Глава 6.2
Фон Вейганд отстраняется, разрывает контакт, отступает и наблюдает со стороны.
Из его голоса разом выветривается озорное веселье и привычная насмешливость. Ледяной безэмоциональный тон заставляет сжаться в комочек, испуганно озираться вокруг в поисках убежища.
Выполняю приказ.
В том, что это именно «приказ» не возникает ни тени сомнения.
Умом понимаю, бояться нельзя, ведь страх распаляет ненасытный голод хищника, провоцирует вгрызаться в плоть глубже и яростнее, распаляет алчную жажду растерзать жертву на части.
Но тело отказывается принимать разумные доводы, управляется слепыми инстинктами, выдает испуг, сковавший могильным холодом изнутри.
Фон Вейганд не сводит с меня взгляда. Нет нужды оборачиваться. Взмокшей кожей ощущаю, как он рассматривает свою собственность, внимательно оценивает и отмечает детали — растрепанные волосы, собранные на бок, напряженно ссутуленную спину, кулаки, сжатые до побелевших костяшек.
Неожиданное замечание нарушает тишину.
— Столько роскоши, блеска, ярких узоров.
Мой романтичный шеф-монтажник направляется к кровати, садится, широко расставив ноги, чуть отклоняется назад, опираясь на ладони, принимает расслабленную позу.
Действительно решил обсудить особенности дизайна или…
— Чересчур пестрая обстановка, не находишь?
— Наверное, — отвечаю сдавленно, мне едва удается разлепить онемевшие губы.
Зверь нагулял аппетит и размышляет над тем, как лучше сожрать добычу.
Насмерть поразить единственным броском или мучить очень долго, растягивать пытку с творческим запалом прирожденного садиста?
О, нет, не надейся на быстрое избавление. Это скучно и не приносит насыщения.
Гораздо любопытнее загнать в капкан, захлопнуть ловушку и наблюдать, как наивное создание бьется о прочные стены. А после выпустить на волю, подарить видимость свободы и вновь вонзить когти, резко возвращая обратно в жестокую реальность. Залечить кровоточащие раны, сбить с толку напускной нежностью и лишь тогда раздирать глотку острыми клыками.
Настоящая охота будоражит и возбуждает. Заменять ее фальшивой игрой, все равно, что курить электронные сигареты, трахаться в презервативе или забивать в косяк полевые цветы. Не вставляет.
Фон Вейганд сдерживался после подвала, позволил полностью прийти в норму и восстановиться. Сдерживался накануне бала, чтобы не изуродовать синяками и ссадинами накануне ответственного выхода в свет. Сдерживался в Финляндии, поскольку желал наградить сказкой, а после моих рыданий ограничился целомудренными объятьями да трепетными поцелуями.
Однако сдерживаться вечно не намеревался.
Он желал продолжить то, что начал в темнице.
Цепи, плети, пыточные орудия — исключительно антураж, привлекательная обертка, подкрепляющая эстетический эффект.
Он мог скрутить меня в морской узел без дополнительной помощи. Его воображения хватило бы на самые жуткие вещи. Впрочем, ему зачастую нравилось просто смотреть. Следить за тем, как острый нож вспарывает кружевную материю, как сверкающая сталь наручников обрамляет тонкие запястья, как полосует нежную кожу кнут, как искушает трепетом податливая плоть, откликаясь на малейшее воздействие.
Не уверена, что доставляет большее наслаждение: причинять боль или терзать угрозой ее причинения. Вести по краю, по самому лезвию, по тончайшему острию.
— Meine Schlampe, — произносит фон Вейганд с недоброй улыбкой на устах и жестом манит приблизиться.
Совершаю слабую попытку подняться и замираю, услышав хлесткое:
— Нет.
Заметив недоумение в моих глазах, он услужливо поясняет:
— Наклонись и ползи на коленях.
Горько сознавать бесполезность спора. Обидно падать все ниже и позорно капитулировать с завидным постоянством. Однако в этой партии мне не раздали козыри.
Первые движения даются с невероятным трудом. Получается скованно и неуклюже, смазано, словно линии эскиза, набросанные наспех, в сильнейшем волнении, дрожащими руками.
И все же наглость — второе счастье.
Переключаюсь на развратную волну. Плавно покачиваю бедрами, выгибаю спину, бросаю вызов дерзким взглядом и выполняю распоряжение с грацией кошки. Медленно и неторопливо, будто отражаю чувственную танцевальную мелодию.
Внутри разгорается пламя, высоковольтная вспышка обжигает низ живота, тягучим и токсическим чувством разливается по телу, заставляя покрываться мурашками. Дыхание перехватывает, в груди становится тесно и невыносимо горячо.
Damn. (Проклятье)
Это не просто странно. Это ох*ительно-ненормально.
Глупо отрицать очевидное: мне нравится принадлежать фон Вейганду целиком и полностью, растворяться в нем, стонать под ним, царапать его спину, оставляя личные метки, отдаваться до последней капли.
How could it happen that I need you like water? (Как же получилось, что ты необходим мне, словно вода?)
Потупив взор, замираю между широко расставленных ног. Покорная рабыня перед жестоким господином.
— Посмотри на меня, — его пальцы ложатся на подбородок, заставляют поднять голову выше.
Бряцает пряжка ремня.
— Возьмешь глубоко, — обманчиво мягко произносит фон Вейганд.
Проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, осторожно, едва касаясь кожи, точно желает облагодетельствовать изысканной лаской.
— Нет, — робкое возражение машинально срывается с уст. — Прошу…
Тяжелая мужская рука уже на макушке, властно притягивает ближе, разрушает хрупкую иллюзию выбора.
Все происходит так ловко и быстро, что я не успеваю заметить, как мой рот затыкают огромным членом. Безжалостные пальцы впиваются в нужные точки, не позволяют сомкнуть челюсти, вынуждают приглушенно скулить от боли. Тщетно стараюсь вырваться из стального захвата.
— Ты ничему не учишься, — насмешливо говорит фон Вейганд, постепенно проникает глубже. — Надоело объяснять.
Издевательство продолжается бесконечно. Ритм то замедляется до полной остановки, то неожиданно ускоряется, выбивает воздух из легких и вызывает судороги в желудке. Выколачивает жалкие остатки гордости.
— Все происходит по моей воле, — сухо и отстраненно.
Очередной грубый толчок. Член погружается до предела, перекрывая дыхание, заставляя хрипеть и дергаться в бесполезных попытках освободиться.
— Всегда решаю только я, — равнодушным тоном.
Мощные движения, жесткие и резкие, четко выверенные. Горло пылает огнем, ощущение, будто внутрь проталкивают битое стекло.
— Твоя задача проста — подчиняться, — ни намека на эмоции.
Сокрушительные толчки душат, отнимают самообладание. Слезы струятся по лицу, в глазах плещется отчаяние. Больше нет смысла противиться, рыдаю беззвучно. Теряю счет времени, мечтаю отключиться, потерять сознание, не чувствовать.
— Никаких вопросов и сомнений.
Темп нарастает, с каждым мгновением становится быстрее и яростнее, душит, приводит в полуобморочное состояние. Кружится голова, закладывает уши.
— Никаких протестов.
Раскаленный член убивает меня. Вонзается глубже и сильнее. Снова и снова, парализуя волю. Жестко и беспощадно, не ведая милости, ввергая в агонию.
— Scheisse, (Дерьмо,) — гневно бросает фон Вейганд и, не достигнув разрядки, отталкивает меня под аккомпанемент отборных немецких ругательств.
Унизительная расправа прекращается в одночасье. Не верю в столь неожиданное избавление. Продолжаю всхлипывать, судорожно ловлю ртом драгоценный воздух.
— Ложись на кровать, — следует новая команда.
Захожусь в приступе безудержного кашля, инстинктивно отползаю назад, подальше от источника опасности, напрасно ищу надежное укрытие.
— П-пожалуйста, н-не надо, — шепчу путанно, облизываю распухшие губы.
Реакция фон Вейганда молниеносна — хватает за локоть и рывком принуждает подняться с пола. Кричу от резко вспыхнувшей боли.
— Не надо? — в горящем взоре сплошная чернота.
Это жутко.
По-настоящему жутко, по многим причинам.
Не знаю, когда ситуация вышла из-под контроля, где я допустила фатальную ошибку, в чем оказалась не права.
Помедлила с минетом? Хотела сопротивляться?
Самая незначительная оплошность может стоить жизни. Не моей.
— На середину кровати, на колени, — цедит сквозь зубы фон Вейганд. — Головой в матрас, задницей к верху.
Молча киваю, собираюсь с духом. Блокирую мысли о безопасности ребенка, запираю в потайном уголке памяти. Рискую сорваться и признаться раньше срока.
Господи, защити мое дитя.
Обещаю быть хорошей, никогда не причинять зла, не сквернословить и…
Все, что угодно, обещаю.
Умоляю, помоги.
— Делай, — отрывисто велит фон Вейганд.
Послушно принимаю требуемую позу. Думаю, что на мне до сих пор сохранилось нижнее белье, какая-никакая, но защита… и тут раздается треск трусиков, медленно и без лишней спешки тонкое кружево разрывают в клочья. Та же участь ждет и бюстгальтер.
— Маленькая сучка, — ухмыляющиеся губы касаются плеча.
— П-пожалуйста, — бормочу срывающимся голосом, не понимаю, зачем выбрала именно это слово, однако не умею молчать, не способна сдержаться.
Тягостно не ожидание. Тягостна неизвестность.
Пожалуйста, не надо боли. Пожалуйста, не надо страха. Пожалуйста, хватит, я попросту устала плакать, и путаются строчки, неровно ложится шов, разрезая не на равные доли.
— Не двигайся, — фон Вейганд крепко прижимается сзади, накрывает мускулистым телом, дает прочувствовать степень своего неудовлетворенного возбуждения.
Горячие ладони пленяют грудь в тиски, добиваются закономерной реакции. Чувствую, как бурно отзывается член моего палача на истошные вопли, как нарастает градус напряжения между нами до искрящихся проводов.
— Сейчас я уйду, а когда вернусь, надеюсь увидеть тебя в прежнем положении.
Хватка ослабевает.
— Не смей шелохнуться, пока я не позволю.
Жаркий шепот скользит вдоль позвоночника, оставляет тяжелые ожоги на коже.
— Если только не хочешь испытать что-нибудь действительно плохое.
Кровать пружинит. Слышу удаляющиеся шаги, мягкую поступь хищника, всегда готового к решающему броску.
Застываю неподвижно. Веду обратный отсчет по гулким ударам замерзшего сердца, блуждаю в темных лабиринтах, тестирую резервы на прочность. Паршиво сознавать, что ничего не меняется.
В горле неприятно скребет, а мышцы затекают и немеют, словно плоть терзают миллиарды ледяных иголок. Смело кашляю, а размяться не отваживаюсь, опасаюсь принять иную позу, пусть и с незначительными отличиями.
Лезвие ужаса не притупляется. Зависимость не отпускает. Попахивает саморазрушением, тем не менее, другого пути не намечается. Мы будто циркулируем по кругу. Раскрываемся и сближаемся, приучаемся быть вместе согласно своду вновь сотворенных законов, постепенно приручаем друг друга, но доверия нет. Я молчу о беременности, а фон Вейганд молчит обо всем остальном. Ощущение недоговоренности в каждой фразе не идет на пользу.
Мысленно выстраиваю шеренгу из риторических вопросов. Думаю о том, почему он не кончил, трахая меня в рот, зачем исчез и чем собирается заняться дальше. Как уследить перепады его изменчивого настроения, реально ли отрегулировать рычаги давления и разумно ли всегда полагаться на слепую удачу.
«Вернулся», — с придыханием сообщает внутренний голос.
Кровь стынет в жилах, лишь стоит ощутить это безмолвное присутствие рядом. Коленно-локтевая позиция не прибавляет ситуации оптимизма, наоборот, отнимает последние крохи надежды.
— Давай выпьем, — неожиданно веселым тоном предлагает фон Вейганд, подходит ближе, садится на кровать и, поймав мой затравленный взгляд, улыбается: — Будешь виски?
Замечаю в его руках полупустую бутылку, и сей факт не сулит ничего приятного.
— Спасибо, не стоит, — осторожно отказываюсь я.
— Почему «не стоит»? — он смеется и заявляет, играя ударением: — Все стоит, все стреляет.
Украл мою шутку. Затрудняюсь определить, к добру ли.
— Давно собирался спросить, но повода не было, — продолжает фон Вейганд с пугающей насмешливостью.
Достает из кармана брюк сверкающую вещицу и кладет прямо передо мной.
— От всех подарков избавилась, а этот оставила, — резко возвращается к привычной сдержанной холодности, сканирует горящим взором и тихо интересуется: — Почему?
Смотрю на знакомый ошейник.
Изысканное украшение, оказавшееся ценнее всяких бриллиантов. Доказательство связи, которую не решилась разорвать, даже поклявшись забыть навсегда. Свидетель бессонных ночей, когда я наивно уверяла себя, что не сяду на цепь, и тут же сжимала металл в теряющих чувствительность пальцах.
Некоторые поступки нельзя объяснить.
— Почему? — требовательно повторяет фон Вейганд.
— Я еще квартиру оставила, — пробую ненавязчиво перевести тему.
Удобно скрываться под маской шута, но никому не дано скрыться навечно.
— С квартирой все понятно, отвечай на вопрос, — раздраженно отмахивается, тянет меня за волосы и, почти касаясь моих губ, рычит: — Почему не избавилась от ошейника?
Какое совпадение. Называем ожерелье одинаково.
— Потому что… потому… — запинаюсь, не в силах подобрать слова, и стреляю наугад, абсолютно интуитивно: — По той же причине, по которой ты до сих пор бережешь мой крестик.
Тишина. Напряжение ощутимо физически, накаляет до предела, распаляет эмоции, электрическими разрядами проходит по оголенным нервам, доводя до истерики.
Неизбежность взрыва, необратимость последствий.
И…
Фон Вейганд ничего не говорит, отстраняется лишь за тем, чтобы через пару мгновений прижаться сзади, наслаждаясь излюбленной позой.
Когда влажное горлышко бутылки медленно скользит от груди к животу, меня колотит мелкая дрожь. А он смеется, лаская оригинальным образом, сковывая контрастом между цепенящей прохладой стекла и жаром возбужденной плоти.
Тревожно, жутко, но все же:
I am addicted to your punishment. (Я получаю кайф от твоих наказаний.)
Обжигающе ледяная жидкость льется на спину, заставляя ежиться и покрываться мурашками. Некоторое время фон Вейганд просто любуется узорами на бледной коже, а после начинает неторопливо слизывать виски, с пристрастием изучает каждый миллиметр, явно получает удовольствие от новой затеи.
Пылаю, призывно выгибаюсь, кусаю губы, пытаясь сдержать стон.
Моим телом легко управлять. Податливо, словно расплавленный воск. Полностью подчинено этому мужчине, откликается на любое прикосновение.
— Пожалуйста, — гортанно выдыхаю, сама прижимаюсь бедрами, совершаю несколько дразнящих движений, пробуждая голод зверя.
Фон Вейганд переворачивает меня на спину, неспешно продолжает ритуал, открывая новые грани в избитых искушениях. Виски струится по шее, тонкими ручейками оплетает грудь и следует по животу.
Ухмыляющийся рот пробует на вкус мои трепещущие губ, пропитывает алкоголем и похотью. Задерживается ненадолго и движется дальше, опускается ниже, не ведая стыда. Чертит пылающие линии, обводит и размечает территорию частной собственности. Отправляет грешную душу в чертоги проклятого рая.
Руки демона властно ложатся на мои колени, раздвигают ноги.
— Ты же не собираешься… — пораженный всхлип вырывается из горла, осекаюсь и сдавленно констатирую: — Ты собираешься.
Его язык выписывает внутри меня нотную грамоту порока, ласкает, не останавливаясь ни на миг. Пронзает неспешно, посылает накаленные добела стрелы греха, заставляет извиваться змеей. Подводит к пику блаженства, но не дает оценить прелесть запретного плода.
Фон Вейганд отстраняется.
— Прошу, — не скрываю жесточайшего разочарования.
— О чем? — уточняет он, крепко удерживая мои ноги.
Не позволяет сдвинуть бедра, дабы облегчить мучения, управляет, будто заводной куклой.
— Не останавливайся, — отчаянно молю.
— Ты умеешь просить гораздо лучше, — издевательски заявляет он.
Берется за лодыжки, подтягивает меня ближе, придает удобное положение, почти проникает, но снова замирает в решающий момент и отступает, заставляя изнывать от неудовлетворенности.
— Пожалуйста…
Его зубы смыкаются вокруг соска, а я не чувствую ни малейшей боли, наоборот, — сильнейшую вибрацию возбуждения, такую, что пальцы на ногах поджимаются, а низ живота сводят болезненно-сладостные судороги.
— Прояви немного терпения, — хрипло приказывает фон Вейганд.
И овладевает мною.
Овладевает так, как лишь он один в целом мире способен.
Берет без остатка, срывает покровы, низвергает в пыль и возносит до небес, наполняет каждую клеточку. Будто вирус неизлечимой болезни, пробирается под кожу, парализует разум и отнимает независимость.
Эту жажду невозможно утолить.
Этот голод нельзя насытить.
Любовь или одержимость, называть можно по-разному, но от истины никуда не деться.
— Моя Лора, — выдыхает фон Вейганд сокровенное признание, когда мы одновременно достигаем разрядки.
***
Прошло две недели, жизнь потихоньку налаживалась. Начинало казаться, что Дубай — наш дом родной; и на фиг, вообще, куда-то возвращаться, если можно остаться здесь навсегда?
Я выезжала на шоппинг в компании охраны, фон Вейганд работал.
Я шла загорать и окунаться в лазурные воды, фон Вейганд работал.
Я изучала впечатляющее пространство номера, запиралась в ванной комнате, часами простаивала перед зеркалом, разглядывая аккуратный животик, поворачивалась, придирчиво осматривала фигуру с разных сторон, и гадала, когда же мой обычно наблюдательный партнер отвлечется от ноутбоков/телефонов и заметит разительные перемены внешности… но фон Вейганд упорно работал.
А ночью мы были слишком заняты друг другом, чтобы размениваться по мелочам. Вряд ли заметили бы извержение вулкана и точно не придали бы значения цунами. Какая уж тут беременность?
Я добровольно вела здоровый образ жизни — лопала низкокалорийные салаты и полезные морепродукты, отказалась от горячительных напитков, старалась меньше бывать на солнце, записалась на йогу.
Тем не менее, не представляла себя в роли матери.
Вернее, представляла и ужасалась.
У меня самой детство играет, мозги регулярно на отдыхе, а степень идиотизма зашкаливает и бьет всемирные рекорды. Чему же ребенка научу? Как воспитаю из него приличного человека, учитывая столь неблагополучный генофонд?
И самое важное — сегодня в зеркале отражается милое пузико, а завтра там вполне может замаячить желейная масса из целлюлита и растяжек.
Разве фон Вейганд пожелает иметь дело с беременным гиппопотамом? Ласкать залежи жира и покрывать поцелуями вот такое обвисшее, дряблое…
Остановись мгновение, ты прекрасно!
Пожелает или не пожелает, нам не очень-то важно. Все равно мои внутренние голоса единогласно постановили: надо рожать. Пацаны сказали — пацаны сделали. Базарчику ноль.
Однако на горизонте возникли куда более серьезные вопросы, о которых я и подозревать не могла, хотя задуматься стоило давно. Оценить перспективу, произвести тонкий расчет, просчитать на несколько ходов вперед и разработать план.
— Вернусь поздно, — фон Вейганд трется бородой о мою щеку.
— Насколько поздно? — лениво потягиваюсь.
— Важная встреча, понятия не имею, когда освобожусь, — отвечает уклончиво, повторяет важные наставления: — Без охраны не выезжать. Будь предельно внимательной, ясно?
— Ничего не случится, — сонно зеваю. — Тем более, в компании здоровенных амбалов.
— Осторожность не помешает.
Нехотя открываю глаза и вижу, что он одет, причем экипирован к выходу по высшему разряду. Сие безобразие действует похлеще будильника. Утро перестает быть томным.
— Эй, а для кого такой наряд? — моментально закипаю. — Конечно, отель приличный, многие в официальном прикиде шастают, в ресторан без костюма не пустят, но с какой радости…
— Ревнуешь? — хитро щурится.
Вот козел, словно нарочно издевается и посыпает солью раны.
— Нет, — усмехаюсь, немного помедлив, выдаю самоубийственное: — Просто я буду здесь, голая и готовая, в ожидании мужчины. Не придешь ты, явится кто-нибудь другой.
— Твои шутки доведут до греха, — горящий взгляд леденеет, а голос звучит угрожающе.
— Очень на это надеюсь, — невозмутимо парирую я.
Спорим, будь у него больше времени, мне бы пришлось сполна расплатиться за подобное хамство?
— Отлично, — мрачно заявляет он.
Хватает за плечо, грубо толкает, заставляя перевернуться на живот. Отбрасывает простынь и резко шлепает по голой попе. Вскрикиваю скорее от неожиданности, чем от боли.
— Продолжим позже, — следует многозначительное прощальное обещание.
А мне нисколечко не страшно. Очень довольна происходящим. Ведь какой бы важной и ответственной не была гипотетическая встреча, теперь фон Вейганд точно не сумеет выбросить из головы мысли о моей заднице.
***
День удалось скоротать присестом расслабляющего шоппинга.
Под жарким солнцем Дубая мое сердце таки оттаяло в отношении сутенера-зануды. Несколько раз порывалась прикупить ему персидский ковер или волшебную лампу Алладина, но потом не поскупилась на ценный презент из автомата Gold-to-Go (Золото с собой).
Хотя зачем скупиться, если финансы чужие? Нам чужого добра никогда не жалко.
Наверное, не слишком правильно жить за счет фон Вейганда, нигде не работая и ничего не делая, но учитывая события последних месяцев, мне полагалась щедрая компенсация за моральный ущерб. Разве нет?
Не скрою, безотчетно хотелось соответствовать партнеру в карьерном смысле. Поэтому я находилась в активном поиске гениальной бизнес-идеи, которая могла приумножить практически нулевой капитал и подарить головокружительный успех простому смертному в кратчайшие сроки.
«Сначала с ребенком разберись», — хмуро бурчит внутренний голос.
И мне приходится спешно развеять набежавшую грусть новой партией покупок и порцией сладостей в местной кафешке. Попутно пробую установить неформальный контакт с охранниками, но амбалы оказываются совершенно непробиваемыми, дело не идет дальше односложных фраз и совместной трапезы. Ни тебе душещипательных откровений, ни зажигательной вечеринки в купальниках. Скука смертная.
На вечер особых планов не намечается, с трепетом предвкушаю возвращение моего любимого мучителя и кровавый час расплаты. В отель возвращаюсь в исключительно приподнятом настроении духа, аккурат к непозднему ужину.
Лобби встречает меня игривыми струйками фонтана, мерцанием огней и предательским выстрелом в спину:
— Baroness. (Баронесса.)
Умоляю, пускай это будет галлюцинация.
— It’s so nice to meet you again, (Так чудесно встретить вас снова,) — идеальное английское произношение.
Очень навязчивая галлюцинация.
— What a surprise, (Какой сюрприз,) — бархатный голос обволакивает и гипнотизирует, принуждает замереть и медленно повернуться лицом к опасности.
Нет, мне не может так повезти.
— I didn’t expect to see you here, (Не ожидала увидеть вас здесь,) — отвечаю сдержанно.
Очень стараюсь не поддаться паническому желанию немедленно бежать.
В конце концов, охрана рядом, а вокруг полно народу. Однако когда лорд Балтазар Мортон приближается, невольно хочется отступить.
— Oh, I confess I also didn’t expect to see myself here, (Ох, признаюсь, я тоже не ожидал себя здесь увидеть,) — весело заявляет он, широко улыбается, будто мы с ним лучшие друзья, и с неподдельной беззаботность продолжает: — I hate this country and I can’t stand this hotel. (Я ненавижу эту страну и не переношу этот отель.)
— What made you stay then? (Тогда что заставило вас остаться?) — любопытствую машинально, невольно делаю шаг назад.
— Business, (Дела,) — виновато разводит руками, отмахивается: — But it doesn’t matter. (Но это неважно) You made my day. (Вы порадовали меня.)
— I’m glad to help you, (Рада помочь,) — лихорадочно осматриваюсь в поисках спасительной лазейки, дабы незаметно улизнуть.
— I hope we’ll dine together, (Надеюсь, мы пообедаем вместе,) — лорд оглашает предложение, от которого явно нельзя отказаться.
Надеюсь, выражение лица не выдает истинных эмоций. Ведь я скорее поцелую верблюда под хвост, чем сяду за один стол с Мортоном-старшим.
— I’m sorry but I have no chance, (Жаль, но у меня нет возможности,) — попробую избежать неизбежное.
— Why? (Почему?) — искренне удивляется он.
— Well, I’m tired and I prefer to dine upstairs with my… Alex. (Ну, я устала и предпочитаю обедать с моим… Алексом)
Что за бестактные вопросы? Какого черта оправдываюсь?! Свободен, парниша.
— Though if you wish, we can meet later, (Хотя если пожелаете, можем встретиться позже,) — копирую приторную улыбку сутенера-зануды и невинно прибавляю: — In three. (Втроем)
— I’m afraid mister Wallenberg will not be back until tomorrow, (Боюсь, господин Валленберг до завтра не вернется,) — лорд нарочито растягивает слова.
И мне становится не по себе. Понимаю, существует вероятность блефа, но:
— How do you know? (Откуда вы знаете?) — вырывается инстинктивно, выдает с головой.
— Let’s go and have something to eat, (Давайте поедим) — мягко, однако настойчиво: — This hotel is awful but the restaurant is nearly the best one in the world. (Этот отель ужасен, но здешний ресторан — один из лучших в мире)
Ладно, заводите верблюда.
Вот погубит вашу покорную слугу это неукротимое любопытство.
Тут бы успокоиться, рассудить трезво и не кипишевать раньше времени. Но когда такое случалось? Бросаюсь на амбразуру с завидным постоянство, уперто расшибаю лоб граблями, не намереваясь учиться на ошибках.
— What would you like? (Чего изволите?) — интересуется Мортон.
Вскоре мы сидим за столиком. С одной стороны плавают экзотические рыбы, с другой оседают амбалы-охранники, а вокруг суетятся услужливые официанты.
— I’m not hungry. (Я не голодна)
Чистая правда. Не просто не голодна, даже напиться не тянет. Представляю собой комок нервного напряжения.
— Maybe a dessert? (Может, дессерт?) — предлагает лорд и, помедлив, прибавляет: — No, I think you wish to try a dangerous dish, to take a challenge. (Нет, думаю, вы хотите попробовать опасное блюдо, принять вызов.)
Отказываюсь вникать в его туманные намеки.
— I’ll just have fruits if you don’t mind. (Я просто возьму фрукты, если вы не против.)
Плевать на аквариум вместо стены. Плевать на известного актера, который проходит мимо под ручку с не менее известной моделью.
— And when are you going to answer my question? (И когда вы собираетесь ответить на мой вопрос?) — не выдерживаю я.
— About mister Wallenberg? (О мистере Валленберге?) — вкрадчиво уточняет лорд с едва уловимой издевкой.
— Yes, about him, (Да, о нем,) — как будто меня заботят иные темы.
— I know he has an important meeting, (Я знаю, что у него важное собрание,) — отвечает Мортон, кивком головы благодарит официанта за блюдо и продолжает: — It will surely take much time. (Это точно займет много времени)
Как на иголках.
— I know the same. (Я знаю то же самое)
Хотя нет, как на электрическом стуле.
— Nothing to worry about, (Не о чем беспокоиться,) — обезоруживающе говорит лорд и приступает к трапезе.
— Are you angry? (Вы злитесь?) — действую наугад.
— Regarding what? (Из-за чего?) — недоумевает он.
— Regarding your son. (Из-за вашего сына)
— I’ve told you before, (Я говорил вам прежде,) — объясняет тоном, которым принято общаться с маленькими детьми и умственно-неполноценными взрослыми. — Mister Wallenberg was right. (Господин Валленберг был прав.)
Лорд разглядывает меня, будто диковинную зверушку.
— Try your fruits, (Попробуйте фрукты,) — рекомендует с нажимом, как бы намекает, что пора заткнуться.
Кусок в горло не лезет, но я мужественно дегустирую кушанье. Несколько бесконечно долгих минут и ворох душевных переживаний.
Что он забыл в этом отеле, если ему все настолько претит? Откуда знает о планах фон Вейганда? Наша встреча — случайность или преднамеренный расчет? И, наконец, — враг готовится навредить по-настоящему или зондирует почву?
— Do you know any Polish cradle song? (Вы знаете какие-нибудь польские колыбельные?)
И почему этот вопрос в исполнении Мортона пугает до дрожи?
— I’ve heard some in my childhood, (Слышала несколько в детстве,) — отвечаю уклончиво.
Неужели проверяет мою легенду?
— I’ll be grateful if you tell me more, (Буду благодарен, если расскажете больше,) — говорит он, не сводит с меня пристального взора, словно намеревается проникнуть в сознание и докопаться до истины любой ценой: — Long ago one woman sang for me. (Давным-давно одна женщина пела для меня.)
Но человек, прошедший школу военрука aka философа aka психолога, по определению не умеет сдаваться.
— Are you sure it was a Polish cradle song? (Уверены, что это была польская колыбельная?)
Тщетно пытаюсь выудить из глубин памяти требуемые строчки.
— Yes, indeed. (Несомненно)
Стараюсь слить беседу так, чтоб даже подкованный в интригах лорд не учуял подвоха:
— I have no gift of singing. (Не умею петь)
Мортон не собирается дарить легкую победу:
— You can tell me the words only. (Можете сказать мне слова)
— But will it make any sense? (Будет ли в этом смысл?) — с тоской в голосе вопрошаю я и ударяюсь в экспромт: — There are many cradle songs in Poland. (В Польше много колыбельных.) My mother used to sing, she had much more talent than I do. (Моя мама пела, она обладала куда большим талантом, чем я.)
— Had? (Обладала?)
— She passed away twenty years ago. (Она умерла двадцать лет назад.)
Штудирование фальшивой биографии не прошло даром.
— I’m sorry to stir such memories, (Жаль, что пробуждаю подобные воспоминания,) — ретируется лорд.
Подозреваю, ему действительно жаль. Ведь через мертвых родственников никакого влияния не окажешь. Впрочем, готова поспорить, он уже подробно изучил историю жизни баронессы Бадовской в деталях, теперь же явно проверяет полученную информацию. Но раз проверяет, значит, сомневается в правдивости, а если сомневается, то это не слишком хорошо.
Вдруг найдет мою настоящую семью?!
При мысли об этом хочется вернуть съеденные фрукты обратно на тарелку. Буквально.
Однако «врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает».
— I had no idea that you and Alex are getting closer. (Я не догадывалась, что вы с Алексом сближаетесь.)
Мило улыбаюсь и с наслаждением созерцаю трещины в самообладании Мортона. Конечно, лорд почти не меняется в лице, но чуть дернувшийся уголок рта и спешно подавленная вспышка ярости во взгляде говорят сами за себя. Мелочь, а приятно.
Приходится признать, фон Вейганд далеко не у всех вызывает положительные эмоции.
— I mean you know about his meetings, he knows about yours. (Я имею в виду, что вы знаете о его встречах, он знает о ваших,) — развиваю тему.
— It is no surprise, (Неудивительно,) — сухо произносит Мортон. — We have the same business in Dubai. (У нас одинаковое дело в Дубае)
— I understand. (Понимаю)
— I’m afraid mister Wallenberg forgets that hasty climbers have sudden falls, (Боюсь, мистер Валленберг забывает, кто слишком высоко взлетает, тот низко падает,) — мрачно продолжает он. — I hope you will remind him about it. (Надеюсь, вы напомните ему об этом.)
Ладно, поболтали и хватит.
— I am sorry but I have to leave, (Простите, но я должна уйти,) — порываюсь встать.
— I wish to invite you and mister Wallenberg to my island, (Я хочу пригласить вас и господина Валленберга на мой остров,) — лорд Мортон удерживает меня за руку.
От его прикосновения кожа покрывается инеем. Напрасно пробую разорвать контакт, пальцы только сильнее впиваются в мою ладонь.
— I don’t like written invitations so I pass it directly. (Не люблю письменные приглашения, поэтому передаю напрямую.)
Наверное, такой образ чокнутого маньяка бездарно пытаются воплотить на экранах кино.
— I don’t set any date or time. (Я не устанавливаю конкретную дату или время.)
А к подобной улыбке отлично подходит мясницкий тесак.
— But it is important to come, (Но важно прийти,) — лорд отпускает меня.
— Thank you, (Благодарю) — не нахожу ничего более умного.
Спешу обнаружить уголок покоя в пестрой обстановке шикарного номера, начинаю понимать, что именно называют тахикардией.
Лишь за надежно закрытой дверью восстанавливаю иллюзию безопасности, тщетно пытаюсь перевести дыхание. Голова кружится, черные точки водят замысловатый хоровод перед глазами, а желудок болезненно сжимается.
Плавно оседаю на пол.
Не от страха, не под действием стресса.
Ноги попросту не держат, а тело стремительно слабеет. Удивительно похоже на тот раз, когда люди фон Вейганда вкололи мне…
Power supply is off. (Электропитание отключено)
***
Очнулась я в компании жуткой головной боли и сухости во рту. Пришлось потратить несколько минут на ориентацию в пространстве, и полученные данные слабо тянули на благоприятный прогноз.
Сижу в удобном кресле. На глазах плотная повязка, руки крепко связаны.
Считаете, стоит проявить больше чувств? Испугаться до дрожи?
Ну, так я и дрожала, только молча, пытаясь не совершать лишних телодвижений, не привлекать внимание и не демонстрировать то, что пришла в себя.
Естественная реакция страуса — зарыться в песок.
На ум приходило два варианта. Оптимистичный и не слишком. Либо фон Вейганд решил сыграть в занимательную игру, либо лорд Мортон взял в заложники с похожей целью и планами похуже — болезненными, кровавыми, местами летальными.
Послышались чьи-то шаги. Человек приблизился сзади, коснулся пальцами моих волос.
— You’re cute, (Ты милая,) — раздался абсолютно незнакомый мужской голос.
И я немного расслабилась. Что если юный и прекрасный шейх покорен неземной красотой госпожи Бадовской? Собирается завалить ее бриллиантами, бросить весь мир к…
«А, может, это слуга Мортона», — жестоко обломал внутренний голос.
Меж тем повязка отправилась восвояси, а я застряла в тупике — мастерски имитировать эпилептический припадок или старательно изображать труп?
Незнакомец обошел кресло и остановился напротив.
Очень высокий, почти как фон Вейганд, но юнцом был много лет назад. Отмечаю начищенные до блеска черные ботинки, элегантный серый костюм, белоснежную рубашку. Вновь обращаю взор к его лицу и отказываюсь верить собственным глазам.
Моргаю для верности.
Черт с тем другим, с лордом Мортоном… но этот товарищ что здесь делает?!
— I see you recognize me, (Вижу, узнаешь,) — он наклоняется, опирается ладонями о подлокотники кресла, нависает надо мной: — Right? (Верно?)
Яркие, льдисто-голубые глаза вонзаются в меня цепким взором, проникают в самую душу, вынуждают отпрянуть и вжаться в спинку кресла.
Приятно познакомиться, милый дедушка-нацист.
— Alex didn’t introduce us to each other, (Алекс не представил нас,) — его губы кривятся в чертовски знакомой ухмылке.
— He could start with parents, (Он мог начать с родителей,) — нервно сглатываю, не решаюсь уточнить, зачем меня притащили сюда и связали руки.
— Didn’t he tell? (Разве он не сказал?)
Вальтер Валленберг выглядит изумленным.
— What exactly? (Что именно?) — сама удивляюсь.
— About his parents. (О родителях.)
Ухмылка становится шире, приобретает издевательский оттенок. В холодных глазах загорается хищное пламя.
— I killed them, (Я убил их,) — невозмутимо признается он.