Глава 11.1

Щас спою.

Да ладно, не дергайтесь. Просто припугнула, никаких заунывных песнопений не светит. Вдохните глубже, отложите беруши, постарайтесь расслабиться и получить удовольствие.

Шутку любите? Признаюсь, я очень люблю. Шутки люблю и шутливые стихи. Особенно интернетовские, особенно такие, где все легко и понятно, где правда жизни умещается в скупых и отчаянных рифмах, где цивилизация представлена тонко и емко, без лишних растеканий мыслями по древу.

Ну, вот к примеру:

Гибнет природа,

Мир ее праху.

Люди — уроды,

Пошли они нах*й.

И ведь не подкопаешься, не опротестуешь, вето не наложишь. Разыграно как по нотам, ни прибавить, ни отнять.

Взгляд в собственное отражение, в отражение своей реальности. Взгляд в зияющую пустоту. Взгляд в бездну.

Хочется напиться так, чтобы не протрезветь никогда. Дойти до стадии полного нестояния и неосознания. Вырубить мозг, выключить чувства, навсегда замерзнуть изнутри.

Хочется сдохнуть, чтобы не видеть тотального торжества убогости вокруг. Не видеть и не знать, как глупость мудрствует лукаво, как пестро наряженная ложь глумится над истиной в жалких лохмотьях, как псевдопророки горделивой поступью шагают к трону, украшают царскими регалиями лик прокаженного. Лик, изъеденный коростой, покрытый гниющими струпьями, не вызывающий ничего кроме тошноты. Тошноты в сердце.

Доколе, товарищи?

Ничтожество с довольным видом восседает на троне, щедро раздает автографы, кривит рот в снисходительной улыбке, принимает почести от рабов. От зомбированных сектантов, которые подобострастно заходятся в надрывных возгласах иступленного восторга. От винтиков в годами отлаженном механизме, что взращен на жертвах, на костях, на боли и слезах.

Не судите и не судимы будете, ибо какою мерою судите, такою и будете осуждены?

Да, верно. Но только…

Хочется судить и посадить, хочется разнести в щепки, призвать к ответу и наказать виновных. Заковать в раскаленные оковы нарушенных обетов, распнуть дымящуюся плоть сверкающими лезвиями справедливости. Придвинуть зеркало ближе и заставить смотреть.

Пусть поймут, пусть признают. Пусть научатся опытным путем.

Keep your f*cking word. (Держи свое греб*ное слово.)

Разуй глаза и активируй извилины.

Говорят, всем свойственно ошибаться.

Да ладно?

Всем не просто свойственно ошибаться, всем свойственно существовать в личной ракушке-психушке. Витать в облаках, в идеальной иллюзии, розовой и сахарно-сладкой.

Очнись, наконец. Смахни с трепещущих ресниц пыль сновидений, вырвись из проклятой матрицы.

Считаешь, у тебя есть друзья, настоящие, прямо до гроба, проверенные в бедах. Считаешь, будто они понимают тебя, разделяют радость, поддерживают в горе. Считаешь, будто вы находитесь на единой волне, плечом к плечу пройдете километры по битом стеклу, смело выступите против озлобленной армии.

Забудь, це лише твоя уява. (Забудь, это только твое воображение.)

Бедняга Юлий Цезарь тоже имел неосторожность так считать. Пока не проснулся и не обнаружил на бренном теле двадцать три ножевых ранения. А, нет, вру. Он не проснулся. Он погиб, истекая кровью.

Все люди — сволочи. Эгоисты, циники, беспринципные твари.

Некоторым нравится мучить. Некоторым — играть в мучеников. Остальной куче — ловить кайф, будучи мучениками. Одни открыто признают очевидные факты. Иные самозабвенно кроят правила под себя.

Мир давно обратился в тлен. И это вроде не наша вина. Это было, есть, будет.

О какой честности или порядочности может идти речь в царстве из дерьма?

Участливо протягиваем руку помощи, заботливо вонзаем острый клинок в спину. Готовим красивые фразы на каждый случай, говорим шаблонами, сводя к нулю изначальную цену. Решительно вытягиваем из опасной трясины, а после толкаем в пропасть с обрыва.

Почему? Потому что день за днем судьба преподносит жестокий урок.

Бей первым, стреляй первым. Не открывай душу, иначе получишь подарок в челюсть с ноги, захлебнешься в багряном потоке благих намерений.

От подобной мерзости хочется напиться, капитулировать и подохнуть.

Да, верно. Но только…

Нельзя.

Кто тогда вскарабкается на вершину?

Из грязи в князи. Из пешки в дамки.

Кто сорвет маску с уродливых тиранов?

Прочь скользкие путы обмана. Сними пижаму и отлепи зад от продавленного дивана. Встань и иди. Двигайся дальше, не оборачивайся, не сдавайся, не отступай.

В любом уголке реальности творится хрень, вся наша реальность чертова хрень, которую не описать без мата и не понять без рюмки водки, принятой внутривенно. Все лгут и юлят, продают и предают, делают ставку на выгоду и закладывают совесть. От этого никуда не деться.

И все же…

Не позволяй грязным сапогам топтать твое вдохновение, не разрешай кичливой глупости наживаться на растиражированном образе мудреца, не дай липким щупальцам изувечить невинное нутро ядовитой скверной.

Мы рождены не просто так.

Мы рождены изменить естественный обмен веществ во Вселенной.

Хотя бы попытаться.

Твоя жизнь может слабо мелькнуть и тотчас погаснуть, растворится в гнетущем мраке бескрайней галактики. А может ярко вспыхнуть и ослепительно гореть. Недолго, долю секунды, испепеляя обладателя, иссушая до последней капли.

Так чего изволишь — озарить небосвод или тихо тлеть?

Властвовать или подчиняться. Стать гением или прославлять бездарность. Выделиться из толпы или влиться в серую массу.

Победа или поражение? Не главное в извечной игре.

Плевать на тягучую усталость, плевать на саднящую печаль, плевать на отравленную горечь, пробирающуюся к разомкнутым устам. Вперед — либо напролом, либо в обход. Через скулящее «не могу», через жалобное «не хочу», преодолевая зыбучие пески страха. Отринув оправдательное «слишком поздно» и дезертирское «не справлюсь». Не доверяя ни врагам, ни друзьям, стремишься к заветной цели, к великой мечте. А там, рухнув без сил на колени, цепляешься за сияющий пьедестал. Бросаешь вызов дьяволу, наступаешь на горло пороку и сознаешь:

Главное — не потерять самого себя.

***

— Откуда взялся этот хмырь? — озвучиваю наиболее приличную фразу, пришедшую на ум, исподлобья разглядываю подозрительного амбала.

— Это не хмырь, это твой будущий супруг, — нарочито мягко произносит фон Вейганд и прибавляет исчерпывающее уточнение: — Дориан Уилсон.

— Спасибо, что не Грей, — бросаю не особо дружелюбным тоном, прижимаюсь покрепче к спинке кровати, продолжаю маскироваться в уютный кокон из черных простыней.

— Симпатичный, да? — спрашивает экзекутор с неподдельным интересом.

— Безумно, — презрительно фыркает заключенная.

— Я специально выбирал, — продолжает елейно. — Рассмотрел множество кандидатур, прежде чем принять окончательное решение.

— Хватит прикалываться! — сдают нервы.

После бессонной ночи изощренных удовольствий трудно сохранять спокойствие и демонстрировать стрессоустойчивость.

— Я абсолютно серьезен, — хищная ухмылка не предвещает ничего хорошего.

Фон Вейганд наклоняется, уверенно берется за край шелковой ткани, резко поднимает вверх и обнажает мои ноги. Не успеваю воспротивиться, лишь слабо дергаюсь от наглого посягательства на частную собственность. Не осмеливаюсь закричать, замираю в немом изумлении, судорожно глотаю воздух.

— Ты… ты чего? — бормочу чуть слышно.

— Экспериментирую, — отвечает равнодушно, поворачивается и наблюдает за реакцией потенциального жениха.

На лице Дориана не заметно ни тени удивления, неловкости или легкого замешательства. Никакого осуждения, никакого любопытства. Вообще, никаких эмоций кроме приторной доброжелательности. Прямо прокачанная копия Андрея. Очередной вежливый робот на службе у палача.

— Такие опыты пугают, — парализующий страх скребется под ребрами.

— Не бойся, — пальцы грубо впиваются в дрожащие плечи, вынуждают развернуться и принять удобный ракурс. — Вреда не причиню.

Укладывает игрушку поперек кровати, методично срывает покровы, будто выставляет живой товар на невольничьем рынке. Дарует уникальный шанс насладиться пикантной сценой в профиль. И хоть комната насквозь пронизана дневным светом, мне не удается изгнать сумеречные тени из лучезарного пространства. Зато справляюсь с оцепенением.

— Нет! — леденеющие ладони ложатся поверх горячих рук, не удерживают, а тормозят, защищают последний клочок импровизированной одежды.

— Нет? — в черных глазах загорается насмешка.

— Достаточно, — тихо, но твердо.

— Как пожелаешь, — чересчур быстро соглашается.

Что он задумал? Что собирается доказывать и почему?

Фон Вейганд отстраняется, милостиво позволяет оставить шелк вокруг груди и талии, опустить искрящийся материал ниже, стыдливо прикрыть бедра, приподняться, опираясь на локти.

Краткая передышка накануне основной битвы.

— Обойдемся без свидетелей, — делаю шаг наощупь.

— Может, и обойдемся, — парирует уклончиво.

— Зачем этот цирк? — зондирую почву. — Зачем муж?

Он нежно касается моих спутанных волос, осторожно перебирает пряди, а после обжигает трепещущую линию рта неожиданной лаской. Губы в губы, слитое воедино дыхание, сбитый ритм сердца.

— Кто ты? — хриплый шепот обдает кипятком, пробуждает губительный жар в каждой клеточке напряженного тела.

Не знаю.

Господи, я не знаю.

Тесно в груди, больно в легких. Разум вновь одурманен.

Между плотно сжатых ног вспыхивает порочное пламя. Токсичное возбуждение будоражит кровь, рисует изысканную вязь грешных ожогов под воспаленной кожей.

— Кто ты? — настойчиво повторяет он.

Твоя вещь. Твоя кукла. Твоя шлюха.

Твоя… Твоя… Твоя…

Каплями раскаленного воска высечено внутри. Нерушимыми печатями скреплено навеки.

Словно гипноз, словно галлюцинация. Уже не здесь, еще не там. Будто на пороге, будто брошенный мельком взор. Взор в замочную скважину. Взор туда, где наши силуэты крепко переплетены, скованны звериной похотью, спаянны ненасытной потребностью, повенчаны затаенной горечью и запретной сладостью.

Но эфемерная иллюзия раскалывается под напором суровой реальности.

— Лора Подольская, Лора Бадовская, — щедро предлагает варианты фон Вейганд.

Действительно не обращает внимания на мой бурный отклик или по старой доброй традиции притворяется?

— Какая разница, — отмахиваюсь устало, пытаюсь совладать с ознобом и вернуть контроль над шатким положением.

— Весьма существенная, — отступает, поправляет пиджак, который и без того прекрасно на нем сидит. — У госпожи Бадовской нет никаких родственников, а у госпожи Подольской есть любящая семья. Баронессу никто не ждет дома, а переводчицу очень ждут и очень по ней скучают.

Ох, не нравятся мне эти странные намеки. Сначала раздевает на глазах у чужого мужика, потом доводит до ментального оргазма, теперь затрагивает больную тему. Американские горки отдыхают на фоне наших запутанных отношений.

— Конечно, переводчица не будет работать в Китае вечно, рано или поздно придет пора возвратиться в родные края.

Прямо серпом по…

По тому, чего отродясь не имела.

— Но я не планирую тебя отпускать.

Неужели?

Значит, разрываем дьявольское соглашение?!

Не скажу, что разочарована. Фиг с ним, с тем дурацким проектом, все равно облажаюсь. Из меня бизнес-леди как из меня же балерина или как из меня же адекватный и вменяемый человек. Хоть задницу и прочие ценные органы сумею сохранить. Ведь в хозяйстве любая утварь пригодится.

— Точнее отпущу, только ненадолго.

Вот облом.

— Совместим приятное с полезным.

Пусть Дориан выйдет. Стеснительно делать минет, когда рядом находятся посторонние.

— Полтора месяца хватит на развитие сайта знакомств и на решение проблемы с твоими родителями.

Тяга стебаться моментально пропадает.

— Проблемы? — непроизвольно срывается с уст.

— Свадьба — идеальный выход.

— Свадьба? — продолжаю тупо повторять следом.

— Представишь семье нового жениха, похвастаешься перед друзьями, — он пропускает мимо ушей мои гениальные замечания. — Документы уже оформляются, процесс запущен.

Нет, этот гад определенно издевается.

— Кавалер завидный, инженер-механик, проживает в Тампе, штат Флорида, США. Его биографию получишь в отдельном файле и детально с ней ознакомишься, романтическую историю о том, как вы нашли друг друга необходимо выучить наизусть, начиная от самой первой встречи.

Шик. Блеск. Шедевр.

— Твои родственники успокоятся, увидят, что ты в надежных руках и счастлива, перестанут переживать и благословят на брак. Теоретически церемонию и остальные расходы берет на себя Дориан, фактически плачу я. Надо заранее определить приблизительное число гостей и степень помпезности торжества.

Я в экстазе.

— Не волнуйся, мои агенты проследят, чтобы все прошло гладко. Если возникнет такая надобность, то подчистят и не допустят утечки информации. Разберутся с фото и видео съемкой.

Или в нокауте.

— Никто не должен узнать правду. Ты работала в Китае, влюбилась и согласилась выйти замуж за достойного юношу.

Стопудово в нокауте.

— Никаких драгоценностей и дорогих нарядов. Забудь об этикете, — выдает наставления и завершает: — Баронесса исчезла, осталась простая переводчица.

— Ну, не скажу, что расстроена, — вымученно улыбаюсь. — Этикет задолбал.

— Отлично, — радостно ухмыляется, вновь подступает ближе.

— То есть совсем исключаем правду? Даже по секрету? Не всем, хотя бы маме? — отползаю назад, стараюсь по дороге не потерять простынь.

— Если хочешь видеть маму живой и здоровой, то никакой правды, — кровать пружинит под тяжестью его веса.

— Теперь меня типа перестанут искать? — лихорадочно оглядываюсь по сторонам, рассчитываю возможные маневры.

— Тебя и раньше не искали, — привычным движением хватает за лодыжки, рывком тянет вниз, накрывает мощным телом.

— Минуточку! — вырываюсь, тщетно пробую освободиться. — Мы же не обсудили основное!

Борьба лишь усугубляет бедственное положение. Ноги широко раздвинуты, руки пойманы в ловушку над головой. Проклятый шелк поднимается к груди, обнажает до неприличия.

— Я не хочу, — отчаянно извиваюсь.

Фон Вейганд смеется, слегка отстраняется, не разрывает стальное кольцо объятий, лишь позволяет перевести дыхание.

— Уверена? — пальцы скользят по животу, все ниже и ниже.

— Ты перегибаешь палку, — стараюсь улизнуть, но бесполезно, грозно бормочу: — Прекрати.

— Прекратить — что? — интересуется с расстановкой, застывает в миллиметре от хамского вторжения.

— Я не хочу… не буду… не могу, — заявляю срывающимся голосом.

— Лжешь, — выносит беспристрастный приговор и подтверждает собственную правоту эмпирическим путем.

Пораженно всхлипываю. Бьюсь, будто глупый зверек, пойманный в силки коварного охотника. Избегаю поцелуя, отворачиваюсь от усмехающихся губ и натыкаюсь взглядом на доброжелательную физиономию Дориана.

Громила либо самоубийственно игнорирует очевидные намеки, либо не смеет ступить ни шагу без официального разрешения высших инстанций. Подпирает стену и уперто держит тошнотворную мину а-ля сутенер-зануда.

Ну, точно перебор.

— Ремень был, плеть была, кнут засветился, парафин протестировали, — многозначительно хмыкаю и взрываюсь истерикой: — Теперь на очереди эксгибиционизм?! За кого ты меня принимаешь? Я девушка приличная.

— Потому и дорогая, — дразнит, покусывая ушко.

— Опять мою шутку стащил, — негодую, пытаюсь увернуться от пальцев, которые не ведают стыда и проникают глубже.

— Это не шутка, это чистая правда, — откровенно издевается. — Вспомни затраченную сумму.

— Почему не учел свадьбу? — бросаю с вызовом.

— Учел в другой папке, — обезоруживает честностью.

— Под названием «бредовые идеи»? — перехожу в наступление.

— Под названием «личный комфорт», — достойно отражает удар.

— И как замужество влияет на комфорт? — не скрываю иронии. — Надоело выдумывать легенды о работе в Китае? Лучше отправим в ссылку на другой континент?

— Единственная дочь удачно устроена, вся семья довольна и спокойна, — произносит с ангельским видом.

— Мило, столько заботы, сейчас расплачусь от переизбытка эмоций, — стараюсь разозлиться и дать отпор, для разогрева целюсь в Дориана: — Проваливай! Get out.

Амбал имитирует глухоту.

— Leave us, (Оставь нас,) — отдает короткий приказ фон Вейганд.

Качок мигом покидает поле зрения. Аккуратно хлопнул дверью и был таков. Масштабную фигуру, словно ветром сдуло.

Обидно, даже слуги не подчиняются, жалкие холопы совсем страх потеряли.

— Не желаешь объясниться? — нарываюсь на неприятности.

— Ты о чем? — картинно удивляется противник.

— Об этом подарке судьбы, о принудительном стриптизе перед ним, — пробую звучать ядовито. — Проверял реакцию? Выжидал, когда я решусь оказать активное сопротивление, и параллельно наблюдал, не проникнется ли новоиспеченный жених нежными чувствами к полуголой невесте.

Шелковая простынь послана восвояси, туда же присоединяется идеальный пиджак, неизменно элегантный галстук и белоснежная рубашка.

Проклятье. Запрещенный прием

Мозг отказывается отвечать. Снова до седьмого неба, до адского блаженства, без тормозов. Просто плыву по течению, плыву и расплываюсь в дурацкой улыбке.

— Зачем спрашивать, если знаешь ответ? — резонно интересуется фон Вейганд.

Его губы прижимаются к груди, ласкают трепещущую плоть и движутся ниже, вдоль живота, легкими, скользящими поцелуями покрывают взмокшую кожу, изучают розовато-красные бутоны, порочные следы ночных утех.

— Стой, — шепчу несмело. — Надо пройтись по главным пунктам на повестке дня.

Горячее дыхание опаляет бедра, приходится стиснуть кулаки, чтобы не застонать.

— М-маша п-подойдет на роль под-дставной к-кандидатуры? — запинаюсь, кусаю губы, теряю трезвость сознания. — Она моя п-подруга. Р-разве не в-вызовет п-подозрений?

Мучитель не спешит прерывать пытку, доводит объект до точки кипения, лишь потом отступает и удостаивает разъяснением:

— Следят за баронессой, могут случайно обнаружить переводчицу, но подруга переводчицы никому не нужна.

— А в-вдруг п-предаст? — с голосом творятся немыслимые метаморфозы.

— Агенты уберут, — предупреждающе бряцает пряжка ремня.

— В смысле «уберут-уберут»? — шок возвращает крохи разума.

— В смысле в мир иной, — разводит мои ноги шире.

— Детали! — стараюсь покинуть капкан, дерзко рвусь на свободу. — Мы не обсудили детали.

— Какие? — не сдает позиции, удерживает добычу на месте.

— Ну, подробности пари, конкретную дату и время начала, фанфары, стартовый свисток и все остальное, — оглашаю список.

Фон Вейганд медлит, заговорщически подмигивает мне и притягивает ближе:

— Начали.

— Нет, так несправедливо, — восклицаю в отчаянии. — Протестую.

— Торгуйся, уговаривай спонсора продлить сроки, — резким толчком проникает внутрь, погружает в пучины бурлящего безумия. — Где твоя предпринимательская жилка?

Понятия не имею, где она.

Понятия не имею, где я сама.