Глава 11.2

Месть — это блюдо, которое подают холодным. Желательно под острым соусом интриг и тонкого расчета, с гарниром из дьявольского терпения, прибавив по вкусу коварство, хитрость и вероломный обман.

Действовать нужно по-умному, не вызывая подозрений, не торопясь, выжидая удобный момент. Расставить декорации, затаиться и нанести сокрушительный удар без особых предупреждений. Или прибегнуть к помощи саботажа, точечных нападений, партизанской войне.

Все средства хороши. Не сработала одна стратегия? Наверняка сработает другая.

Андрей рвался в бой. Всеми фибрами мелкой сутенерской душонки жаждал справедливого отмщения. Мечтал приструнить злополучную подопечную, выдрессировать проклятую негодяйку и, наконец, заставить чертову отступницу прилежно следовать букве закона. Бил копытом, однако на открытое противостояние не решался. Хозяин не давал распоряжений, отчитал за Лондон по первое число и пригрозил жестокой физической расправой в случае повторения крамольного инцидента.

Поэтому оставалось довольствоваться малым — втыкать иглы в мой заранее распечатанный снимок, издеваться над восковой куколкой с мелированными волосами, а еще спускаться в подвал, закрывать глаза и представлять увлекательное зрелище кровавой казни.

Но потом ситуация круто изменилась.

Андрею поручили новое ответственное задание, и бедняга мгновенно уверовал в триумф высшей справедливости.

Настал звездный час, представился заветный шанс отыграться, отлить кошке мышкины слезки.

Будет и кофэ, будет и какава с чаем. Шеф выдал лицензию на самосуд. Сейчас оторвемся по полной программе.

— Where have you met? (Где вы встретились?) — начинает проверку издалека, наслаждается желанным возмездием.

— At the workshop, (В цеху,) — счастливо улыбается Дориан.

— At the plant, (На заводе,) — зеваю, кладу ноги на стол, не пытаюсь скрыть наплевательское отношение к допросу.

— Неправильный ответ, Лора, — резюмирует сутенер-зануда, поправляет очки. — Насколько внимательно вы просматривали информацию в папке?

— Чего? Что там неправильного? — угрожающе сдвигаю брови. — Конечно, я все прочитала и вызубрила наизусть.

— Зубрите лучше, — разводит руками. — Ответ неправильный.

— Интересно, чем он неправильный? — разминаю пальцы. — Пошли выйдем, разберемся по-мужски.

— Господин Валленберг предугадал несерьезное отношение с вашей стороны, — сладко улыбается начинающий инквизитор. — Если продолжите паясничать, то я вынужден применить штрафные санкции.

— Ой, боюсь-боюсь, — цокаю языком. — Отшлепаете или поставите в угол?

— Нет, что вы, никакого насилия, — сияет ярче солнца. — И никакого десерта.

— Эй! — меня аж подбрасывает в мягком кресле. — Десерт полагается за вредность.

— За вредность полагается молоко, — пожимает плечами. — А десерт нынче отменяется.

— Нет, это низость, даже для вас, — ощутимо напрягаюсь. — Никакого тортика? Мороженка? Шоколадки? Конфетки?

— Ничего сладкого, — заявляет с видимым удовольствием.

— Как на счет желе? — обязана рискнуть.

— Ни-че-го, — произносит по слогам.

Садист. С кем поведешься, от того и наберешься. Нахватался примочек у работодателей.

— Where have you met? (Где вы встретились?) — дубль два.

— At the workshop, (В цеху,) — весело выдает громила.

— At the plant, (На заводе,) — уныло вторю я.

— Снова неправильно, — с торжеством заключает Андрей.

— Почему неправильно? У кого неправильно? — вопрошаю пораженно.

— У вас, — упивается победой. — Правильный ответ — at the work shop, в цеху.

Get ready for a slow and painful death. (Приготовься к медленной и болезненной смерти.)

Убираю ноги со стола, вскакиваю, принимаю боевую стойку, коршуном нависаю над сутенером-занудой, стараюсь изобразить невероятно знакомый маньячный типаж.

— Раскрою жуткий секрет, — выдерживаю паузу и понижаю голос до интимного шепота: — Завод как бы и состоит из множества цехов.

— Здесь написано «цех», — заявляет невозмутимо, охотно демонстрирует вещественные доказательства.

Да, черным по белому обозначен «workshop».

— Прелестно, — согласно киваю, медлю и прибавляю логичное: — Но… какая разница?

Хочется заорать «какая к черту разница», если не грубее, тем не менее, перспектива лишиться десерта неслабо остужает праведный гнев.

— Все по уставу, — любезно поясняет оппонент. — Вы должны свободно ориентироваться в показаниях.

— Без синонимов? Без обобщений? Без авторской импровизации? — плюхаюсь обратно в кресло. — Послушайте, это бред. Завод есть завод, там куча цехов, и совершенно не важно, в каком из них мы пересеклись, главное, что на территории…

— Важно, — уверяет с нажимом. — Я выполняю задание господина Валленберга.

Альтернативы печальны. Либо запрет на сладкое, либо фанатичная зубрежка.

Покорно подчиняюсь, декламирую дурацкий текст слово в слово, день за днем, до успешной сдачи экзамена. Андрей не дает спуску, безжалостно гоняет по пунктам, придирается к секундным запинкам, неубедительному тембру голоса или потухшему взгляду. Ищет повод повторять пройденный материал снова и снова.

— What was your first impression about Dorian? (Ваше первое впечатление о Дориане?)

— Вот же шкаф, — подрываю авторитет сутенера.

Ничего не могу поделать с речевым аппаратом. Надо хоть слегка выебн*ться, иначе не засну.

— What was your first impression about Dorian? (Ваше первое впечатление о Дориане?) — не отступает от образа зануды.

— Сколько стероидов он выжрал? — бунтую напропалую.

— What was your first impression about Dorian? (Ваше первое впечатление о Дориане?) — с раздражающим равнодушием.

— Пластинку заело? — хамлю.

— Вы должны говорить по-английски, — снисходит до уровня смертных. — Мистер Уилсон не владеет русским.

— В моих краях буржуев мало кто понимает, — не лукавлю. — В чем суть трескотни? Утихни, парниша, я не опозорюсь. Что надо переведу, солдат ребенка не обидит. Ваш Дорик будет в целости и сохранности.

— Отказывается от сладкого?

И ведь знает куда надавить, урод!

— He has kind eyes, (У него добрые глаза,) — бормочу хмуро.

— When did you understand that you’ve fallen in love? (Когда вы поняли, что влюбились?)

Когда он сжал мою ладонь и представился: — Меня зовут Секс. Просто Секс…

Черт, перепутала.

— After our kiss, (После нашего поцелуя,) — бросаю отрывисто.

Не знаю, что удручало меня больше — гипотетическая любовь, фактическая необходимость участвовать в спектакле и вдохновенно врать родителям или стремительно надвигающаяся авантюра с частным бизнесом.

Дорик умел расположить к себе тотальной приветливостью, стоически выносил жестокие подколки, позволял ощупывать бугристые мышцы. Даже пробовал подыграть и наладить тесный контакт. Производил приятное впечатление и постепенно уничтожал защитный панцирь вокруг моего неверующего людям сердца. Суровый фасад прокаченных мускулов скрывал натуру плюшевого мишки.

Мы сближались, становились парой, делились сокровенным и теряли прежнее стеснение в общении друг с другом. Никакой натянутости, никакого официоза. Мило и по-домашнему.

— It’s his work, (Это его работа,) — оправдывает Андрея и мягко, но настойчиво удерживает меня от мордобоя.

— Let me go! (Пусти!) — рвусь на волю, извиваюсь в тисках бицепсов и трицепсов. — I’ll kill this f*cking bastard! (Убью греб*ного ублюдка!)

— It’s his work, you shouldn’t blame him for… (Это работа, не следует винить его за то, что…)

— For being a bastard?! (Что он ублюдок?!) — возмущению нет предела.

— We’ll repeat that part better and we’ll pass the test tomorrow, (Мы повторим ту часть лучше и пройдем испытание завтра,) — произносит успокаивающим тоном.

— I don’t want to repeat, I don’t want to pass, (Не хочу повторять, не хочу проходить,) — буяню и срываюсь на змеиное шипение: — I want to have a bath in the fountains of his blood. (Хочу в фонтанах его крови купаться.)

— Maybe later? (Может, позже?) — предлагает компромисс.

— Oh, I’ll come back, (О, я вернусь,) — обещаю торжественно. — I’ll cut my beefsteak (Я вырежу свой бифштекс.)

Сутенер-зануда ограничивается снисходительной улыбкой, его голубые глазки блестят от удовольствия, пока Дорик пытается угомонить разбушевавшуюся невесту.

Так и живем. Грустим и сражаемся, падаем и поднимаемся.

Закономерно наступаю на горло гордости, смиряюсь с очередной ложью, свыкаюсь с новой расстановкой сил. Иллюзия выбора исчезает за горизонтом действительности.

Кое-что угнетает, кое-что пугает. Сомнения никуда не денутся.

Брачный сайт давно не выглядит хорошей идеей. Бизнес-план кажется верхом идиотизма.

Ну, кто мешал кайфовать в солярии, релаксировать в СПА-салонах и скупать брендовое тряпье? Зачем лезть на рожон? Зачем столь бездарно подставляться?

Живо представляю, как мое трясущееся тельце приковывают цепями, растягивают на дыбе, обливают керосином и… сохраним легкий шлейф недосказанности.

Впрочем, визит в уютные подземелья особняка — не самое жуткое.

Самое жуткое — крушение надежд.

Если до этих событий я всласть тешилась грезами, то теперь поняла всю степень своей наивности и общей безнадежности.

Фон Вейганд никогда не заявится к моим родителям с охапкой роз, не падет на колени перед папой, не разрыдается, униженно умоляя руки единственной дочери. Нам не светит душещипательной экранизации сопливых кинофильмов. Нам не светит даже отдаленного подобия такой экранизации.

Не будет теплого ужина в кругу семьи, шашлыков на природе, совместного празднования знаменательных дат, дружеских посиделок до рассвета и еще тысячи мелочей. Вроде не слишком важных, но в какой-то мере очень значимых мелочей.

А это печально.

Обидно, досадно, только здесь ничего не попишешь.

Противно сосет под ложечкой от постоянного ощущения опасности. Тревога становится вечным спутником, терзает воображение.

Понимаю — либо пан, либо пропал. Либо обрету баланс равновесия между переводчицей и баронессой. Либо сломаюсь и превращусь в разменную монету. Грань чересчур тонка, хоть бы не промахнуться. Тут любой шаг грозит оказаться фатальным.

***

После недели изнурительных репетиций сутенер-зануда отдает нас на растерзание, тьфу, на финальную проверку фон Вейганду.

Вечер, кабинет руководителя, пронизывающий свет лампы бьет по глазам.

Я и Дорик синхронно повествуем о трогательной истории знакомства в цеху, умиляемся, вспоминая о каждом последующем свидании, обмениваемся пылкими признаниями. В общем, проявляем недюжинное актерское мастерство, выпрыгиваем из кожи вон, дабы не ударить в грязь лицом.

Искренне надеемся на похвалу, а получаем ледяное:

— Не вижу страсти.

Камень брошен в огород по-русски, что уже намекает.

— У кого? — все же считаю нужным уточнить.

— У тебя, конечно, — фон Вейганд с наслаждением затягивается сигарой, выпускает облачко дыма изо рта и прибавляет: — Так дело не пойдет.

— А как надо? — закипаю.

— Больше убедительности, больше огня, — небрежным движением струшивает пепел. — Вы похожи на друзей, а не на пару.

И крышку котла сносит далеко и надолго.

— Поцелуй меня, мой дикий зверь! Мой тигр! — с надрывом обращаюсь к мнимому любовнику, краем глаза наблюдаю за реакцией настоящего. — Kiss me, my wild beast! My tiger!

Дорик ощутимо вздрагивает, когда я бесцеремонно усаживаюсь на него сверху и начинаю ласково трепать за щечки. Вжимается в кресло, старается не потерять стандартную улыбку, однако справляется с трудом.

— Не скромничай, малыш, поцелуй свою строптивую тигрицу, — вхожу в роль. — Ну же, не стесняйся. Почему не целуешь? Why don’t you kiss me?

— Он гей, — вкрадчиво бросает фон Вейганд.

— Что?! — резко отстраняюсь, поднимаюсь и отступаю на безопасное расстояние.

— Гей, — повторяет без особых эмоций.

— Не мог нормального найти? — задаю риторический вопрос.

— Он вполне вменяемый, есть медицинское заключение, — очередная затяжка и струйка дыма уносится ввысь.

— Я не об этом, — голос дрожит от гнева. — Я о том, что он, блин, гей!

— Откуда столько нетерпимости к секс-меньшинствам? — картинно поражается, негодующе качает головой.

— Да я толерантна до мозга костей, до толерантности головного мозга, блин, толерантна!

Перевожу дыхание, с явным огорчением и сочувствием взираю на Дорика. Такой материал пропадает. Вот как угораздило. Вокруг полно дам, жаждущих нежного внимания, а жалкий предатель на темную сторону подался. На кого отечество покинул, дезертир?

— Хм, руки помою, — начинаю пятиться к выходу, нервно добавляю: — Хлоркой. Сожгу одежду, приму душ из мирамистина.

— Шучу, — ловко обезоруживает фон Вейганд. — Успокойся.

Взять бы эту горящую сигару и засунуть ему в…

— Знаешь, твой юмор напрягает, — сурово грожу пальчиком. — Давай по старой смехе: шутить могу только я. Усек?

— Что имеешь против геев?

Нет, он родился не в Испании. Он родился в Одессе.

— Ничего не имею, но замуж за одного из них не хочу, даже частично, — упираю руки в боки, полыхаю возмущением: — В моем случае, гей — это же все равно, что евнух.

— Не знаю, насколько он гей, но если лишний раз к тебе прикоснется, то звание евнуха я ему обеспечу, — жестом велит Дориану дематериализоваться.

Наша аматорская постановка одобрена маститым режиссером. Герой отправляется на заслуженный отдых, героиня остается тет-а-тет с мучителем.

— Поцелуи запрещены? — осведомляюсь невинно.

— В щеку можно, — манит приблизиться.

— Никто не поверит, — безропотно подчиняюсь.

— Дориан старомоден, не проявляет чувства на публике, — берет мою ладонь, обжигает горячими губами.

— А ты? — сердце дает перебой, болезненно сжимается в предвкушении неизбежности.

— А я рад завершить скучный разговор, — признается абсолютно честно, многообещающе ухмыляется: — Хочу заняться тем, чего действительно хочу.

Не вполне ответ на не вполне вопрос. Идеальная пара, квиты.

— Добавь конкретики, — предлагаю мягко.

— С удовольствием, — бросает выразительный взгляд на потайной ход в подвал. — Готова познать адские развлечения?

Как будто у меня есть выбор.

Готова или не готова, хочу или не хочу — не принципиально для ничтожной рабыни. Здесь и сейчас превыше всего желания властного господина.

***

…I'll enjoy making you bleed…

…Я буду наслаждаться, заставляя тебя истекать кровью…

Холодно и пусто. Что внутри, что снаружи.

Объятая вечной темнотой, погружаюсь в недра животного ужаса. Веду отсчет времени по рваным ударам непокорного пульса. Роскошные одежды заменяю липкой испариной, драгоценности — мерцающими оттенками страха.

Шершавая поверхность алтаря неприятно царапает обнаженную кожу, мое беззащитное тело выставлено напоказ, железными оковами распято на равнодушном камне. Руки закреплены высоко над головой, ноги широко раздвинуты. Плоть натянута, будто тетива лука.

Я не в силах шевельнуться, не способна даже трепетать. Забываю слова молитвы, тщетно пытаюсь закричать.

Глаза широко открыты, но видят лишь клубящийся мрак. Рот застывает в немом вопле, из горла не вырывается ни звука.

— Вкус боли, — дразнящий шепот над ухом. — Самый сладкий на свете вкус.

Сверкающее лезвие рассекает тьму, раскалывает грани привычной реальности на мириады уродливых осколков. С непониманием взираю на бесстрастную сталь клинка, на остро заточенный нож во власти палача.

— Господи, — возвращается дар речи, возвращается ледяная дрожь.

— Не совсем, — раздается короткий смешок.

Черты лица проступают неровными черно-белыми контурами, отражают причудливую игру света и тени.

— Пожалуйста, — молю еле слышно.

Различаю его, растворяюсь в нем. В горящей черноте гипнотического взора, в манящем безумии ироничной ухмылки, в чуть размытых линиях сумеречного облика.

— Не надо, не делай этого, — не сдерживаю униженный всхлип. — Прошу, остановись, пока не поздно.

— Уже давно поздно, — говорит фон Вейганд, раскаленным дыханием опаляет пересохшие губы. — Ты отворила дверь, ты проникла слишком далеко.

— Нет, — судорожно сжимаюсь. — Хватит.

Горячие пальцы касаются моей шеи, скользят по ключицам, неторопливо движутся к тяжело вздымающейся груди. Гладят и обводят, клеймят собственность.

Дергаюсь в жестоких путах, тщетно стараюсь избежать более смелых ласк. Позади только камень. Глупая девочка заперта в тупиковой безнадежности, в ловушке жертвенного алтаря.

— Хочу любить тебя, — блеск клинка перед глазами вынуждает отчаянно забиться в цепях, рваться на свободу. — Хочу владеть тобою.

— Нет, нет, нет, — повторяю как заведенная, рыдаю и умоляю о милости.

— Хочу тебя, — иссушает соленые ручьи на моих щеках, медленно собирает слезы нежными поцелуями.

— П-прошу, — практически беззвучно, севшим голосом.

— Не плачь, — нож прижимается к сонной артерии. — Не трать страдания попусту. Мы найдем им гораздо более интересное применение.

Еще немного — металл проникнет под кожу.

— Дай испить твою боль и твое наслаждение, — зубы смыкаются вокруг соска, жадный рот ловит биение мятежного сердца.

Сталь опускается ниже, смазанными зигзагами следует к животу, будто змея оплетает тугими кольцами. Оставляет багряный узор, лишь слегка вспарывает, не погружается внутрь, выпускает на волю терпкое вино.

— Нет ни добра, ни зла, — влажный язык вдоль влажной дорожки, до помутнения рассудка, до парализующего озноба. — Есть плоть и то, что я желаю сотворить.

Сдавленно кричу:

— Пожалуйста! — содрогаюсь в истерике.

Окутана льдистыми нитями ужаса, пленена огненными нитями жажды.

— Чувствуешь запах? — фон Вейганд отстраняется, показывает окровавленное лезвие, радостно улыбается, совсем по-мальчишески. — Познай и вкус.

Крадет утробный вопль, накрывает ладонью изломанный рисунок трепещущих губ.

— Сладкий вкус боли.

О, Боже, нет, не надо, нет…

— Боли глубоко в тебе.

Краткий миг — что-то обрывается, ударяется с оглушающим грохотом, ранит и взрывается, но не приносит вожделенного избавления от жутких мучений.

Клинок во мне. С необратимой резкостью окунается в похотливый жар пылающего лона. Безжалостно терзает внутренности, проникает глубже и глубже, снова и снова, в бешеном, хаотичном, яростном ритме.

В ритме смерти, в ритме жизни.

Сталь насилует и пытает, срывает запреты, исторгает иступленные стоны. Стоны агонии, неистовой страсти стоны.

Это не больно.

С ним мне не больно.

Почти не больно.

Все оправдано, все того стоило. Экстаз не подчиняет, экстаз открывает путь на вершину. Туда, где свобода не призрачна, а материальна, ощутима тактильно. Где можно стиснуть ее полу видимую хрупкость в дрожащих пальцах.

Вспышки кардиограммы затихают, истекаю кровь и улыбаюсь.

Счастливо, искренне, по-настоящему.

…And I'll enjoy making you enjoy it…

…И я буду наслаждаться, заставляя тебя этим наслаждаться…

— Бл*ть! — проносится благим матом по салону самолета. — Бл*ть, п*здец, бл*ть.

Надо мной маячит обеспокоенная физиономия Дорика.

— Are you all right? (Ты в порядке?) — спрашивает в лучших традициях тупых ужастиков.

Неужели не заметно, что мне кайфово. Ну, любит человек ни с того ни с сего заорать посреди полета. У каждого свои маленькие чудачества.

— Of course, not, (Конечно, нет,) — раздраженно фыркаю в ответ и вызываю стюардессу со стаканом воды. — And I don’t think I will ever be all right after such a nightmare. (И не думаю, что я когда-нибудь буду в порядке после такого кошмара.)

— What happened? (Что случилось?)

Если опишу в красках, ты поседеешь, братан.

— F*ck, (Еб*ть,) — отмахиваюсь. — Just f*ck. (Просто еб*ть.)

Ну, вот скажите, откуда мне было знать, что под «адскими развлечениями» фон Вейганд подразумевает романтический просмотр пары-тройки частей Hellraiser*?

* «Восставший из ада» — культовый фильм ужасов, представляющий собой экранизацию одноименного произведения Клайва Баркера, существует несколько частей и римейков (в сцене кошмарного сна курсивом выделены очень вольно перефразированные цитаты из фильмов, сама сцена никакого отношения к фильмам/книге не имеет) (прим. авт.)

Представьте, ваш парень томно смотрит на вход в подземелья, где у него спрятаны оригинальные садо-мазо игрушки, а потом качает головой и говорит:

— К черту банальности, камера пыток никуда не убежит. Давай возьмем тортик, конфеты, мороженое, чипсы, копченую колбасу с эклерами. Запремся в комнате с огромным теликом и порыдаем над мелодраматическими фильмами.

Ну, ладно. На самом деле, фон Вейганд ограничился скромным предложением заценить любимое кино, без дополнительных спецэффектов.

Откуда же мне было знать, что его любимое кино «Восставший из ада»?

Хотя… могла догадаться.

Нельзя так поступать с неокрепшей психикой, ведь мое воображение выдает кадры покруче, чем в ужастиках.

Как теперь спокойно спать по ночам? Как, вообще, жить дальше?

— Thank you, (Благодарю,) — рассеяно киваю стюардессе, моментально осушаю стакан до дна и прошу добавки.

Эх, отвыкла летать эконом-классом. Будь мы на борту частного самолета, то алкоголь любой степени крепости был бы к моим услугам. А так остается довольствоваться малым.

— Дом, милый дом, — прилипаю к иллюминатору.

Впрочем, до реального дома нам еще на такси ехать. Но уже скоро пойдем на снижение. Осталось всего ничего, минут десять.

Сколько лет, сколько зим. Будто и не уезжала.

Интуитивно чувствую приближение Родины. Ни хорошей, ни плохой. Той, которую не выбирают, и от мысли о которой сладко замирает сердце.

***

Таможня пройдена, Дорик отыскивает чемоданы, а я тихо млею от счастья, жадно рассматриваю окресности.

Знакомый аэропорт, толпы народа снуют повсюду.

Что же со мной творится?..

Пробирает до дрожи, до слез, до кома в горле. Хочется упасть на колени, хочется целовать землю. Обнимать случайных прохожих, истерически хохотать.

Но чего-то вроде не хватает.

Странно и совершенно непонятно.

— Съеб*ла на хр*н отсюда, — грубо толкает в плечо посторонний мужик, чуть не сшибает меня с ног. — Дай приличному человеку пройти, тупая корова!

Вот оно. Теперь точно идеально.

Улыбка расцветает на губах.

Теперь я действительно дома.