Глава 15.3

Слишком скучно. Никакого сопротивления. Подобная капитуляция рубит спортивный интерес на корню.

— Позже, — говорю, насупившись.

Придётся поменять тактику. Нельзя допускать тягостного однообразия.

— Давай начистоту, откровенно, без утайки, — мастерски усыпляю бдительность, гениально подсекаю: — Твоё любимое блюдо?

Начнём с примитива, пускай расслабится. Чем безобиднее стартовый вопрос, тем сильнее брешь в дальнейшей обороне. Для затравки спрашиваем всякую чепуху, а потом пускаем в ход серьёзные темы.

Но соперник не дремлет, готовит очередную подставу. Выбивает дыхание из лёгких одним коротким:

— Ты.

Замираю, не способна шелохнуться.

— Что? — выдавливаю чуть слышно.

— Ты, — охотно повторяет, улыбается.

— П-прости? — с трудом ворочаю языком.

— Ты, Лора, — подтверждает снова. — Ты моё любимое блюдо.

Таким тоном детям втолковывают азбуку.

— Хм, в этом смысле, — судорожно сглатываю, развиваю догадку: — Нравится издеваться, расставлять силки на живца, загонять в ловушку.

— В прямом смысле, — произносит без тени веселья, абсолютно серьёзно.

— Как? — упорно отказываюсь понимать.

— Очень вкусная, — нарочито растягивает слова. — Лучше любого десерта.

— Я не… я…

В горле противно скребёт, губы едва шевелятся. Моментально теряю дар речи. Позорно замолкаю.

— Очень красивая, — продолжает спокойно, вкрадчиво прибавляет: — Там.

Вжимаюсь в кресло. Лихорадочно стараюсь придумать достойный ответ. Тщетно пытаюсь постебаться, поюморить в своей обычной манере. Напрасно пробую рассмеяться. Звук получается фальшивым и пугающим.

— Только там? — бросаю нервно.

Фон Вейганд остаётся убийственно невозмутимым.

— Везде, — замечает ровно. — Но там — особенно.

Тянусь за бутылкой.

Воды, а не текилы.

К сожалению.

— Каждая женщина выглядит по-разному, — произносит с расстановкой. — Не каждую хочется рассмотреть.

Хорошо, что не успела выпить.

Точно бы поперхнулась.

— Некоторые достаточно привлекательные, — рассуждает с видом философа. — А некоторые неприятные и даже отталкивающие.

Стоп, снято.

Моё терпение гибнет окончательно.

— Позволь поинтересоваться, — роняю вежливо, не дожидаясь разрешения, бросаюсь в атаку: — Это действительно о вагинах? Не метафора? Не подтекст? Не завуалированное признание? Реально о вагинах? Типа иногда встречаются милые и симпатичные, хотя существует полным-полно гадких и омерзительных?

Отлично.

Отсюда поподробнее.

— Какова статистика? — любопытствую яростно. — Предлагаю подбить данные. Сколько экземпляров оценил? Гребаный эстет. Сколько попробовал на вкус? Гурман хр*нов. Ну, хватит. Не томи. Похвастайся. Сколько их было?

Меня трясёт.

Зуб на зуб не попадает. Пальцы отбивают барабанную дробь.

Фон Вейганд нагло игнорирует истерику.

Кричу. Гневно возмущаюсь. Озвучиваю оскорбительную тираду. Болтаю без умолка. Колочу кулаками по столу. Сбрасываю «Цезарь» на пол. Отправляю следом несколько других тарелок. Поливаю замысловатый коллаж минеральной водой.

Реакции ноль.

Каменная статуя проявляет больше эмоций, чем он.

Хладнокровный ублюдок. Бессердечная скотина. Сволочь беспринципная. Гад проклятый. Бездушный урод.

— Всё? — спрашивает, наконец.

Сил орать не остаётся. Бить посуду лень.

Концерт достигает логического финала. Творческий запал гаснет. Вольная импровизация завершается.

Молчу.

— Почему так сложно поверить? — искренне недоумевает.

Фыркаю. Пожимаю плечами.

Кто бы говорил.

— Ты у меня одна, — мигом обезоруживает.

Внимательно наблюдаю за его движениями.

Как он достаёт сигару из стального коробка.

Осторожно обрезает ножницами, старается не повредить табачный лист. Резко щёлкает зажигалкой. Неторопливо разогревает гаванский деликатес огнём. Медленно раскрывает неповторимый аромат. Обнажает уникальность.

Минует целая вечность, прежде чем фон Вейганд делает первую затяжку. Не спешит, наслаждается. Упивается процессом, смакует.

От этого зрелища уже хочется кончить.

— Тогда откуда, — закашливаюсь, прочищаю горло, сбивчиво бормочу: — Откуда боль?

Он молчит.

Выдыхает дым. Едва разомкнув губы. Без суеты. Чуть откидывается назад, позволяет серому облаку взмыть к потолку, окутать реальность призрачным туманом.

Тишина убивает.

Каждая прошедшая секунда отбивается внутри. На дне истерзанной души. Ударом маятника. Разрядом молнии.

Интересно, кто-нибудь услышит мой безмолвный вопль.

Лишь только рассеивается пелена, оказываюсь в капкане. Припечатанная горящим взглядом, будто могильной плитой.

Что же, рискнём.

— Думаешь, отделался условно-досрочным выносом мозга? — презрительно фыркаю. — Нет, как бы не так. Не на ту напал.

Тренируй мышцы.

Практикуйся.

Повышай квалификацию, сочиняй диссертацию. Там похудей, здесь нарасти. Вычеркни, перепиши, добавь, поправь, поменяй местами. Посоли, поперчи, прожарь получше. Дай сахарку. Ещё. Больше.

А на Гоа слетать не хочешь? С радостью билет подгоню. Ну, или на ху… на хутор? За бабочками. Сачок прилагается бесплатно.

Буду бороться за независимость. Нельзя идти на поводу у мужиков. Надо отстаивать свои права.

Долой грязные сексуальные утехи. Долой низменные плотские удовольствия.

Я бревно и горжусь этим.

Но пока обсудим иные темы.

— Думаешь, искупил вину сопливым признанием? — угрожающе сдвигаю брови и начинаю вдохновенно стенать: — Ты у меня одна. Словно в ночи луна. Словно в степи сосна. Словно в году весна.

Разумеется, трудно назвать пением столь жестокое издевательство над вполне достойной композицией.

Прекрасно понимаю, мои вокальные данные можно использовать как оружие массового поражения.

Чего добру пропадать. Не скуплюсь, не жалею. Щедро делюсь талантом с благодарной публикой.

— Прояви оригинальность, — отпускаю короткую ремарку и приступаю к насилию над очередной ни в чём неповинной песней: — Зацелована, околдована. С ветром в поле когда-то обвенчана. Вся ты словно в оковы закована. Драгоценная моя женщина!

Текст помню плохо.

Фон Вейганду повезло. Но не надолго.

Завершаю пытку эффектным:

— Я склонюсь над твоими коленями. Обниму их с неистовой силою.

И смело обращаюсь к национальному колориту.

Пора внести разнообразие в сольный концерт. «Кобзарь» выручит в любой ситуации. Поэзия никогда не помешает.

— Поглянув я на ягнята — Не мої ягнята! Обернувся я на хати — Нема в мене хати! Не дав мені Бог нічого!.. І хлинули сльози… (Посмотрел я на ягнят — не мои ягнята! Обернулся на хаты — нет у меня хаты! Не дал мне Бог ничего!.. И хлынули слёзы…)

Однако декламирую на порядок безобиднее. Придётся подключить скрытые резервы.

Набираю побольше кислорода в лёгкие и обрушиваю на врага колыбельную.

Французскую.

Не зря же двадцать лет назад в садике её разучивали.

— Frère Jacques, Frère Jacques, Dormez-vous? Dormez-vous? Sonnez les matines! Sonnez les matines! Ding, dang, dong. Ding, dang, dong. (Братец Якоб, братец Якоб, Спишь ещё? Спишь ещё? Слышишь колокольный звон? Слышишь колокольный звон? Динь-дан-дон, динь-дан-дон.)

Не стоило вытаскивать кляп. Некоторым людям изначально предначертана смирительная рубашка и комната с мягкими стенами.

Считаю до десяти.

Сжимаю и разжимаю кулаки.

— Выбираешь игнор, — бросаю с горечью.

Вдыхаю и выдыхаю.

Не помогает.

— Молчишь, — хмыкаю. — Ничего не скажешь?

Он снова делает затяжку.

И выпускает дым. И пронизывает взглядом насквозь. Вспарывает и обнажает. До костей. До утробной сути.

Он не просто курит. Уничтожает. Выпивает досуха. Меня. Сигару. Мир вокруг.

— Зачем? — ухмыляется, мигом гасит боевой запал: — Ты сама отлично справляешься.

Ладно.

Угомонил, пристыдил, поставил на место.

Прекращаю изгаляться, перехожу в режим тотальной серьёзности.

— Нам нужно многое пересмотреть, — сурово поджимаю губы. — Отношения должны стать глубже.

Примеряю маску вселенской скорби.

— Хотя куда уже глубже, — продолжаю мрачно, вкрадчиво прибавляю: — После анала.

Damn. (Проклятье.)

Всё-таки я и серьёзность диаметрально противоположные понятия.

— Понимаешь, для большинства это предел, после которого остаётся мало легального и не слишком омерзительного, — заявляю нарочито печальным тоном. — Копнёшь дальше — не успеешь оглянуться, как станешь свингером.

Явно перебираю, играю с огнём.

Впрочем, плевать.

Истерика не признаёт полумер.

— У тебя проблема с доверием, — небрежно роняет фон Вейганд.

Обалдеть.

Не скрою, хотелось бы выразиться иначе, в своей обычной манере. Однако боюсь, цензура столько мата не запикает. Сломается на полдороге и навсегда выйдет из строя.

— Постой, — жестом требую тайм-аута, а после выразительно загибаю пальцы: — Взлом ноутбука — раз. Не пытайся косить под романтика. Горящие сердца и заснеженные беседки определённо не твой профиль. Сбор досье — два. Не отрицай очевидные факты, не надейся отмазаться. Камеры повсюду — три. Всевидящее око, блин. История с Анной. Неудачный подкуп Маши. Даже не собираюсь гадать, насколько велики масштабы поражения. Не хочу расстраиваться.

— Правильно, — кивает, доверительно сообщает: — Лучше не вдаваться в подробности.

Наглость этого ублюдка безгранична.

— Допрос под ударами кнута в затхлых подземельях родового особняка проводишь ты, а проблема с доверием у меня? — уточняю с показной вежливостью, выдерживаю паузу и срываюсь с цепи: — Еб*ть. Реально?!

Хамите, парниша.

— Сколько их было? — спрашиваю с вызовом, скупо поясняю: — Баб. Крутых и классных, всячески натренированных баб.

— Не считал, — ухмыляется шире, нахально скалит зубы.

— Приблизительно, — допускаю погрешность.

— Не помню, — отмахивается.

— Из тех, которые запомнились, — не отступаю ни на йоту.

— В зеркале справа отражается.

Машинально поворачиваюсь, сталкиваюсь с бесплотной тенью.

Глаза обречённого на смерть. Ядовитое безумие пополам с дикой усталостью. Бледная кожа выглядит пергаментной. Раскрошится, едва коснёшься. Волосы всклокочены. Ни единого намёка на причёску. Натуральное гнездо.

Редкостная красавица, не в каждом столетии рождается.

— Типа повелась на дешёвый развод? — интересуюсь, скривившись, а потом оборачиваюсь, испепеляю противника осуждающим взглядом. — Старый трюк. Унылая туфта. Заезженная пластинка.

Зажал креатив, не подготовился.

— Типа кто-нибудь в этом мире значит больше тебя? — насмешливо передразнивает он, медлит и хрипло, почти рыком заключает: — Прах. Пепел. Пыль у подножия трона.

Горло перехватывает спазм.

— Я-я? — запинаюсь. — Я пыль?

Его смех обжигает будто плеть.

Вздрагиваю. Чудом удаётся не зажмуриться. Болезненная вибрация движется вдоль позвоночника.

— Ты дура, — бросает фон Вейганд, наконец, успокоившись, опять затягивается сигарой, с наслаждением выпускает дым в сторону: — Моя любимая и единственная дура.

Ну, другое дело.

Так бы сразу.

Мило, свежо, неизбито.

Вот теперь расслаблюсь. Разжирею, забью на депиляцию, перестану выщипывать брови. Короче, заживу по-человечески. Вольно и свободно.

Ох, чёрт. Не выйдет. Я же ещё не замужем.

— Нужно порядок навести, — указываю на колоритный натюрморт возле стола.

Разбитая посуда. Вода. Еда.

Шедевр. Отправим в музей искусств. Шик и модерн.

— Бардак раздражает, — изображаю чистюлю. — Вызывай слуг.

— Позже, — ловко отклоняет предложение фон Вейганд.

— Почему не сейчас? — искренне недоумеваю. — Мне неприятно торчать в грязи. Пускай приберут.

— Приберут, когда мы закончим, — заявляет, слегка прищурившись.

Напрягаюсь, чую неладное, замираю в ожидании жуткого наказания. Тщетно пытаюсь обуздать ураган хаотичных мыслей.

— Закончим — что? — спрашиваю нервно.

Сигара погибает в длинных пальцах вместе с остатками моего самообладания. Тлеет, медленно лишается сознания.

— Разговор, — холодно произносит он.

Расплываюсь в идиотской улыбке, глупо хихикаю.

— Ну, знаешь, с этим как-то не очень клеится.

— Могло быть хуже, — парирует иронично.

— Конечно, — охотно соглашаюсь. — Ты мог прострелить мне ногу. Или переехать меня асфальтоукладочным катком.

— Наметился прогресс, — замечает невозмутимо. — Постепенно развиваемся, сближаемся, выходим на новый уровень.

Открываю и закрываю рот. Ни дать, ни взять — рыба, выброшенная на лёд. Напрасно пробую побороть лихорадочную дрожь. По телу скользит трескучий мороз, пронзает навылет. Стальными иглами.

Господи.

Боже мой.

Только не это.

Пожалуйста, умоляю.

— Что ты сделал с Леонидом?

Прямо и чётко.

Без обиняков.

— Даже пальцем не тронул, — отвечает ровно.

А в голосе сквозит недоброе.

— Супер, — выдавливаю с трудом. — Тогда твои люди.

Крепче сжимаю кулаки, вонзаю ногти в ладони. Отчаянно стараюсь протрезветь от внезапно накатившего ужаса.

— Избили? Убили? Разложили по разным пакетам? — судорожно выдвигаю версии.

Задыхаюсь, охваченная приступом панической атаки.

— П-признавайся, — требую сбивчиво.

Очередное облако дыма скрывает горящий взор фон Вейганда. За несколько секунд успеваю поджариться на огромном раскалённом вертеле. До степени medium raw.

Аппетитный. Тёплый. Сочный.

Бифштекс с кровью.

Не томи, не медли.

Вгрызайся.

— Ему не причинили никакого вреда, — остужает буйную фантазию.

— Сомневаюсь, — не намерена сдаваться.

— Он чудесно проводит время. Нет повода для беспокойства, — продолжает мягко. — Свежий воздух, неспешная прогулка, приятная беседа.

Фрагменты паззла складываются в цельную картину.

— Его связали, затолкали в авто, вывезли в посадку, вручили лопату, заставили копать собственную могилу? — моментально озвучиваю догадку.

— Фу, — брезгливо морщится. — Как вульгарно.

— Давай вариант поизящнее, — пожимаю плечами. — Не притворяйся, будто ничего не произошло. Всё равно получается фальшиво.

Настаиваю на честности, лихо разоблачаю подвох.

— Ты гр*баный маньяк, — освежаю память. — Псих и садист без тормозов.

Однако упёртый гад не желает прекращать комедию.

— Да что за мнение обо мне сложилось? — восклицает с праведным возмущением.

Входит в роль.

— Неужели произвожу пугающее впечатление? — вопрошает поражённо.

Играет хорошего парня.

— Подозрительно, — бросаю сухо. — Никаких штрафных санкций за телефон. Стоическое спокойствие, ни капли раздражения. Сплошная нежность, заботливость и адекватность. Даже дебильную клоунаду вытерпел.

Непроницаемое выражение лица. До потаённой сути не доберёшься, не коснёшься истинных эмоций.

— Люди поступают так в трёх случаях, — сглатываю вязкую горечь. — Когда находятся на пороге смерти и молят об искуплении грехов. Когда совершили нечто ужасное и хотят загладить вину. Когда только собираются совершить нечто ужасное и надеются добыть прощение авансом.

На самом деле, шансов угадать мало.

— Существуют разные нюансы, — лаконично произносит фон Вейганд.

И какой из них твой?

— Жажду деталей, — заявляю с нажимом.

— Будут, — криво улыбается, зловеще прибавляет: — С доставкой на дом.

Немею изнутри.

Не нахожу сил отреагировать.

— Я обещал откровенность, всегда держу слово, — посмеивается. — Что на счёт бизнеса?

Последней фразе не удаётся добраться до мозга. В одно ухо влетает, в другое вылетает. Центральный процессор вне зоны доступа.

— Сайт знакомств оправдывает вложения? Приносит прибыль?

Слабые проблески интеллекта гаснут под гнётом суровой реальности.

— Проект благополучно развивается?

Разум повержен.

— Клиенты вкладывают деньги?

Прострация торжествует.

— Какие показатели?

С тем же успехом можно спросить меня о росте ВВП Папуа-Новой Гвинеи.

— Похвастай результатами.

Неясное мычание слабо напоминает ответ.

— Не стесняйся, — подбадривает. — Поделись достижениями.

Вообще, зря переживаю.

Пошёл этот Леонид. Пускай кормит червей. Или валяется в больнице с множественными переломами. Сам виноват. Зачем на чужое позарился.

Займёмся насущными вопросами.

— Ну, я натура скромная, — выдаю чистосердечно. — Всё продвигается строго по плану. Доход нормальный. Базу нарабатываем.

— Цифры утверждают обратное, — обескураживает.

Возвращает в прошлое. На выпускной экзамен по алгебре.

— Цифры? — тщетно стараюсь активизировать извилины.

Куда пропали шпаргалки. Подскажите. Помогите списать.

— Отчётные данные, — поясняет елейно.

— Отличные там данные, — покрываюсь испариной. — Зашибись, лучше не бывает.

— Согласен, — радостно улыбается, мечтательно протягивает: — Считаю дни до своего выигрыша.

— В смысле? — туго соображаю.

— Ты ведь не забыла о нашем пари, — снова обдаёт облаком дыма. — Намечается достойный приз.

Горящие глаза обещают удовольствие на грани агонии.

Однажды отворив бездну, ты никогда не сумеешь её закрыть. Голод станет невыносимым. Будет терзать, а потом поглотит целиком и полностью.

Некоторые вещи уже не изменить.

— Соблазнительный приз, — пылающая чернота его взгляда притягивает, будто магнитом, отнимает право выбора. — Дрожащий. Покорный. Напуганный до полусмерти.

Каждое слово возбуждает, проносится по телу тягучей пульсацией.

— Надо продлить срок, — закусываю губу, выжидаю пару секунд и начинаю трещать без умолка: — Стресс подкосил меня, лишил вдохновения, повлиял на трудоспособность. Всякие скандалы, интриги, расследования. Тайны и секреты. Дианы, отвечающие на звонки.

Красочно описываю злоключения, перехожу к обвинениям.

— Ты уничтожил творческую искру. Отобрал крылья, помешал воспарить к небесам.

Вдоволь ною, после давлю на жалость.

— Я выгляжу как жертва группового изнасилования. Такие синяки тональным кремом не замазать и под свадебным платьем не спрятать. Не в скафандре же выходить замуж.

Собираю волосы в пучок, демонстрирую живописные пятна на шее.

— И это только начало, — бросаю многозначительно, печально вздыхаю: — Придётся отложить церемонию.

Намереваюсь толкнуть пафосную речь, но фон Вейганд оказывается ловчее.

— Нет, — обрывает коротко, подвигает пепельницу ближе. — Свадьбу не отложим.

Офигительная новость.

Матч состоится при любой погоде.

Даже будь я под капельницей и в гипсе, загса не избежать. Хоть в коме, хоть под кайфом. Хоть мёртвая. Не важно. Никто не отменит праздник.

— Время есть, — замечает спокойно. — Всё заживёт.

— А остальное? — не оставляю надежды сторговаться. — Накинь ещё пару недель до финала. Возмести моральный ущерб. Поощри спонтанным бонусом.

Он затягивается, подносит сигару к серебристому блюдцу. Отгоревшая часть осыпается вниз. Без какого-либо воздействия. Самостоятельно.

— Хорошо, — выпускает дым на волю.

— Так легко? — спрашиваю изумлённо. — Взял и уступил?

Не нужно стряхивать пепел силой.

Сигара погаснет. Или разгорится неровно. Вкус испортится. Станет слишком резким. Утратит первозданную прелесть. Потеряет былое очарование.

— А чего ты ожидала? — интересуется иронично. — Думала, заставлю плясать на битом стекле?

Мой взор прикован к обнажённому огню.

Тлеющий. Мерцающий. Алый. Оранжевый.

Цвет одержимости.

— Спасибо, — произношу чуть слышно.

— Не благодари, — усмехается. — Очередная отсрочка не спасёт положение.

— Посмотрим, — отворачиваюсь.

Наверное, это не слишком нормально.

То, что чувствую. То, чего отчаянно желаю.

Я совсем не против, если он потушит о меня сигару. Если пустит кровь, полоснув лезвием от запястья до сгиба локтя. Если сдерёт кожу живьём.

— Нечего смотреть, — резко заявляет фон Вейганд, вынуждая вздрогнуть. — Не каждому дарован талант управлять. Бизнес — не твоя стезя.

— Разберусь, — отмахиваюсь. — Не волнуйся.

— Вряд ли, — хмыкает. — Допускаешь ошибку за ошибкой.

— Конкретизируй, — бросаю хмуро.

— Анна.

Издевается скотина.

— Хватит, — цежу сквозь зубы. — Я всего лишь отдала ей долг. Прекращай глумиться. Уже не обидно. Просто надоело.

Пора сменить пластинку.

— Никому нельзя доверять, — заключает невозмутимо, вкрадчиво уточняет: — Кроме меня.

Тушите свет, ибо грядёт бойня.

— Счастливое исключение, — не скрываю сарказма. — Всегда честен, не подставляешь и не обманываешь, действуешь в рамках закона.

— Вот именно, — опять затягивается.

Поразительная наглость.

— Маша успешно прошла проверку, не повелась на искушения, не предала, — потираю гудящие виски. — Настоящая дружба не продаётся, не покупается и…

— И в природе не существует, — завершает нарочито трагично.

Уголки его губ подрагивают, в тёмных глазах резвятся черти.

Все улики указывают на жестокое преступление.

— Что ты натворил? — практически беззвучно, надсадным шёпотом: — Похитил её семью? Угрожал? Пытал? Шантажировал?

— Ну и воображение, — присвистывает.

— Говори, — требую тихо, но отчётливо.

Застываю в миллиметре от сердечного приступа.

— Ничего, — разводит руками, с удовольствием истинного садиста прибавляет: — Хотя получилось забавно.

— Господи, — съёживаюсь в комочек.

Инфаркт. Инсульт.

Зачем? Почему?

Жутко погибать во цвете лет.

— Что?! — вопрошаю с ужасом. — Что получилось?

Фон Вейганд хохочет.

Психопат гр*баный.

— Увидишь, — отвечает уклончиво. — Не хочу портить сюрприз.

На хр*н такие сюрпризы.

Заранее лихорадит.

— Я надеялась на откровенность, — как бы намекаю.

— Действительно жаждешь познать истину? — спрашивает ледяным тоном, неожиданно становится серьёзным. — Уверена в решении?

— Д-да, — киваю.

Он медлит, не спешит погрузить во мрак, доводит до исступления, а потом сталкивает в пропасть.

Сухо. Скупо. Со знанием дела.

— Твой сайт — абсолютно провальная идея. Не предлагает клиентам ничего принципиально нового, ничем не выделяется из общего потока. Скучно и примитивно. Затея дилетанта. На раскрутку понадобится гораздо больше времени и ресурсов.

Странное ощущение.

Будто попадаешь в бесконечный лабиринт. Впереди призывно маячит вожделенная цель. Но чем ближе подступаешь, чем отчётливее понимаешь — это не выход. Это очередной поворот. Коварная ухмылка судьбы.

— Пока я собираю с пола ошмётки самооценки, можем поболтать о другом, — стараюсь держать марку, меняю русло беседы: — Например, о лорде Мортоне, о Диане Блэквелл, о событиях давно минувших дней.

Теперь пауза длится считанные мгновения. Дым устремляется в потолок, а на меня обрушивается шарада.

— El rostro de la venganza, — лениво растягивает слова, точно смакует.

Знакомое сочетание.

Кажется, по-испански.

Пальцы судорожно сжимают подлокотники. Костяшки белеют. Дыхание сбивается. Лицо искажает напряжённый мыслительный процесс.

Венганза… венганза…

Откуда взялось? Как застряло на подкорке?

Винтики в голове функционируют на полную мощность. Крутятся и клацают, движутся, не ведая усталости. Бесперебойно.

Щелчок за щелчком.

Ночной клуб. Горстка смятых купюр.

Одиночество. Уныние. Безысходность. Стандартный вечер после отъезда романтичного шефа-монтажника.

— Лора, остановись, — настоятельно советует Маша. — Пожалуйста, не мешай водку с шампанским.

— Хочу забыться, — осушаю рюмку единственным глотком. — Хочу «огни Москвы».

— А получишь огни неотложки, — подруга пытается отнять бокал с шампанским.

Кадр за кадром.

Корпоратив в честь завершения проекта на заводе.

— «Шахтёр» — чемпион!

Забираюсь на барную стойку.

— «Шахтёр» — наша лучшая команда!

Скандирую на всю громкость. Трезвая. Вменяемая. Просто реально болею за «Шахтёр». И увольняюсь. Завтра заканчивается контракт.

Вспышка за вспышкой.

У меня отняли фотоаппарат.

С одной стороны мирно дремлет мама, с другой — неизвестная грузная тётка теребит фальшивый шарфик Louis Vuitton.

Верните сумку, сволочи.

По правилам не положено. Ну и что. Не загораживайте аварийный выход. Постная фигня. Если самолёт упадёт, все подохнем. Никто не успеет свалить.

Бросаю взгляд на часы. Скоро посадка. Да здравствует Барселона.

Миг истины

Телек щебечет на неведомой тарабарщине. Переключаю каналы в поисках удобоваримого английского. Напрасная затея.

Укладываюсь на диван, втыкаю в экран.

Прикольная заставка.

Озарение.

— Лик мести! — восклицаю торжественно. — Это же сериал. Интересный, но короткий. Всего-то два сезона по двести эпизодов.

Фон Вейганд не торопится похвалить за сообразительность.

— При чём тут сериал? — продолжаю раскопки. — Неужели о вас сняли?

— Ни при чём, — лихо приземляет. — Просто фраза.

Блин, спалилась.

Теперь придётся заметать следы, маскировать замешательство автоматной очередью дебильных вопросов.

— Тогда зачем ты её сказал? Пытался унизить и оскорбить? Пнуть побольнее? Подчеркнуть мою лингвистическую неполноценность? Или намекал, чтоб не лезла в опасные разборки? Лик мести откроется лишь избранным?

Он театрально закатывает глаза.

— Неконспиративные теории принимаются? — мило любопытствует.

— Только не в твоём случае, — бросаю сурово.

— Вынужден разочаровать, — пожимает плечами. — Сериал не смотрел, слова скрытым смыслом не наполнял.

Всё. Опять. Зря.

Невыносимая тщетность бытия.

— Никакой пользы не приносишь, — выдаю обиженно. — Сокровенное не обнажаешь, бизнесу не обучаешь.

— Бизнесу нельзя обучить, — заявляет холодно.

Отправляет сигару в пепельницу. На отдых. Только теперь замечаю широкую выемку в серебряном блюдце. Явно не для тощих папирос. Ритуал курения продуман до мелочей, аксессуары соответствуют.

С кем угораздило связаться.

Ничего не упускает из виду. Никогда не ослабляет тотальный контроль.

Фон Вейганд берёт бутылку рома. Оценивает этикетку, избавляется от пробки. Наполняет стакан. До краёв. Льдом не сдабривает. Сразу пьёт. Жадно. Крупными глотками.

Тлею и дымлюсь. Покорно ожидаю, когда наступит мой черёд.

— Люди считают, что можно легко сколотить состояние. Слепо верят в чужие истории успеха, — издевательски ухмыляется. — Но эти истории даже на четверть не являются правдой.

Жаль.

— Авторитетные советы не помогут. Лучшие теоретические курсы не подарят необходимые знания, — презрительно фыркает. — Многие способны изучить правила, единицы доберутся до вершины.

Печальная статистика.

— Мало освоить алфавит, недостаточно вызубрить таблицу умножения, — затягивается и медленно выдыхает: — Прописные истины не сделают из тебя гения.

Накройся белым и ползи в сторону кладбища.

Вот дерьмо.

Я ведь уже в простыне.

— Универ обещал другое, — произношу безапелляционным тоном. — Блестящую карьеру, выгодные перспективы, высокую стипендию, стажировку за границей.

Деканы старались изо всех сил. Проводили дни открытых дверей, растекались мыслями по древу не хуже политиков. Заманивали юных неофитов золотыми горами.

— Наша кураторша клялась, что через пару лет, получив диплом, мы без проблем устроимся переводчиками в ООН, — не искажаю, не заливаю, почти цитирую. — Или благополучно пригреемся в администрации президента. Настоящим специалистам везде рады.

А ещё она регулярно выходила в астрал. Отлучалась туда прямо посреди лекций. Потом заставляла сочинять эзотерические эссе, медитировать и рисовать мандалу.

Ну, такую красивую цветную картинку, которая отображает внутреннюю энергию и способствует духовному развитию.

Впрочем, не отвлекаемся.

— Преподы активно промывают мозги, постоянно пичкают иллюзиями, однако реал сильно отличается от сладких фантазий, — скорбно вывожу итог.

Вакансия в заводском бюро переводов — максимальный джекпот.

Стабильность. Престиж. Официальное трудоустройство.

Пять дней в неделю, иногда больше. Сверхурочные не оплачиваются. От звонка до звонка. И дольше. За копейки.

Перекладывай пыльные бумажки, разгребай вонючие архивы, разбирай бисерный почерк. Закопайся в словарях, бросайся на амбразуру по каждому требованию. Посади зрение на хр*н, доведи до отслоения сетчатки. Забей на личную жизнь, положи на отдых. Умри в одиночестве.

Профит.

Теперь прикиньте паршивость остальных вариантов.

Учитель английского?

Запасайтесь успокоительным, готовьтесь к неврастении. Моих одноклассников могла угомонить только математичка. Прежде дама трудилась в местной колонии. Набиралась полезного опыта.

Брачка?

Постарайтесь устроиться в другое место до того, как мужчины начнут вызывать стойкое отвращение и спонтанные приступы тошноты.

Администратор в гостинице?

Улыбаемся и машем. Определённо стоило оттачивать произношение. Ой, нет. Не стоило. Говорить начнёте исключительно по шаблону.

Секретарь?

Ловите инструкцию для кофе-машины.

Хотя всё не так критично.

Не бойтесь, будто придётся вкалывать с утра до ночи без каких-либо положительных эмоций. Расслабьтесь, не парьтесь по пустякам.

Работу, вообще, нельзя найти.

Без крутых связей и предварительных договорённостей даже в чебуречную полы мыть не возьмут.

Есть ничтожный шанс свалить заграницу.

Нянчить детишек, досматривать стариков, собирать морошку.

Сплошные искушения кругом.

Где мой цианид?

— Справедливости не найти, — заявляю мрачно. — У одних миллиарды, у других волчья хватка. У некоторых всё вместе взятое. А у кого-то совсем ничего. Пусто.

Фон Вейганд снова наполняет стакан ромом.

Безотрывно слежу за тёмной жидкостью, после перевожу взгляд, тону в горящих чёрных глазах.

Чувствую жажду.

— Ты себя недооцениваешь, — произносит он и делает глоток.

Как ему удаётся.

Как это возможно.

— Моя противоположность, — губы змеятся в усмешке.

Опять пьёт.

Почему его кадык двигается настолько сексуально.

Почему внизу живота разливается адское пламя. Почему мышцы сводит от напряжения. Почему хочется опуститься на колени и ползти.

Мой Бог.

Повелитель. Хозяин. Господин.

— Зачётный комплимент, — нервно улыбаюсь.

— Не комплимент, — мягко поправляет. — Констатация факта.

— Всё равно приятно, — заверяю поспешно, тереблю край скатерти.

Надо настроиться на позитив.

Подумаем о чем-нибудь весёлом.

О стипендии, которой хватало аккурат на три беляша и входной браслет в «Адмирал». О стажировке в сельской школе. О неизлечимых психических заболеваниях.

— Итак, приступим, — бросаю деловито. — На чём остановились?

Фон Вейганд увлечён алкоголем, игнорирует вопрос.

— На откровенности, — отвечаю самостоятельно. — Признаюсь честно, я ожидала большего. Если не шокирующую исповедь, то хотя бы несколько новых эпизодов в досье.

Проклятый наглец косит под глухонемого.

— Любовь не требует доказательств. Доверие тоже устанавливается по умолчанию. Нет необходимости рассказывать о прошлом в мельчайших подробностях. Можно молчать. В тишине есть особый кайф, — вздыхаю. — Но всему наступает предел.

Гад не балует реакцией.

— Я знаю, что ты убивал, что твои руки по локоть в крови, что на совести полно сломанных судеб. Знаю, что ничего и никогда не изменится. Ты не выйдешь из игры, — вдруг осекаюсь, борюсь с внезапно подступившими слезами, кусаю уста, пропитанные полынной горечью, и продолжаю: — Но я должна понять, как далеко это зашло.

Закрываю глаза.

— Я хочу понять, — срываюсь на шёпот.

Страшно смотреть.

А не смотреть ещё страшнее.

Веду отсчёт по гулким ударам сердца. Содрогаюсь и трепещу, бьюсь о ледяные каменные стены. Вздрагиваю от жуткого лязга железной решётки.

Keep calm and get ready to die. (Сохраняй спокойствие и готовься к смерти)

Подпишем — неисправимая оптимистка, Лора Подольская.

Наконец, решаюсь взглянуть в лицо опасности.

Чёрт, да он нарывается.

Попыхивает сигарой. Бухает. Ни намёка на рефлексию. Ни тени раскаяния. Никаких следов межличностного конфликта.

Равнодушная сволочь.

Гр*баный урод.

Довёл до ручки, наслаждается моментом.

Гедонист хр*нов.

Огреть бы его сейчас чем-нибудь тяжёлым. Чугунной сковородой. Монтировкой. Ломом. Вмазать бы тортом. Или хотя бы эклерами. Размазать крем прямо по нахальной роже.

Не грози Южному централу, попивая сок у себя в квартале.

Йо.

Однако сменим гнев на милость. Лучше не рисковать. Меня совсем не тянет встречать Новый год в реанимации.

Согласна, весна в разгаре, до декабря плыть и плыть.

Тем не менее, избиение фон Вейганда приведёт к непоправимым последствиям.

Летальным. Фатальным. Не слишком праздничным.

Тут уж надо наверняка.

Либо он, либо я.

В живых останется только один.

Here we are, born to be kings. We're the princes of the universe. Here we belong, fighting to survive. (Вот и мы, рождены, чтобы быть королями. Мы — принцы вселенной. Наше место здесь, сражаемся, чтобы выжить.)

Простите.

And here we are, we're the princes of the universe. Here we belong, fighting for survival. We've come to be the rulers of you all. (Вот и мы, мы — принцы вселенной. Наше место здесь, мы сражаемся, чтобы выжить. Мы пришли, чтобы править вами.)

Опять увлеклась.

I am immortal, I have inside me blood of kings. I have no rival, no man can be my equal. (Я бессмертный, я голубых кровей. У меня нет соперников, нет мне равных.)

Это не повторится.

Скорее всего.

Наверное.

— А сериал «Горец» смотрел? Неужели даже фильм не заценил? — нарочито сурово сдвигаю брови. — Классика, ну.

Фон Вейганд не отвлекается от основного занятия. Методично напивается, стремительно опустошает бутылку.

И меня заодно.

Вроде ничего особенного не делает. Просто наматывает кишки на кулак. Метафизически. Но всё же очень ощутимо. Нагибает, скручивает в тугой узел.

— Полагаю, тебя интересует другое, — без труда выводит на чистую воду. — К примеру, моё первое серьёзное дело.

Проницательный ублюдок.

Пускай помучается.

— Да что ты за человек такой? — восклицаю возмущённо. — По «Горцу» не фанател. На «Лик мести» забил. От «Жутко сопливых страстей» отвертелся.

Доводим до кипения.

— Может в тебе и кровь не течёт?

Маринуем эффектной паузой, окидываем пристальным взглядом, подсекаем вскользь брошенным:

— Ладно, выкладывай.

Хитрый прищур. Хищный оскал. Сигара намертво зажата в зубах.

Фон Вейганд оставляет ром в покое. Отпускает стакан, проводит пальцами по краю. На прощание. Откидывается назад, будто потягивается. Заводит руки за голову и опускает вниз.

Показная небрежность жестов настораживает. Расслабленная поза пробуждает сомнения.

Настоящего зверя нельзя приручить.

Сегодня он покорно лижет хозяйские ладони, ласкается и довольно урчит. А завтра с утробным рыком вгрызается в глотку и рвёт на куски.

— Отвратительные манеры, — выпускает дым кольцами, забавляется, и, наигравшись, прибавляет: — Заслуживают строжайшего наказания.

Обдаёт жаром, окутывает ледяными нитями.

— На то и расчёт, — заявляю хлёстко. — Нарываюсь.

Последние крохи благоразумия растворяются в знобящем безумии.

— Скольких порешил? Скольких приговорил? — выдаю отрывисто. — С чего начал? Одолжил у дедушки-нациста пару-тройку миллиардов?

Дрожу и цепенею одновременно. Невольно замираю, потом порываюсь бежать. Только некуда. Нигде не скроешься от собственного отражения.

— Ошибаешься, — он затягивается и ухмыляется, выдыхает: — Никаких займов.

Чушь, так не бывает.

— Нереально разбогатеть без стартовых вложений, — произношу уверенно. — Для участия в лотерее и то покупают билетик.

Фон Вейганд ограничивается кивком.

Коротко и ясно.

Скупо подтверждает гипотезу, возвращается к более важным занятиям. Курит и пьёт. Не торопится распахнуть дверь в святая святых.

— Объясни, — отчаянно пытаюсь добраться до истины. — Раскрой секрет.

Между порцией дыма и порцией рома.

— Не всегда вкладывают деньги, — роняет мимоходом, нарочито беззаботным тоном.

В очередной раз застываю на границе света и тьмы.

Обычная беседа, рядовое обсуждение. Но возникает чувство, будто привычный мир разбивается вдребезги.

Стерильно-белые стены покрываются паутиной трещин. Сквозь хаотичные линии разлома просачивается мрачно-бордовый.

Стою посреди мерзкой жижи. Боюсь пошевелиться. Немеют запястья, немеют щиколотки. Колючий холод пробирается под кожу. Язык примерзает к нёбу.

Молитва не уносится к небесам, запекается на искусанных устах.

— Драгоценности? Недвижимость? Ценные бумаги? — озвучиваю версии, которые приходят на ум.

Озвучиваю абсолютно все.

Кроме той, что про кровь.

— Талант, — фон Вейганд ухмыляется. — Гениальность.

В чёрных глазах плещется веселье.

— Понятное дело, — бросаю раздражённо. — Иначе бы каждый рассекал на Bugatti Veyron и руководил крупной корпорацией.

Опять лавирует, путает карты и уходит от ответа.

Хватит это терпеть.

Нужно прижать негодяя, дожать и выжать по максимуму.

— Обрисуй подробную схему, выведи формулу могущества и успеха, продемонстрируй конкретный алгоритм действий, — требую с нажимом.

Туманные фразы больше не прокатят.

Нечего порожняк гнать.

Настаиваю на детальном освещении вопроса.

— Нет ни схем, ни формул, — заявляет елейно. — Неужели до сих пор не поняла?

Выражение моего лица вынуждает объяснять по слогам.

— Всё зависит от ситуации, — нежно и ласково, проявляя безграничное терпение, словно для неразумного дитя. — Нужно трезво оценить противника, рассчитать его возможные ходы, добыть информацию. Узнать, что он скрывает, чего боится, чего желает.

Негодую.

— Типа не тратишь ни гроша? — размахиваю красной тряпкой перед быком. — Тупо копишь инфу? Оцениваешь и рассчитываешь?

Очередная партия отмазок. Развод для приезжих. Общие положения. Ненавистная теория и ни грамма практики. Красивые слова, лишённые души.

Да за кого он меня принимает?!

За клиническую идиотку.

За наивную дуру.

Любимую и единственную дуру.

Ну, неплохо.

В принципе пойдёт.

— Типа, — соглашается саркастически, тут же поправляет: — Но не тупо.

— Бред, — отмахиваюсь. — Нельзя предугадать до мелочей. Всё не предусмотришь. Порой мы сами понятия не имеем, как поступим при определённых обстоятельствах. Мир полон сюрпризов. Косяки неизбежны.

— Правда? — хмыкает. — Люди так уверены в собственной уникальности.

— Куда нам, жалким ничтожествам, до сияющего Олимпа? — нервно передёргиваю плечами, скрещиваю руки на груди, будто инстинктивно пытаюсь выстроить линию защиты.

Полные губы кривятся в недоброй усмешке. Искры веселья гаснут в горящих глазах, покрываются кромкой льда.

Молниеносная перемена.

Неуловимая и неумолимая.

— Вспомни побег, — произносит вкрадчиво. — В Киеве.

Вздрагиваю машинально.

Помимо воли.

Отшатываюсь назад, вжимаюсь в кресло.

— Когда ты вылезла через окно, — продолжает сухо. — Замаскировалась, нарядилась в одежду своего драгоценного Стаса.

Зачем ворошить прошлое, зачем возвращаться на пепелище.

Зачем погружать меня в один из самых страшных периодов жизни.

Туда, где я была всего лишь бесправным куском мяса для тр*ха.

— Стас не «мой», — заявляю твёрдо. — И уж точно не драгоценный.

Es wird Kalt. (Холодает.)

Зримо. Ощутимо. До мурашек.

— Значит, не возражаешь, если он окажется в подвале? — ровно, без эмоций, словно за этим не таится ничего ужасного.

— Заслужил, — бравирую из последних сил. — Бросил у алтаря, оставил на растерзание бандитам. Пускай расплачивается.

Дикий, иррациональный страх захлёстывает с головой, окунает в зыбкий омут памяти. Сдавливает до хруста в костях, сминает и душит.

С шутками покончено, настал черёд бить точно в цель.

Фон Вейганд неспешно затягивается сигарой.

— Я буду пытать его.

И тебя заодно

— Хочу, чтобы ты смотрела.

Пей до дна.

— Не пропустила ни единой секунды представления.

Гр*баная откровенность.

— Почти как в опере.

Подавись.

— Громко и впечатляюще.

Захлебнись, с*ка чёртова.

— Ни грамма фальши.

Сама напросилась.

— Но я же не монстр.

А ты воплощение доброты.

— Разрешу облегчить страдания.

Получай.

— Когда развлечение надоест.

Милосердная моя.

— Можешь убить его сама.

Фон Вейганд наполняет стакан, осушает за раз. Уже не смакует, поглощает и пожирает. Без остатка.

— Звучит заманчиво, — не узнаю собственный голос.

Чужой, надтреснутый, замёрзший.

— Только прошу, — неожиданно хрипло.

Глазам становится больно. Что-то обрывается внутри, терзает неровными гранями. Обжигающая влага струится по щекам.

Слёзы или кровь?

— Пожалуйста, не надо, — нервно сглатываю.

Так случается.

В мгновение ока.

Будто ослепительная вспышка, сбивающая с толку.

Доля секунды, не больше.

Komm zu mir. (Подойди ко мне.)

Романтичный шеф-монтажник мило улыбается и манит приблизиться, протягивает руку, предлагает познать настоящее счастье, испытать неземную любовь, вкусить сочный плод запретной страсти.

Hab keine Angst. (Не бойся.)

Но стоит коснуться — видение раскалывается.

Прямо под моими пальцами.

Рушится каскадом, вспарывает плоть, обагряет, лишая отпущения грехов, погребает под градом осколков.

Нравится?

Безжалостный барон хищно скалится.

Te quiero puta. (Я люблю тебя, шлюха.)

Хватает за волосы, шумно вдыхает аромат, царапает нежную шею зубами. Отступает и наблюдает. Вновь настигает. Бьёт наотмашь, толкает в грязь.

Наслаждайся правдой, дрянь.

Сапогом прямо по губам.

Хлебай.

Прижимает к сырой земле.

Ты никто. Не моя. Моё. Не отдам никому. Ни Богу, ни Чёрту. Не спрячешься. Найду. Не сбежишь. Убью. Никогда не отпущу.

Так случается.

Некоторые люди дарят кислород. Некоторые — отнимают. А есть такие, без которых кислород на хр*н не нужен.

Именно они рвут душу в клочья.

Словом. Жестом. Оттенком эмоций.

— Очень предсказуемо, — произносит фон Вейганд с едва заметной насмешкой. — Не важно, что сделал Стас, как предал и подставил. Ты всё равно молишь о пощаде.

Святая.

Ничего не попишешь.

— Да мне плевать на него, — отвечаю раздражённо.

— Поэтому ты с ним обручилась, — спокойно парирует.

— Других предложений не поступало, — шмыгаю носом.

Немного расслабляюсь, решаюсь разрядить обстановку.

— Принц Уильям выбрал эту выскочку Миддлтон, — хватаю салфетку, украдкой промокаю лицо. — Фассбендер закрутил роман с очередной партнёршей по съёмкам.

Осмелев, выразительно высмаркиваюсь.

— Ты уехал, — предъявляю обвинение. — Как будешь оправдываться?

Тихо смеётся.

Совсем оборзел.

Подонок.

— Расскажу сказку, — опять измывается.

Ни стыда, ни совести.