Глава 15.4

— Жил-был на свете хороший парень, — продолжает, прежде чем успеваю вставить язвительный комментарий. — Умом не блистал, однако учился прилежно. Окончил известный университет.

О ком это он?

— Родился в семье аристократов. Не в лучшей и не в худшей. Отец уделял ему мало внимания, но подобное упущение с лихвой компенсировало щедрое завещание.

Явно не о себе.

— Нашему герою достался большой куш. Контрольный пакет акций. Остальным сыновьям пришлось довольствоваться объедками. По пять процентов каждому.

Не понимаю.

— Ничего удивительного, — бросает коротко. — Закономерный выбор.

Вообще, о чём речь?

— Не все наследники способны управлять огромной компанией, — заявляет скучающим тоном.

Погодите.

Неужели не пригрезилось?

С трудом верю в реальность происходящего.

— Хороший парень оказался идеальной кандидатурой на роль президента. Его братья почти не интересовались бизнесом. Просто тратили дивиденды.

Действительно раскололся.

Выкладывает перед присяжными секретные материалы.

Подфартило же.

Слушаю, затаив дыхание. Замираю, не смею шелохнуться. Боюсь спугнуть, нарушить магию.

Verweile doch! du bist so schön! (Остановись, мгновенье! ты прекрасно!)

И тёмные воды смыкаются над головой, и в раскалённых жилах стынет кровь. Рот быстро наполняется свинцом. Омерзительная жижа оплетает липким коконом, пробирается всё глубже. До самого нутра.

Готова ли я к правде? Нет. Но это уже не пугает. Любопытство заслоняет страх, азарт подстёгивает шагнуть вперёд. Прямо на освещённый мягким светом софитов эшафот.

— Старший брат увлекался охотой и как-то раз заполучил трофей, с которым очень сложно совладать, — задумчиво произносит фон Вейганд. — Младший брат обожал путешествовать, и однажды тяга к приключениям привела его в чужую ловушку.

Скупые намёки рождают новые гипотезы. Однако не отваживаюсь на уточняющие вопросы. Молча выжидаю в засаде.

— Биография нашего героя была чиста до неприличия, — заявляет насмешливо. — Его пороки отличались исключительной скромностью. Элитные шлюхи и марихуана в студенческие годы.

Скукотища.

Ничего предосудительного.

Наверняка бедняга слыл позорной отметкой на генеалогическом древе добропорядочной семьи психопатов.

— Он развивал компанию, — говорит дальше. — Весьма успешно.

Ну, а что ещё оставалось делать?

Не грешник.

Заурядный трудяга, нагоняющий зевоту.

— Модернизировал производство, заключал выгодные сделки, открывал филиалы в других странах, — набрасывает эскиз.

Молодец парень.

Хвалю, завидую и восторгаюсь.

Только про братьев узнать интереснее.

Какой трофей? Какой капкан?

Неужто на каждого из них нашёлся жуткий компромат?

— У него было всё, — расцвечивает полотно. — Внушительный доход. Высокое положение в обществе. Очаровательная невеста.

Везёт же некоторым.

— Ничто не предвещало беды, — вздыхает с наигранной печалью. — И вдруг на его пути возник коварный злодей.

Офигеть.

Теряюсь в догадках.

— Ты? — таки срываюсь.

Никогда не умела держать паузу.

— Я, — ухмыляется.

Теорема доказана.

Аплодисменты.

— Наведался к нему в офис с дружеским визитом, честно предложил отдать контрольный пакет акций и формально остаться на посту.

Надеюсь, бедолага согласился.

— Он расхохотался.

Камикадзе.

Мир его праху.

Помолимся за упокой невинной души.

— Я посоветовал взять время на раздумья, пообещал предоставить свободу манёвра в будущем, — фон Вейганд вновь затягивается. — Нерационально избавляться от столь ценного сотрудника.

Клубы дыма действуют гипнотически.

Окутывают и ввергают в транс.

— Он велел убраться поскорее, пригрозил охраной, сказал, не беседует с чокнутыми.

В чёрных глазах разверзается Ад.

Горящий, клокочущий и манящий.

— Забавный малый.

Ощущаю прикосновение огня.

Пламя щекочет и дразнит.

— Через месяц рыдал, ползал на коленях, умолял дать шанс.

Ни тени жестокости.

Справедливость.

— Всегда можно избежать унижения, — ледяная улыбка. — Нужно сделать правильный выбор.

Лёгкий росчерк пера, банальная череда реплик, стандартный пункт сценария длиною в вечность. С одной стороны. А с другой — сломанная жизнь. Покалеченная реальность конкретного человека.

Сумею ли принять и смириться?

— Его братья поступили благоразумно, — опять наполняет стакан до краёв. — Люди готовы на многое пойти, чтобы избежать кары за преступление. Информация стоит дорого. Но молчание обходится гораздо дороже.

Последняя порция рома.

В океане алкоголя.

— Акции в обмен на спокойствие, — жадно пьёт. — Отличная сделка.

Как умудряется сохранять трезвость? Бутылка пуста, стакан тоже. Взгляд нисколько не помутился, не утратил магической силы. Хватает и держит. За горло.

Никакие градусы не берут.

Поразительно.

— Видишь, я приобрёл часть компании за бесценок.

Шантажист.

Хотя придётся отдать должное, разыграно виртуозно, как по нотам.

— А если бы у них не нашлось тайн? — не отчаиваюсь, стараюсь обнаружить брешь в стальной броне противника. — Если бы их прошлое оказалось безупречным.

— Я бы откорректировал план, — ловко отражает удар.

— А если бы они дали отпор? — не спешу сдаваться. — Если бы перешли в наступление? Начали бы копать на тебя? Попробовали бы уничтожить? Запугать?

— Кишка тонка, — роняет иронично.

Мучительно тянет поспорить, вступить в жаркую полемику и привести тысячу достойных контраргументов.

И тут на уровне подсознания всплывает вкрадчивый намёк.

Вспомни побег.

Бл*ть.

В Киеве.

Них*я ж себе.

Вот куда клонит.

Ты давно на крючке, детка. Остальные ничем не лучше. Каждого найду и поломаю об колено, отымею, выпорю и загоню обратно в стойло.

Никакой оригинальности. Ничего впечатляющего. Сплошная серость и убогость. Никто не уникален. Тупая биомасса. Даже не пешки на шахматной доске. Насекомые. Расходный материал.

А ведь и правда.

Что я могла сделать после кровавого экшна в кабинете?

Обратиться в милицию. Пожаловаться родным и близким. Накинуться на обидчика с ножом для резки бумаги.

Фон Вейганд следил за мной, прослушивал звонки, контролировал все шаги. Прекрасно понимал, не стану втягивать семью в опасные разборки. Не рискну обратиться в органы правопорядка. С Доктором не справилась. Миллиардера точно не поборю. Физический вред причинить побоюсь.

Элементарный инстинкт самосохранения.

Не настолько сорвало башню, чтобы бросаться на медведя с голыми руками.

Многообразие решений сводится к мизерному количеству наиболее вероятных.

Либо сглотнуть и обтечь, покорно плыть по течению, авось повезёт не помереть. Либо выкинуть финт ушами, сбежать в далёкие дали, потеряться на бескрайних просторах родины.

Амбалы подстерегли меня со шприцом. Упаковали без шума и пыли. Оборвали бабочке крылья.

Фон Вейганд знал, что я попытаюсь скрыться, буду вырываться, орать и сопротивляться. Поэтому заранее позаботился о мерах предосторожности. Велел окружить дом, выловить беглянку и вырубить, не применяя насилия.

Кругом засада.

Мягко говоря.

— Нельзя просчитать до мелочей, — проявляю завидное упрямство. — Нельзя предугадать развитие ситуации заранее. Существует дофига исключений.

Молчит и усмехается.

Курит.

Не спешит капитулировать.

— Дубай! — восклицаю радостно, цепляюсь за соломинку. — Здесь облажался, не отрицай и не отмазывайся. Твой дедуля хитрее.

Выпускает дым.

Снова и снова.

Не намерен оправдываться.

— Лондон! — заключаю торжествующе, припираю к стенке: — Не углядел. Дважды. Пустил в логово врага, позволил допрашивать шизанутую Кэролайн и трепетно обжиматься с Гаем Мортоном.

Нулевая реакция.

Что за сволочь?

— Свадьба, — использую универсальный раздражитель, добиваю уточнением: — Стаса предсказать забыл.

Минован последний рубеж.

Запасаемся попкорном, предвкушаем зажигательную казнь.

— Мой дед не совершил ничего такого, чего бы я от него не ожидал, — фон Вейганд презрительно ухмыляется, подносит сигару к серебряному блюдцу, наблюдает за осыпающимся пеплом. — Он хотел познакомиться.

Накачал наркотой, связал и притащил в кабинет.

Незаурядный способ наладить контакт, милая семейная традиция.

— Когда выпала удачная возможность, я просто не стал мешать, — бросает обыденным тоном.

Поощрил и одобрил.

Ох*ительно.

— Что до твоих авантюр, ты постоянно выбираешь самый безумный вариант, — задевает за живое, обнажает суть: — Прогнозировать трудно, однако вполне реально.

Стоп, не катит.

Не раскрывай военные тайны.

— Хороший план не бывает линейным, существуют разные ответвления, — приоткрывает завесу истины. — Нужно не только видеть картину в целом, но и учитывать каждый из фрагментов по отдельности.

— А фактор судьбы? — спрашиваю робко. — Случайности?

— Нет никаких случайностей, — хмыкает. — Есть недоработки.

Он продолжает пояснять дальше. Терпеливо делится собственной философией успеха. Рассказывает, как именно достигают желаемого сильные мира сего.

Не решаюсь перебить, не собираюсь спорить.

В его взгляде вспыхивает одержимость. Без сексуального подтекста. И это завораживает, вставляет круче наркоты.

Пульс затихает на краю пропасти, у финальной черты. Сердце замирает. Но лишь на миг. Резко ударяется о рёбра, пробуждает жадные до крови миражи.

Амфетамин.

Девственный свет молний разрывает порочную темноту небес. Ослепляет, заставляет онеметь. Проливной дождь хлещет по щекам, леденит кожу.

Адреналин.

Пред мысленным взором маячит мрачный разворот чёрно-белой графической новеллы.

Крестись сколько угодно, не поможет.

Алые капли расцветают на эскизах Дьявола.

Опасная доза.

Прощальная.

Александр.

Пока фон Вейганд говорит, думаю о том, что скупых расчётов и равнодушных схем явно недостаточно. Требуется вдохновение. Особая внутренняя энергия. Умение настроить, заразить других, направить по нужной дороге.

Короче, такими действительно рождаются.

Годы упорных тренировок обратят в ремесленника, но не в мастера.

А ещё мне опять страшно.

Он кайфует, пропуская людей через мясорубку. Плюёт на мораль, нравственность и чужое мнение. Верует исключительно в свой извращённый кодекс.

Он чудовище.

И я его люблю.

— Вовремя инициированное совпадение никогда не помешает. Наоборот, красиво завершит раунд, — хмыкает. — Вернёмся в нашу сказку.

Жадно поглядываю на пустую бутылку рома.

— Было бы легко принудить парня к необходимому соглашению, — улыбается. — В первую же встречу использовать козыри, приготовленные для братьев. Жуткие преступления вызвали бы общественный резонанс. Не только вываляли бы благородную фамилию в грязи, но и уничтожили бы компанию.

— Но ты этого не сделал, не показал компромат, не предложил договориться, — произношу медленно. — Почему не ускорил процесс?

— Потому что неинтересно, — заговорщически подмигивает. — Куда любопытнее загонять добычу постепенно, отрезать пути отступления, отнимать надежду капля за каплей.

— Ясно, — бросаю сухо.

Мечтаю промочить горло, обжечь внутренности спиртным, щедро окропить алкоголем открытые раны.

— Налоговая проверка — идеальное орудие расправы, — сообщает елейно.

— Если ведёшь бизнес честно, любые проверки по барабану, — ядовито парирую.

— Наш герой тоже так считал, — усмехается. — Правила его не спасли.

Поднимается, направляется к комоду, останавливается и отворяет мини-бар, достаёт виски. Возвращается обратно. Наливает стакан.

Курит и пьёт.

Не спешит продолжать историю.

Дым сигары не кажется едким. Окутывает ароматом кофе, дурманит древесными нотами, обдаёт солоноватым запахом моря.

Сражаюсь с искушением, пытаюсь отвлечься.

Тщетно.

Ныряю в неизвестность.

— Чем всё закончилось? — задаю прямой вопрос.

— До суда не дошло, — неожиданно быстро отвечает фон Вейганд. — Осознав грядущие последствия, он любезно продал контрольный пакет акций. Формально — за деньги. В действительности — бесплатно.

Лихо.

Ювелирная работа.

— Вскоре совет директоров приветствовал нового президента, — огонь замерзает в тёмных глазах. — А старый отправился на кладбище.

— Фигура речи? — срывается с губ автоматически.

— Он напился и решил прогуляться, — произносит холодно. — Вышел на улицу через окно двадцатого этажа. То, что удалось соскрести с асфальта, хоронили в закрытом гробу.

— Т-ты… — осекаюсь, не хватает смелости озвучить, просто сдавлено бормочу: — Ты?

— Я был слишком занят, — выпивает порцию виски залпом. — Трахал его невесту.

— Шутишь? — выдаю поражённо.

— Горячая сучка, — причмокивает. — Какие уж тут шутки.

Мои брови возмущённо устремляются вверх, губы нервно подрагивают. Задыхаюсь, словно в грудь вонзается лезвие.

Со стороны выглядит так, будто сейчас разрыдаюсь. Или зайдусь в припадке дикого хохота. Сломлена и повержена, охвачена истерикой.

На самом деле, мне просто больно.

Чудовищно. Адски. Зверски.

До дрожи, до хрипоты, до изнеможения.

Не раскалённые иглы под ногти. Не методичное дробление позвонков в тисках. Не токсичная кислота, разъедающая плоть.

Хуже, хуже, гораздо хуже.

Хочется завопить, к чёрту сорвать голос.

Хоть как-то унять, облегчить, отпустить, сторговаться на компромисс.

Но нет.

Не выходит, не получается.

Храню молчание. Почти не двигаюсь. Сильнее сжимаю кулаки. Застываю точно статуя. Сливаюсь с креслом.

Признаем очевидное.

Барон Валленберг отлично разбирается в изощрённых развлечениях. Умело нарезает на части. Не ножом, а словами.

— Юная и свежая, готовая вынести любые унижения ради выгодной партии, — широко ухмыляется. — В жёны я её не взял, но с удовольствием вы*бал.

Алкоголь ударяется о хрустальные стенки, заполняет до краёв.

— Не верю, — практически шепчу.

— Во что? — шальной блеск озаряет взгляд. — В то, что я трахал других женщин?

Несколько крупных глотков.

— Их было много. Блондинок. Брюнеток. Рыжих. Тысячи разных.

Комната тонет в клубах дыма.

— Кого я только не трахал. Как только не трахал. По-всякому.

Отрицательно качаю головой, стараюсь развеять туман вокруг.

— Не верю, что не раскаиваешься, — заявляю чуть слышно, скороговоркой, опасаясь вновь сбиться.

Фон Вейганд смеётся.

Долго и надрывно, безумно и пугающе, вынуждая содрогаться и трепетать. Смеётся до слёз.

А после каменеет, превращается в глыбу льда.

— Я ни о чём не жалею, ничего не желаю исправлять, — произносит твёрдо и чётко. — Я никому не даю второй шанс. Поэтому парень зря распустил сопли. Сам выбрал, сам оплатил.

Никогда не стоит недооценивать своего врага.

— Слабак, — бросает брезгливо. — Не выдержал позора, сиганул в окно. Такие напрасно землю топчут, мешаются под ногами.

Господи.

— Ты не прощаешь? — прикусываю щеку изнутри, чтобы не расплакаться. — Совсем? Никого?

Приглушённо всхлипываю, с трудом перевожу дыхание.

— Даже меня?

Вымученно улыбаюсь, подаюсь вперёд, касаюсь его запястья. Чуть притрагиваюсь, будто дуновением ветра ласкаю разгорячённую кожу.

— За Стаса?

Зажмурившись, отворачиваюсь, однако не отстраняюсь.

Я же наломала дров, перечеркнула прошлое, собралась замуж. Приобрела наряд, разослала приглашения. Сбежала от воспоминаний, переехала. Целовала другого, обнимала, делила с ним одну постель. Надеялась полюбить. Привыкнуть, смириться.

Я не дождалась. Предала.

Пусть и считала, что чувства выброшены на помойку. Пусть не знала, что всё вернётся. Не могла представить.

Но должна была верить.

Увидимся.

Фон Вейганд не лжёт.

Сбивает с толку, путает, вводит в заблуждение, недоговаривает, будит воображение. Терзает, издевается, измывается.

Но не лжёт, всегда выполняет обещания.

— Нечего прощать, — отпускает стакан и сжимает мою ладонь, переплетает наши пальцы, крепко и обжигающе, словно желает спаять воедино. — Глупая девочка.

Твоя девочка.

Гордись.

Прочь сомнения, плевать на обиды.

Не отдам, не отпущу, не разомкну объятья. Доверюсь целиком и полностью. Ничего не утаю.

Захлебнусь. Задохнусь. Сгорю. Пройду через все земные и неземные пытки. Миную семь кругов ада. И даже больше. Но никогда не нарушу клятву. Не ослаблю хватку.

Это неизлечимое. Хронический недуг. Неразлучность.

Мы заключены друг в друге. Поражены смертельной болезнью. Навеки потеряны для приличного общества. Вычеркнуты из списков ныне живущих. Позабыты с праведным ужасом.

Проклятые. Обречённые. Отверженные. Обручённые где-то наверху. Или внизу. Разве имеет значение. Не важно.

Главное — вместе. Ощущая жар плоти, отражая одинаковый пульс. Продолжение одного шрама.

Идеальная пара.

Отступники. Преступники. Садо-мазохисты.

— За что столько счастья сразу, — говорит фон Вейганд. — Я не заслужил, я недостоин любви. Ублюдки вроде меня должны страдать. Долго, надрывно, пафосно. Должны искупать вину собственной кровью. Резать вены, землю жрать, обращаться к небесам, моля о пощаде.

Плюсую, абсолютно согласна.

— А, вообще, во всём виновато трудное детство. Дед. Мортон. Чёртовы сволочи, которые не дают Каталонии спокойно отделиться. Скверная погода. Венера в пятом доме. Худшего расположения звёзд не придумаешь. Будто чёрная метка, печать прокажённого.

Смирись. Нельзя просто взять и родиться жестоким, властным, эгоистичным человеком. Наличие глубокой моральной травмы обязательно и обжалованию не подлежит.

— Я же хотел стать поэтом или музыкантом, у меня природная склонность к искусствам. Я мечтал рисовать.

Тонкую душевную организацию из анамнеза не выбросишь.

— Ненавижу женщин. Весь ваш поганый род ненавижу. Желаю унизить, уничтожить и растоптать. Потому как на выпускном балу первая красавица класса отказалась со мной танцевать. Она давала каждому, но за деньги. Тогда психика надломилась окончательно. Ни гроша ни имел, нечем было расплатиться.

Ох, какие перипетии судьбы.

— Теперь мщу, совершаю справедливое возмездие, самоутверждаюсь за чужой счёт. Бью и насилую беззащитных баб. Зову их шлюхами.

Эмоции зашкаливают.

— Впрочем, гетеросексуальные отношения мне малоинтересны. Пусть и с оттенком БДСМ. Уже не заводит и не вставляет. От слова совсем. Признаюсь, я латентный гей.

Вот это поворот.

— Пожалуйста, — говорит фон Вейганд. — Пожалей меня.

Ладно, выдыхайте.

Неужели опять повелись?

Простите, не удержалась.

Люблю измываться над драматичными моментами. С особым кайфом разрушаю стереотипы. Трагизм не пройдёт.

Я же клоун. Грёб*ный арлекин. Шут из Старших арканов Таро. Блаженный безумец на краю пропасти.

То рыдаю, то смеюсь — профессиональная деформация.

В общем, проехали и забыли.

Шеф-монтажник ничего такого не говорит.

Хотя мог выдать исповедь похлеще, будь он персонажем бульварного чтива, что обильно и часто печатают на дешёвых, серовато-жёлтых, почти не отличимых по виду от туалетной бумаги страницах

Ну, эдаким гламурным подонком, благородным бандитом, честным олигархом. Героем нашего времени. Одним из тех, кто отбирает наркотики у богатых и раздаёт бедным.

Печалька.

Фон Вейганд упёртая скотина. Не хочет вписываться в рамки. Создаёт свои правила игры. Прокладывает дорогу, не оборачивается назад. Строит империю на костях, стирает в порошок незадачливых врагов.

Голодный хищник. Беспринципное животное.

Зверь, чьи клыки безжалостно впиваются в горло. Легко проникают вглубь, вспарывая плоть, словно подтаявшее сливочное масло. Разрывают сонную артерию, терзают свежее мясо.

Только сожрёт он далеко не каждого.

Звание его шлюхи надо заслужить.

Meine Schlampe. (Моя шлюха).

Лестный титул.

Не для посторонних.

На людях невинная скромница, олицетворение добродетели, святая простота. В постели порочная блудница, воплощение греха, распутная девка. Как и подобает королеве.

Подчиняюсь. Покоряюсь. Поклоняюсь.

Никто не смеет противиться законному хозяину мира.

Господи.

Горячие пальцы фон Вейганда сжимают леденеющую ладонь. Сжимают сильно, причиняя боль. До синяков, до хруста суставов. Но я не чувствую ничего. Лишь огонь.

Боже мой.

Повинуюсь рефлексу.

Стискиваю ответно.

Крепко.

Крепче.

Ещё, ещё.

Гораздо крепче.

Языки пламени оплетают наши руки, сковывают раскалённой цепью, сливают в единое целое.

Навсегда. Навечно. Намертво.

— Где подарок? — бросаю вызов, испепеляю пристальным взглядом. — Вообще-то, у меня день рождения. Надеюсь на бурное поздравление.

Романтика романтикой, а презенты требую строго по расписанию.

Никаких отлагательств, ставим вопрос ребром.

Не зря ведь миллиардера подцепила. Пусть раскошелится — проявит внимание, похвастает щедростью.

— Вообще-то, я тебя уже поздравил, — плотоядно ухмыляется фон Вейганд и как бы намекает: — Многократно.

Секс не катит, оргазмы не считаются.

Гони нормальную компенсацию.

— Хочу подарок, — в тоне звучат металлические ноты.

— Например? — хриплый голос сочится елеем.

— Фамильные бриллианты, — роняю небрежно. — Можно изумруды или сапфиры. На худой конец рубины. Дешёвку не предлагать. Так же соглашусь на классный автомобиль.

Кстати, чудесная мысль.

Машина на порядок практичнее побрякушек.

— Только тачка должна быть реально крутой, — сурово угрожаю пальчиком. — Пусть люди смотрят и сразу понимают чего стою. Пусть знают своё место. Лопаются от бессильной злобы. Плесневеют от зависти. Загибаются от чувства собственной неполноценности.

Мелочь, а приятно.

Обожаю греться в лучах чужой славы. Чужую ненависть ещё больше обожаю.

— Конечно, класть с прибором на ущербное мнение холопов и смердов, — надменно фыркаю. — Но почему не понтануться, если подвернулся повод?

Мечтательно вздыхаю, расплываюсь в улыбке.

— По-кондитерски розовый Rolls-Royce, элегантно-чёрный McLaren, ядовито-красный Ferrari, скромно-золотой Bentley, классически-белоснежный Lamborghini, — описываю смелые эротические фантазии, стремительно наглея: — Выбирай любой, не прогадаешь. Ещё лучше — оптом.

Фаворитку принято баловать.

— Отправим на помойку скучные клише, — брезгливо отмахиваюсь. — Этим никого не удивишь. Мы же не какие-нибудь жалкие нищеброды.

Впечатлять — наша святая обязанность.

Эпатируем публику. Бередим душу. Играем без фонограммы. Чётко и мощно. На полную, на разрыв аорты.

Слишком дикие, чтобы жить. Слишком редкие, чтобы сдохнуть. Стальной иглой прямо в мозг.

Ну, рискни.

Повтори, попробуй, сымитируй. Поймай удачу за хвост, натяни сову на глобус. Воспари к небесам на раздутом до неприличия ЧСВ.

И погасни.

Высший суд не обманешь. Вспыхнешь на миг и сгниёшь во тьме, не оставишь желанных следов на песке.

Божья искра никогда не разгорается в пустом сосуде.

— Гони остров, — говорю настойчиво. — В океане. Красивый. С пальмами. Кокосы там. Бананы. Вся х*йня. Натуральный остров.

Или дворец. Гигантский, мраморный, уникальный.

Или личную планету, обустроенную с комфортом, начинённую кислородом и прочими ништяками.

Или целый мир. Вдребезги, на щепки. К моим ногам.

— Отложим материальное, обсудим духовное, — меняю вектор, обращаюсь к радикальным методам, вкрадчиво интересуюсь: — Где атмосфера праздника?

Судорожно вздрагиваю. Мелкая дрожь пробегает по всему телу. Замерзает на губах, осыпается невидимым инеем.

— Хлопушки. Конфетти. Надувные шарики, — нервно посмеиваюсь. — Свечи. Лепестки роз на шёлковых простынях.

Застываю неподвижно.

Тону в пылающем водовороте чёрных глаз. Теряюсь, забываюсь, растворяюсь, погружаюсь в бездну.

Не нужны подарки. Дорогие, элитные, с кучей нулей. Не нужны. Особенные, значимые, за копейки. Не нужны.

Ничего не нужно.

Только он.

Жар дыхания. Рядом. Бой сердца. У сердца. Холод опасности. На коже. Ледяной нож. Под рёбра. По самую рукоять. Опять и опять.

Аттракцион не для слабаков.

— Шёлковые простыни скользят, — с расстановкой произносит фон Вейганд, слегка, отстраняется, но не отпускает, не разрывает контакт, наслаждается произведённым эффектом. — Лепестки липнут.

Стесняюсь спросить — куда липнут?

Хотя нет, не стесняюсь.

Просто не собираюсь спрашивать.

— С кем же ты скользил?! — истерика рвётся наружу.

Забудь.

Не отвечай.

Пофиг.

Без разницы.

Наср*ть.

— С женщинами, разумеется, — поясняет ровно, невозмутимо продолжает: — Предпочитаю египетский хлопок. Прочно и удобно. Отличная терморегуляция.

Колючая проволока обвивается вокруг грудной клетки.

Египетский хлопок. Ухмыляющийся фон Вейганд. Стая легкодоступных тёлок. Бл*дство. Разврат. Полнейшее непотребство.

Наверное, так выглядит Ад.

— Я не стану лгать, изображать раскаявшегося грешника, искажать объективную реальность, — заявляет елейно, сухо прибавляет: — Я поимел немало тел.

Железные шипы вгрызаются глубже, проникают внутрь с омерзительным, хлюпающим звуком.

Гостеприимные чертоги преисподней манят окунуться в геенну огненную.

— Я же не импотент, — хмыкает.

Убийственная ремарка.

Нет.

К сожалению, нет.

— Но за дырками не гоняюсь, — издевательски скалится. — Не переоцениваю значение рабочих отверстий.

Ну, ох*еть теперь.

Прямо повод расслабиться и снизить бдительность, возгордиться и счастливо почивать на лаврах.

Какого лешего он несёт?! На полном серьёзе откровенничает или не менее серьёзно стебётся?

Нервы на пределе.

Хмурюсь, лихорадочно пытаюсь набросать в уме уничижительную тираду, однако все старания напрасны. Не в тему, мимо нот. Разом теряю дар красноречия.

— Мне нравится секс, — спокойно сообщает фон Вейганд. — Не механический процесс. Не выброс напряжения пополам со спермой. Нечто большее, чем заурядный половой акт.

Да неужели?

Правда?

Нравится вырывать позвоночник через горло. Резать по живому. Нежно. Аккуратно. На равные доли.

Хирургическая точность завораживает.

Резко, чётко, динамично. Надрез за надрезом. Словно штрихи на полотне гениального художника.

Задержите дыхание, не шевелитесь.

Рождается новый шедевр.

— Распалить. Овладеть. Поработить.

Каждое слово заставляет сердце замирать, судорожно сжиматься, давать перебой. Каждое слово наполняет кубок очередной каплей яда.

— Мы же люди, а не животные.

Пей до дна.

Досуха.

Не чокаясь.

— Догнать, завалить и оттрахать — слишком примитивная стратегия. Гораздо любопытнее раскрыть потенциал, подбросить поленья в костёр и наблюдать.

Верно.

Именно это он делал.

Изучал, исследовал, ставил эксперименты. Пробовал на вкус, погружался в самую суть, переводил из света во тьму.

Сколько их?

Таких подопытных кроликов. Послушных жертв. Немых портретов в галерее побед.

— Даже юношеский пыл не застилал мои глаза, — произносит нарочито ленивым тоном, медлит, неожиданно отрывисто добавляет: — Я не вставлял член куда попало. Только в любимых женщин.

Вздрагиваю.

Безотчётно и отчаянно.

Взвиваюсь.

Будто порыв пламени.

Тщетно пробую освободиться из жестокого плена.

— Некоторые из них честно выставляли себя на продажу, некоторые ломали комедию, играли в порядочность, — посмеивается. — Невинные и добродетельные тоже нередко попадались.

Фон Вейганд не позволяет вырваться, держит мёртвой хваткой. Сильнее стискивает руку, сминает пальцы до противного хруста. Вынуждает взвизгнуть, глухо простонать.

— Наивные. Добрые. Очаровательные. Умные. Страстные. Искренние. Прекрасные.

Удар за ударом.

Больно и беспощадно.

Прошивает насквозь ржавыми гвоздями.

— Очень разные, — притягивает ближе, почти вплотную. — Неповторимые, впечатляющие, с идеальными задницами.

Не то хохот, не то рычание.

Содрогаюсь и трепещу.

Ледяной ветер пожирает обжигающее пламя.

— С задницами, на которые не просто стои́́т, — шепчет прямо в рот. — С задницами, на которые сто́ит молиться.

Не ведает милосердия, продлевает агонию.

Уста к устам.

Не целует, лишь прижимается.

Застывает на миг и отворачивается. Бережно собирает соль, запёкшуюся на разгорячённых щеках.

Растягивает мучения до бесконечности, отравленным жалом вонзается в податливое тело, заставляя кровь кипеть.

— Да, я любил, — буквально выплёвывает. — Любил, пока трахал.

Внезапно отстраняется, отпускает на волю.

Он дарит хрупкую иллюзию, разрешает ускользнуть, встрепенуться и оглядеться по сторонам, замереть в нерешительности. Понимает, далеко не убегу. С места не сдвинусь. Не посмею.

А потом возвращает обратно.

Перехватывает запястье, обрывает бабочке крылья.

Грубо и жёстко, не размениваясь на компромиссы.

— Признаю, у меня было много женщин, — криво усмехается. — Неприлично много.

Разворачивает мою ладонь, обнажает шрам. Внимательно рассматривает рваные линии. Склоняется ниже.

— Но все они безликие, — бросает презрительно. — Одинаковые бессмысленные маски, под которыми ничего нет.

Его дыхание опаляет кожу, обращает в горстку пепла, в беззащитный дрожащий сгусток энергии.

Damn. (Проклятье.)

Влажный язык осторожно обводит контуры старой раны, чертит летопись заново.

F*ck. (Еб*ть.)

Острые зубы слегка царапают плоть. Не кусают. Дразнят.

Scheiße. (Дерьмо.)

Пальцы на ногах невольно поджимаются, бёдра сводит сладостная судорога. Повинуясь инстинкту, выгибаю спину.

Однако очень скоро время останавливается, а ощущения безнадёжно меркнут, осыпаются, точно прошлогодняя листва, устилают землю выцветшим золотом.

Монстр взирает на меня в упор.

Глаза в глаза.

Врата захлопнулись.

Шансы на спасение ничтожные.

Из этой ловушки никогда не выбраться. Не потому что трудно или тяжело, а потому что желание отсутствует.

Палач вынимает душу коротким и хлёстким:

— Все они не ты.

Не ты.

Отражается эхом внутри.

Молчу, не в силах разлепить губы.

Понятия не имею, как ответить.

Что, вообще, после такого можно ответить? Где найти фразы, которые не покажутся унылом говном, бредом и банальщиной?

Глядя на фон Вейганда я испытываю только одно желание. Точнее много, самых разных и невероятных, но итог сводится к весьма предсказуемому варианту.

К дикой и неистовой е*ли.

Блин, простите.

Мне стыдно.

Хм, нет, лгу.

Совсем не стыдно.

Ни грамма.

Хочу его.

И ныне, и присно, и во веки веков.

Всегда. Везде. Любого.

Хоть Дьявола. Хоть Бога.

Неловкая пауза воцаряется ненадолго. Ибо мой мужчина отличается поразительной находчивостью.

Он мог бы завалить меня на стол, содрать простынь и, ни в чём себе не отказывая, развлечься без тормозов.

Однако поступает более оригинально.

Затягивается сигарой, тянется за бутылкой. Уверенно наполняет стакан алкоголем, откидывается назад, принимает вальяжную позу.

Зверь всласть позабавился и нагло развалился на диване.

Чёртов ублюдок отдыхает.

Релаксирует гад.

Не страшно.

Исправим.