровье:

— Черт, до сих пор не знаю — есть у меня глисты или нет. Ты что думаешь? Надо нам обоим провериться, это ведь похуже венерического будет. Говорят, в глаза заползают.

Короче, я добровольно открывала секреты, которые фон Вейганд по наивности не догадался выбить кнутом, которые очень вряд ли жаждал узнать, и которые, вообще, нафиг никому не нужны. Вальсировала от одной темы к другой, не заботясь о логической последовательности, удовлетворяла давнишнюю потребность высказаться. Болтала, не умолкая, физически не могла заткнуться.

Этому мужчине достаточно подышать на меня, и я кончу. Тогда какого лешего треплюсь о Ярике и глистах, будто не существует пунктов поэротичнее? Несу полнейшую чушь и не собираюсь сбавлять обороты.

— Хочешь сюрприз?

Последние проблески разума гаснут.

— Ты скоро станешь…

Здесь мне приспичило высморкаться, причем непременно в одежду фон Вейганда, и поскольку его куртка выглядела чересчур жесткой, я копнула глубже: расстегнула молнию, добралась до мягкого свитера и осуществила свое грязное дело без лишних церемоний.

Либо избавление от соплей благотворно отразилось на мыслительном процессе.

Либо мой ангел-хранитель оперативно искривил соответствующие извилины и дал душевного пинка.

Факт остается фактом: крамольное «станешь папочкой» обрывается на самом интересном месте.

А я прихожу в себя, осознаю масштабы поражения и сожалею, что не прикусила язык раньше.

До рассказов о подноготной стороне частного бизнеса или хотя бы после упоминания о Ксении. До того, как экспромтом выдала сотню отягчающих обстоятельств.

— Стану — кем? — вкрадчиво уточняет фон Вейганд и милостиво добавляет: — Продолжай, не стесняйся, очень интересно.

Ага, не стесняйся, деточка. Высморкайся еще разок, а после порадуй общественность на предмет отцовства.

— Эх, — запинаюсь, теряю дар красноречия. — Думала совсем другое сказать.

Облизываю предательски пересохшие губы, пробую исправиться.

— Встанешь, — заявляю с обезоруживающей улыбкой а-ля сладкая идиотка. — Ты скоро встанешь.

Your bunny wrote*.

*использование эвфемизма, англ. «Your bunny wrote» (рус. «Твой кролик написал») звучит очень близко к фразе «Ёб*ный рот» (прим. авт.)

Даже не рот, а стыд. Вот куда опять повело, а? Вот…

Chop is a dish.

*использование эвфемизма, англ. «Chop is a dish» (рус. «Отбивная — это блюдо») звучит очень близко к фразе «Че п*здишь?» (прим. авт.)

Вот действительно — че я пи…? Вот кто такие убойные тексты в моей голове составляет, а? Надо найти, зверски убить и закопать.

— Встану, — согласно кивает фон Вейганд, мягко отстраняет меня, аккуратно перемещает с коленей на диван.

Ядовитый страх забирается под взмокшую кожу. Впервые боюсь не за себя. Охраняю луч надежды под сердцем, благословение небес, до которых все же удалось достучаться.

Разрозненные пазлы против воли собираются в цельную картину — тошнота по утрам, странные вкусовые предпочтения, резкие перепады настроения.

Впрочем, я частенько мазала колбасу сладким джемом, и всегда была хамоватой истеричкой. Но это не столь важно, к делу подшивать не следует.

Рассмотрим вещественные доказательства. Грудь увеличилась на размер без всяких супер-лифонов, обозначился небольшой животик, а гости из Краснодара ровно четыре месяца не показывались на пороге. Последний критический день четко совпал с визитом Вознесенского, тогда я была настолько шокирована исчезновением Стаса, что не обратила внимания на то, как все началось и кончилось. Дальше легче не стало, и я попросту забыла, что должна менструировать.

Почему не сообразила раньше? Не замечала тревожные симптомы, отмахивалась от очевидных проявлений беременности?

События не баловали приятностями. Хлесткие пощечины чередовались с пряниками, ввергая в полу наркотический транс, выбивая из-под ног хрупкую реальность.

— Откровенность за откровенность, — фон Вейганд поднимается, снимает куртку и отбрасывает в сторону, вскоре туда же отправляется поруганный моим вандализмом свитер. — Правда, хочешь узнать?

— Хочу, — отвечаю несмело, чуть слышно.

«Догадался про ребенка?» — эта мысль обдает холодом, заставляет внутренности болезненно сжиматься.

Впрочем, если бы догадался, то не скрывал бы.

Он не считает нужным лично курировать мой цикл, к тому же, банально не успевает отслеживать такие мелочи. Важные звонки, ответственные переговоры, разъезды и отъезды. Куда там смотреть за тампонами да прокладками? Не проинструктировал сутенера-зануду должным образом, не заставил остальных слуг перелопатить мусор. Все пропало, важнейшая деталь упущена.

Зловещие слова Сильвии наслаиваются на полное отсутствие предохранения. Логическая цепочка приводит к тягостным выводам.

С нашей первой встречи мы пользовались презервативом…

Черт, мы ни разу им не пользовались.

И в то же время фон Вейганд не производит впечатления человека, мечтающего обзавестись потомством. Более того, садистские забавы и жесткая дрессура вкупе с колоссальным психологическим давлением — не самые благотворные условия для осуществления подобных целей.

Исходные данные: плюет на контрацепцию, не планирует наследников. Прибавим фразу, случайно сорвавшуюся с уст стервозной супруги — «роди ребенка, если получится».

Что еще можно подумать?! Других вариантов просто не возникает. Только принципиальное нежелание иметь детей.

Господи, он заставил собственную жену сделать аборт… из принципа?

Это ужасно, гораздо хуже, чем поступок Леонида, даже представить муторно и жутко.

Невероятно, тем не менее, я готова поверить. А так же понять и простить без объяснения причин. Лишь одному мужчине в моей реальности дозволено абсолютно все.

Но…

Никогда и ни при каких обстоятельствах не расстанусь с этим ребенком, буду оттягивать момент истины, дождусь полнейшей необратимости. Хоть месяц продержаться, а потом фон Вейганд элементарно не рискнет вмешиваться, опасаясь за мою жизнь.

Придется поднять ставки, изворачиваться и лгать, пойти на любые жертвы и ухищрения, только бы…

— Ты спрашивала о любви.

Он останавливается напротив, запускает пальцы в мои спутанные волосы, заставляет запрокинуть голову и встретить горящий взгляд черных глаз.

— Я женился на Сильвии, потому что нужно было на ком-то жениться, а она выглядела достойной кандидатурой. Да, мне нравилось ее трахать. Мне нравилось трахать многих, самых разных женщин, но я не склонен считать любовью каждый новый всплеск гормонов.

С трудом улавливаю смысл, трепещу от звука этого хриплого голоса, невольно выгибаю спину, отзываюсь инстинктивно, воспламеняюсь и покорно откликаюсь на зов хозяина.

— Природная потребность, необходимая разрядка, не более того, — пальцы фон Вейганда неспешно движутся по шее, добираются до свитера, грубо дергают вниз, обнажая тело.

Словно погружаюсь в горячую ванну, по венам струится расплавленный металл.

— А с тобой иначе, — рывком вынуждает подняться, притягивает ближе, нежно трется бородой о мое плечо, касается именно там, где красуется отпечаток его зубов.

Жаждет подчинить и подавить, никогда не отпускать, заклеймить навечно.

Лучше убьет, чем разрешит уйти. Вырвет мою душу из ада, не разрешит и в рай попасть. Привяжет намертво, телом к телу прикует, вольется в кровь, в разум мой войдет.

— Как тебе удается? В чем фокус? — произносит на ухо, опаляет дыханием, слегка прикусывает мочку, коварно дразнит. — Я берегу эту аппетитную задницу, выслушиваю разную чушь, утираю слезы и терплю истерики, устраиваю романтические сюрпризы и отвечаю на дурацкие вопросы.

Твоя вещь, твоя собственность, твоя шлюха, твоя маленькая лживая сучка.

Твоя… и это заводит. Возбуждает до предела, не отпускает ни на миг, обостряет чувства, бросает вызов, окунает в пучину преступного вожделения.

— Любовь подразумевает нечто светлое. Открывает лучшие стороны характера. Верно?

Глухой смех фон Вейганда, будто звон разбитого стекла. Вздрагиваю, тщетно бьюсь в удушающих объятьях монстра.

— Но это не имеет ничего общего со светом, — он сжимает меня крепче, до хруста костей, намеренно причиняет боль. — Это одержимость.

Пагубная и токсичная, разрушающая все на своем пути, уничтожающая запреты, срывающая печати. Думаешь, не понимаю?

— Ты спрашивала о доверии.

Сердце дает перебой, замирает и вновь стрекочет в бешеном ритме. Когтистые лапы ужаса смыкаются на горле.

— Врагов у меня достаточно, серьезных и не очень. Вроде Мортона, таких, что на смерть. Вроде Сильвии, которые не упустят шанса поквитаться и порадуются незначительному перевесу. Вроде Дитца, озабоченных личной выгодой до той степени, когда грань между союзничеством и соперничеством стирается.

Напрасно пытаюсь урезонить обезумевший пульс.

— Тебе нужно бояться не их. От врагов сумею защитить, — прижимается губами к моему лбу, обдает скрытой нежностью. — Я самому себе не доверяю. Я не знаю, как далеко зайду в этой одержимости, что потребую.

Обнимаю фон Вейганда, сначала легонько касаюсь кончиками пальцев, потом все сильнее и увереннее, буквально впиваюсь в широкую спину. Закрываю глаза, отчаянно стараюсь не разрыдаться вновь под напором разнокалиберных эмоций.

— Ничего страшного, — звучит тупо, но талант к умным речам давно отказал мне в сотрудничестве.

— Серьезно? — его ухмылка ощущается кожей.

— Поверь, — улыбаюсь в ответ.

Хочется говорить о важном и настоящем, развеять туман сомнений и заглянуть в прошлое, обнаружить ответы и разгадать тайны, отыскать надежное укрытие. Хочется признаться в беременности, объяснить и порадовать, сделать все простым и понятным, низвести к общеизвестным истинам, эталонным параметрам. Хочется шептать избитые признания, доказывать правду, захлебываясь в стонах отчаяния, хоть как-то урезонить бурю внутри, достичь равновесия, получить выстраданное облегчение.

Надо сказать очень многое, а слова не идут.

Слишком рано. Всему свой черед.

На долгие годы сберегу в памяти заснеженные просторы Севера, завораживающее великолепие полярного сияния, деревянный дом в сказочном лесу, надтреснутый шепот поленьев в камине, и то, как мы застыли на месте, слитые воедино, впечатанные друг в друга.

Только мы вдвоем, и целого мира мало.

Бесконечно долго вместе.

Рядом всегда.

***

Подписываясь на подпольный бизнес, я и моя подруга Маша грезили об этом самом месте. Лихорадочно копили средства, ежедневно медитировали на мотивирующие фото/видео, обильно пускали слюни умиления и наматывали сопли восхищения на кулак.

— Согласна жить в гостевом туалете этого номера, — самоотверженно заявляла Маша.

— Согласна на коврик под дверью, — печально вздыхала я.

Нас тянуло не столько в страну, сколько в конкретный отель.

— Воды можно из толкана попить, — экономия превыше всего.

— Лучше займем у соседей, — вороватую натуру ничем не прикроешь.

— Шейха подцепим, — ударилась в сладкие мечтания Маша. — Будем на Бугатти разъезжать, нарядимся в Армани и Гуччи, обвешаемся дорогущими побрякушками. Хоть заживем как люди…

— Не знаю, получится ли с шейхом, — критически откомментировала я. — Зато пару-тройку гастарбайтеров из Индии точно охмурим.

— С тобой никогда нельзя серьезно поговорить, — подруга ринулась в атаку.

— Ладно, переключимся на торговцев сувенирами, — пришлось отступать.

— Лора! — разгневалась Маша.

— Чем они тебе не угодили? — искренне удивилась я. — В сезон зашибают покруче местных олигархов…

— Последний раз предупреждаю.

— Ну, шейх так шейх.

— Не мешай проецировать светлое будущее и настраиваться на позитивную волну, — раздалась цитата из умной книжки.

— You can't look for peace in the world around you, you've got to find it in your own heart, (Нельзя искать покой в окружающем мире, необходимо найти его в собственном сердце,) — последовал достойный ответ.

— Психология? — вырвался заинтересованный возглас.

— Зена, — прозвучало компрометирующее признание.

И, наконец, спустя столько лет и зим, осмелюсь торжественно заявить — свершилось.

Нет, я не оказалась на поле боя в роли доблестной королевы воинов. И на съемочную площадку «Жутко сопливых страстей» тоже не попала. Покой продолжал только снился и оставался недостижимым пунктом развлекательной программы.

Поэтому — лед и пламя. Резкая смена температур, невозмутимый холод изгнан огненным жаром.

Welcome to… (Добро пожаловать в…)

Бесконечное очарование роскоши. Оазис процветания посреди выжженной солнцем пустыни. Новое чудо света, сотворенное по воле простого человека. Символ научного прогресса, помноженный на дерзость архитекторов и авантюрное желание побить все существующие в природе рекорды.

Ультрасовременный Эдем привлекает внимание самых отъявленных скептиков, манит погрузиться в море искушений и восторгов. Шальная пляска ночных огней кружит голову, горделивые силуэты небоскребов вынуждает замереть в немом восхищении.

Город развивается молниеносно, стремительно охватывает просторы дикой пустоши, оплетает безмолвные пески драгоценной паутиной, выстраивает непобедимую империю…

Лихо завернула, да?

Конечно, могу и лучше сочинить, пока что легкая разминка артикуляционного аппарата.

Вот почему никто не закажет у меня пиар-акцию? Я же не теряю надежды разбогатеть, особо не напрягаясь. Вообще не напрягаясь, если честно.

Не спорю: быть любовницей миллиардера — очень круто. Но это дело такое, быстротечное. Сегодня отжигаешь в королевском люксе, а завтра отправляешься в длительную ссылку на историческую родину.

Хотя в моем случае акценты расставлены иначе.

Сегодня греешь бока под палящими лучами солнца, курсируешь на яхте по Персидскому заливу, отмокаешь в теплых водах, наслаждаешься ароматом свободы и прелестями безлимитной кредитки. А завтра прямиком в сырость и затхлость подвала — приватная встреча с пыточными агрегатами, предварительная ласка плетью, разбор полетов и разрыв той части моего тела, которая таки нарвалась на захватывающие приключения.

Впрочем, оставим любовь и романтику. Достаточно уже ныть о коварных превратностях судьбы и неудавшейся личной жизни. О том, как сильно хочу замуж, пышное платье с кринолином, многоэтажный торт, свадебное путешествие и пятерых детей просто промолчу. И вот про тихое семейное счастье, которое актеры с приторно-сладкими улыбками охотно демонстрируют в рекламах майонезов, творога и подсолнечного масла тоже не обмолвлюсь. И даже не просите упоминать о смелых планах перевоспитать фон Вейганда до состояния милой болонки, чтоб по команде приносил утром тапочки, тьфу, кофе с круассанами, делал расслабляющий массаж, чистил виноград.

Стоп, мне кажется или я действительно начинаю повторяться? Пока никто не заметил, перейдем к приятному.

Welcome to Dubai.

Добро пожаловать в рай.

Ну, вернее, в Дубай.

Разве это не одно и то же?

Бурдж-Халифа зовет к облакам, приглашает достичь уровня богов, коснуться легендарной высоты. Магическая подсветка Marina Walk завораживает буйством красок. Гигантские моллы приводят в эстетический экстаз не обилием брендовых магазинов, а дополнительными аттракционами. Здесь и огромный аквариум вместо скучной крыши, и заснеженный каток под стеклянным панцирем.

Полагаю, мне пора привыкать к богатству и его закономерным проявлениям, прекратить удивляться всяким мелочам и надежно укрепить челюсть, постоянно норовящую бухнуться на пол.

И все же первая и неподкупная реакция в лобби всемирно известного отеля:

— Ох*еть! — выражаюсь нецензурно, зато правдиво.

Разглядывать эту гостиницу на мотивирующих фото/видео и лицезреть в реальности — две несоизмеримо большие разницы.

Не оглашаю название, ведь хороший товар в особом представлении не нуждается. Хотя откат за продвижение в массы жду, не обессудьте.

Черт, забыла о главном.

Я ж предпочитаю, когда события развиваются в хронологическом порядке, чтоб без флешбэков и лишних спецэффектов, строго по полочкам, так сказать, по очереди, причем избегая вольностей.

Придется начать с…

Хм, сначала?

***

Будь в распоряжении фон Вейганда личный вертолет, мы бы могли приземлиться прямо на территории отеля, на специально отведенной площадке. А самолет — штука неудобная, бесполезная в домашнем хозяйстве и абсолютно непригодная для посадки в здешних окрестностях. Короче, на выходе из аэропорта пришлось впихнуться в заурядный Rolls Royce и довольствоваться малым.

— Знаешь, мне ужасно надоели крутые тачки, — стараюсь говорить скучающим тоном, мастерски сдерживаю восторженный визг при виде ночной панорамы. — Может, на мотоцикле попробуем?

— Попробуем — что? — с расстановкой произносит фон Вейганд.

— Прокатиться, — произношу осторожно, улавливаю дьявольские искры в черных глазах.

Смотрит так, будто желает трахнуть меня прямо на заднем сидении авто, не стесняясь присутствия водителя. Повалить на спину, одним движением задрать легкую ткань длинного платья до самой талии, раздвинуть ноги и поиметь без особых церемоний.

— Посмотрим, — коротко и сухо.

Он равнодушно пожимает плечами, отворачивается, разрывая зрительный контакт, но я могу видеть, как напрягаются его желваки от необходимости сдерживать эмоции. Очередное затишье перед бурей.

Больше не думаю о высокотехнологичной красоте вокруг, стандартно прилипаю к тонированному стеклу, но мысли уносятся в ином направлении.

Многое из того, что мы делали небезопасно для ребенка.

Честнее: все, что мы делали далеко от безопасности.

Сердце болезненно сжимается, стоит мне представить, какой вред уже нанесен.

Постоянные переживания, чудовищная психическая истощенность, вырвавшаяся наружу с истерикой, физическое воздействие тоже не отменяется. Долго не сходящие с кожи следы кнута, отпечатки зубов и безжалостных пальцев, греховная летопись, расцветающая оттенками безудержной страсти на моем теле.

Еще страшнее сознавать, я ничего не способна изменить или исправить, элементарно помешать не получится. Только подчиняться, проявлять похвальную покорность и подставлять зад по первому требованию.

Нет, я порывалась признаться в беременности, отчаянно хотела сбросить тяжкий груз, ведь проще держать на языке раскаленное железо, нежели подобную тайну. Я рисовала уютные картины будущего, где фон Вейганд незамедлительно бухался на колени и целовал мой живот, клялся в любви и лучился от радости. Воображала нас на прогулке в парке, с коляской и очаровательным малышом, обязательно мальчиком, точной копией своего отца, чтоб непременно такие же глаза и улыбка, за которую не жалко продать душу.

Но невидимый барьер всякий раз останавливал меня, заставлял осекаться на полуслове и сковывал холодом. Удерживал в миллиметре от последней черты.

Я понимала, что совсем не доверяю фон Вейганду, не знаю его жутких секретов и не могу предугадать развитие событий. Будь поблизости Элизабет Валленберг, она бы пролила свет на темные лабиринты прошлого, помогла бы и подсказала что-нибудь умное.

А сейчас, без советов и сторонней поддержки…

Молчание казалось единственным доступным выходом. Молчание и покорность, большего не требуется. Якось так буде. (Как-то так будет.)

— Нравится? — привычно поинтересовался фон Вейганд, когда мы оказались в лобби гостиницы.

«Ох*еть!» — и то не отражало всех моих впечатлений.

Этому отелю в мгновение ока удается вырвать из мрачной пучины рефлексии, прочистить мозг и вернуть меня обратно в придурковато-беззаботное состояние.

Здесь все, что выглядит как золото, и есть настоящее золото.

Золотые панели с кнопками, регулирующими свет, и телевизоры, укрытые в золотую броню. Позолоченные колоны и балюстрады на лестницах, краны в уборной и фигурная отделка мебели, светильники, торшеры и зеркальные рамы. Золотом украшают царских устриц и подают десерты в форме золотых слитков. В бокале, инкрустированном кристаллами Swarovski, готовят золотой коктейль, прибавляя к нему золотую сахарную трубочку, и предлагают шампанское, в котором плавают кусочки пищевого сусального золота.

У вас еще не желтит в глазах от упоминаний о благородном металле? Готовьтесь, здесь он на каждом шагу, куда не повернешься — ослепляет и совершенно не теряется на фоне хрустальных люстр, итальянского мрамора, дорогих тканей и серебряных нитей.

Обычных номеров не предусмотрено, исключительно люксы, среди которых минимальная площадь равна пяти моим квартирам. Фонтаны и аквариумы не успевают наскучить благодаря замысловатой подсветке и причудливым узорам мозаики в арабском стиле. Чем выше поднимаешься, тем уже становятся этажи, ярус за ярусом устремляются вверх, играя изысканными красками. Извивающиеся линии коридоров образуют единый узор, сюрреалистичный и нереальный, воплощающий смелые фантазии.

Сотрудники отеля улыбаются нон-стоп, вышколены, дабы предугадывать любые капризы и пожелания, охраняют покой и комфорт посетителей. Личный дворецкий встретит вас и сопроводит повсюду, чемоданы незамедлительно разберут, грязную одежду постирают, обувь почистят, в номере не переведутся букеты цветов, фрукты, шоколад и напитки градусом от минеральной воды без газа до коллекционного вина.

— П*здец, — произношу вслух и многократно повторяю мысленно, когда оказываюсь в чертогах люкса.

Пусть не королевского, но и не самого барыжного из имеющихся в наличии.

Совершенно обалдеваю от окружающего пространства, с пришибленным видом осматриваю местные достопримечательности. Застываю возле гигантского окна, любуюсь непередаваемо голубыми водами залива. Аки торнадо сную по остальным комнатам, сопровождаю ритуальное действо громкими междометиями, а потом поднимаюсь по винтовой лестнице на второй этаж, прохожу в спальню и зависаю на пороге.

Поверьте, слово «кровать» не отражает ни капли настоящего смысла. Попросту траходром. Пугающих размеров алтарь для грязных групповых оргий с алкоголем, наркотиками и кровавыми жертвоприношениями.

— Тут я и планирую тебя наказывать, — фон Вейганд прижимается сзади, собирает распущенные волосы в хвост, наматывает на кулак и медленно тянет в сторону, заставляя наклонить голову на бок.

— За что? — ежусь, когда его влажный язык скользит по напрягшейся шее.

— Необходима причина? — шутливо кусает, не собирается причинять боль, демонстрирует превосходство. — Хорошо, тогда за ругательства, о которых мне постоянно доносит Андрей.

Ублюдочный сутенер, а я ему сувенир планировала привезти, магнитик с парусом или брелок на память, собиралась типа отношения наладить.

— Или за эту вызывающую помаду, — проводит большим пальцем по моим губам, стирая манящий красный.

— П-прости, — запинаюсь, проклинаю унизительную слабость и мелкую дрожь, сотрясающую тело.

— Успокойся, meine Schlampe, — он начинает снимать мое платье, неторопливо расстегивает пуговицы, наслаждается каждой секундой этого торжественного процесса и хрипло шепчет: — Я не сделаю ничего слишком плохого.

— Слишком? — из горла непроизвольно вырывается нервный смешок.

Подчас бывает трудно обозначить тот самый момент, когда игра приобретает опасный оттенок. Когда стирается граница между забавным развлечением и ужасающим результатом.

— Если будешь послушной девочкой, — очередной дразнящий укус.

Легкая ткань опадает вниз, облаком расстилается у ног.

Остаюсь в нижнем белье, полуобнаженная и беззащитная, во власти палача.

— На колени.