Глава 18.2

Каждый мечтает встретить родственную душу. Отыскать того единственного, с кем легко и приятно слушать тишину.

Разве нет?

Мы безотчетно жаждем обрести того, кто проникнет в самую суть, заглянет в наше сердце и глубже. Того, кто найдет в нас то, ради чего стоит умереть. Или жить.

— Спорим, вам такого подарка никогда не презентовали? — излучаю искреннее счастье. — Ну, не скромничайте. Так и быть, разрешаю заключить меня в страстные объятья. Облобызать, соблюдая меры предосторожности. Не стесняйтесь. Дайте волю эмоциям.

— Это кружка, — наконец, заявляет Андрей.

— Да, а вы чего хотели? Магнитик? — тяжело вздыхаю. — Не все сразу, ладно? Как мед, так и ложкой. Советую снизить градус ожидания. Для магнитика мы недостаточно близки. Вот через несколько лет — поглядим.

— Здесь написано «за тех, кто в море», — хмурится.

— Вы же были в море, — произношу невозмутимо. — Хоть раз.

— Но я не…

— Хватит придираться, — обрываю возмущенно. — Этот парень в тельняшке ваша точная копия.

— Он блондин, — замечает робко.

— Зато голубоглазый, — быстро нахожусь с ответом. — Вид у него лихой и придурковатый. Говорю же, не отличить.

— Спасибо, — покорно принимает щедрый дар, неодобрительно поджимает губы.

— Ах, не морочьте голову, — бросаю устало. — Где мое пестрое пальмовое опахало?

— У вас его нет, — сообщает настороженно.

— Нормальный расклад, — бормочу удрученно. — Пускаешь человека в святая святых, обнажаешь сокровенное. А эта сволочь нагло заявляет, будто у тебя нет пестрого пальмового опахала.

Усаживаюсь на диван, издаю скорбный стон.

— Еще и подарок обгадил, типа матрос не похож, не прошел кастинг, — хмыкаю, всплеснув руками. — Видел, кто сыграет Стрелка в экранизации «Темной башни»? Вот поэтому и не обижайся на оригинальное авторское восприятие.

Вытягиваюсь на кожаной поверхности в полный рост.

— Уговорил, поболтаем о насущном, — печально выдыхаю. — Какой смысл от кучи бабла, если не могу запилить фотку в Инстаграм? Кто увидит сумку от Луи Витон и балетки Барбери? Как доказать, что веселишься на полную катушку, когда показать некому?

Сутенер пятится к выходу.

— Стоять, — повелеваю сурово.

Бедняга вздрагивает.

— Даже у Папы римского есть аккаунт, а мне нельзя, — продолжаю вдохновенно ныть, жалуюсь на коварную судьбу. — Обидно, блин. При подобном раскладе Италия не в радость. Похвастаться крутым отелем не выходит, понтануться покупками тоже.

— Попробуйте осмотр достопримечательностей, — предлагает вариант.

— Непременно, — соглашаюсь. — Как выйду на пенсию, сразу прошвырнусь по музеям.

— Снимайте в свое удовольствие, — пытается оперативно исправить положение. — Просто не выкладывайте в сеть. До определенного момента.

— Ага, — энергично киваю. — Пой, не раскрывая рта. Пляши, не двигаясь. Дрочи, не кончая. В чем прикол?

Раздраженно щелкаю пальцами, жестом повелеваю убраться.

Сутенер-зануда начинает утомлять. Не проявляет благодарности, ограничивает свободу волеизъявления. Прощаю подобные выверты исключительно фон Вейганду. Простым смертным ничего не спущу.

Лениво потягиваюсь, зеваю. Рассеянным взором изучаю номер отеля. Красотища. Жаль с широкой общественностью не поделиться. Помещение пропадает напрасно, простаивает без дела. Непорядок.

Резко поднимаюсь, меряю комнату размашистыми шагами. Достаю телефон, включаю камеру, проверяю прицел. Примеряюсь, тестирую угол обзора. Судорожно выдыхаю, прячу мобильный обратно.

Вот как расслабиться в таких условиях?!

Немецкая диктатура. Жестокая и беспощадная. Никакой эмоциональной разрядки. Набери побольше воздуха в легкие, стисни челюсти и терпи.

Подхожу к гигантскому окну, выглядываю на улицу.

Милан не впечатляет. Увы. Хотя на данном этапе меня вообще нереально пронять. Не справится даже то, что теперь не могу произнести вслух, иначе рискую отправиться в тюрьму за несанкционированную пропаганду наркоты.

Отступаю, плотно запахиваю шторы, добровольно отгораживаюсь от солнечного света. Погружаюсь во тьму, скрюченными пальцами цепляюсь за тонкую ткань. Медленно оседаю на пол, соскальзываю вниз, будто облетевший с дерева лист.

Как изменчива воля судьбы. Сегодня ты правишь бал, отплясываешь в ослепительном наряде, срывая бурю оваций. А завтра драишь туалет. Раком. Облаченный в лохмотья.

Оборотная сторона славы бывает опасна.

Пока я тихо и мирно прощалась с родными, ютуб-блогера, который недавно так невинно поедал гамбургер и пошло шутил, избивали в темной подворотне. Кто? Либо одержимые фанаты, либо не менее одержимые хейтеры. Он заснял об этом новый ролик.

Хочешь блеснуть? Хоти и грязь сглотнуть.

Развивай выносливость, преодолевай трудности, подавай достойный пример. Будь готов разрядить обойму свинца. В собственную голову. Развлекай зрителей, сдирай кожу по живому.

Лети вперед.

Без страховки, без тормозов. Прямо по встречной полосе. Не плачь ни о чем. Играй на повышение. Парашют не нужен. Всё равно закончим сырой землей.

Протестую, ваша честь. Куда подевался оптимизм? Оптимизм в заднице, протест отклоняется. Окружающий мир не балует. Привыкайте или проваливайте.

Всем спасибо, все свободны.

Но не я. Не от тебя.

Возвращаюсь назад, перематываю, по фрагментам собираю ленту памяти. Придирчиво изучаю кадр за кадром. Прокручиваю сцену, разбираю на атомы, ищу огрехи, изучаю раз за разом.

Все слова кажутся неправильными, выбиваются из рамок привычного расклада. Мимо роли, вне характера.

— Лора, — говорит мама. — Как ты?

— Хорошо, — пакую чемодан, резво собираю вещи с полок.

— Ты в порядке? — продолжает глухо.

— Целиком и полностью, — нервно улыбаюсь.

— Точно? — произносит надтреснутым голосом.

Бессилие убивает.

Хочу навзрыд. До хрипоты. До исступления, до истерики. Рыдать и задыхаться, захлебываться сухим кашлем.

Только слезы не идут, сбиваются в колючий ком. Не срываются с ресниц, не собираются в глазах. Копятся внутри, под сердцем, разрывают ребра жгучей болью.

Сейчас очнусь, сейчас проснусь.

Нет, не выйдет.

— Супер, — пожимаю плечами. — Грех жаловаться. Честно признаюсь, уже скучаю. Однако ничего не поделать. Дорик должен срочно вернуться на работу.

Липкая паутина лжи. Тягучая неизбежность. Последние нити надежды исчезают, обращаются в прах.

Пора заканчивать спектакль. Неловкое прощание. Потухшие взгляды, удушающие объятья. Скорее в такси, потом в аэропорт и на самолет.

Не оборачивайся, не сожалей. Махни рукой. Забей.

Слишком тяжело, слишком свежо. Нужно время, которое не лечит, но притупляет, помогает шрамам зарубцеваться, обрасти стальной броней.

Вы скажете — не нагнетай. Дети часто покидают родителей. Так задумано, предопределено судьбой.

Вы скажете — у тебя есть фон Вейганд. Крутой миллиардер. Прирожденный альфа. Слегка психопат, немного садист. Настоящий мужик.

Вы скажете — зачем раскисаешь, встряхнись, приободрись. Лови момент, не грузись на счет последствий.

Верно, именно поэтому я здесь.

Не уйду, не сбегу. Даже не уползу, не исчезну из его поля зрения. Послушная и покорная. Томлюсь в одиночестве посреди огромного номера. Выпускаю пар на бедном Андрее.

Сжимаю зубы, терпеливо жду когда отпустит.

Когда перестану мечтать о семье. Обычной, банальной, до тошноты нормальной. Скучной и заурядной, простой и понятной, без всяких подводных камней.

Когда смирюсь с тем, что у меня не будет детей. Совсем. Никогда. И друзей. И близких людей. И стандартных человеческих отношений.

Когда привыкну к положению на коленях. Пусть подле трона, пусть рядом с тем, кто зажал мою душу в тисках. Смириться с этим практически невозможно. Как и перебороть страх.

Ваниль не прельщает, но иногда без нее никак.

Я и фон Вейганд на борту обалденного частного авиалайнера. Снова вместе, снова в непосредственной близости. Расстояние между нами ничтожное. Протяни руку, ощути тепло.

Только мы безгранично далеко.

Он не реагирует, погружен в работу. Перебирает документы, бьет по клавишам ультратонкого лэптопа.

Ревную.

Дико, яростно, абсурдно. К каждому листку, к каждой кнопке. Ко всему. Ко всему абсолютно.

Стараюсь привлечь внимание.

Заказываю коктейль, долго и медленно облизываю трубочку. Вяло заигрываю с прислугой. Крашу губы прозрачным блеском. Потом стираю подчистую, наношу кричащую «трахни меня» алую помаду. Опять вытираю, тщательно избавляюсь от следов преступления. Снимаю лифчик, пытаюсь вытащить прямо из рукава кофты. Чтоб горячо и жарко, соблазнительно и на грани. Получается не очень. Тогда роняю книгу и поднимаю.

Шучу.

Я не делаю ничего. Почти не шевелюсь, почти не дышу. Лишь в мыслях представляю яркие картины. Реально примерзаю к сиденью, каменею и цепенею.

А фон Вейганд занят. Холоден и отстранен, сосредоточен на важных вещах, отнюдь не насмешлив. Словно огражден ледяной стеной, не станет облегчать задачу. Инициативы ноль, если не меньше.

Хорошо, тогда тоже потерплю.

Десять минут. Или одну? Пожалуй, достаточно.

— Давай продолжим, — заявляю вкрадчиво.

— Что? — отрывает взгляд от экрана.

— То самое, — выразительно округляю глаза.

— Выражайся яснее, — бросает хмуро, смотрит в упор.

— Возьми меня, — отвечаю прямо.

Молча улыбается. Довольно мило и располагающе. Тогда почему мое горло сдавливает так, будто оно у него под подошвой?

— Ох, как поэтично, — присвистывает.

— Сечешь? — нервно усмехаюсь. — Овладей. Поработи. Покори. Отымей. Вы*би. Не томи. Выбери как больше нравится. До Милана еще полчаса, вполне уложимся.

— Спасибо за щедрое предложение, — криво скалится. — Но я вынужден отказаться.

Краснею, бледнею и зеленею. Меняю оттенки со скоростью света, перекрашиваюсь быстрее ушлых политических лидеров.

— Работа подождет, — выдаю автоматом. — Не забывай про отдых.

— Проблема не в работе, — отрицательно качает головой.

— А в чем? — с трудом отдираю язык от нёба, дабы озвучить вопрос.

— Ты замужем, — поясняет коротко. — Как я могу посягнуть на святые узы брака?

Ну, приблизительно как всегда.

Как в первую брачную ночь, распяв на диване в детской комнате. Завалил на спину, задрал юбку, содрал нижнее белье и оттрахал до дрожи в позвоночнике.

Однако нет смысла говорить, благоразумно затыкаюсь. Принимаю поражение и отступаю. Показательная порка в разгаре.

Прости, детка.

Прости и встань в угол. Сладкий стол откладывается, десерт переносится на неопределенный срок.

Ты не заслужила, ты наказана.

День за днем на западном фронте без перемен. Бесцельно брожу по магазинам, спускаю деньги в мусорный бак. То есть вкладываюсь в одежду, косметику и крутые аксессуары. Про обувь также не забываю.

Меня грызет бессонница, и угрызения совести не отпускают ни на миг. Лежу в кровати, смотрю в потолок. В горле скребет, а под ложечкой сосет.

Проверку на детекторе лжи никогда не пройти.

Сколько еще выдержу?

Фон Вейганд спит в отдельной комнате или не спит вовсе. Не решаюсь вломиться в его кабинет ночью. Иногда он просто не приходит. Или заглянет вечером, отведет в ванную комнату, разденет догола и выкупает. Без ласки, без приставаний. Чисто механически, с долей издевки.

На, получай. Хотела нежности? Открывай рот шире и глотай.

Физический контакт сведен к минимуму. Меня чаще касается мочалка, мыло и полотенце, чем законный хозяин.

Он расчесывает мои волосы, потом заплетает в косу. Укладывает в постель, укрывает одеялом и уходит.

Постоянно пропадает. Не дарит никакой логической развязки. Создается впечатление, точно специально возбуждается здесь, а после отправляется сливать сперму в другом месте.

— Бред, — раздраженно отмахиваюсь от назойливых мыслей. — Ерунда, он не может изменять.

Может. В теории. Гипотетически.

Иначе почему до сих пор не сорвался? Если я, куда менее развращенная личность, изнываю от желания. То как приходится ему, сексуально одержимому маньяку?

Особенно после всех этих сводящих с ума купаний.

Тихонько взываю, вгрызаюсь в кулак зубами.

Неужели правда?

Фантазия враз оживает, услужливо подбрасывает пищу для размышлений. Собирает раздробленные отрывки воедино.

Повышенное либидо. Долгое воздержание. Достаточно подозрительное сочетание несочетаемого.

Он нашел себе новую игрушку. Наказывает меня, готовит на выброс. Сломает, избавиться от наскучившей рухляди.

Вопрос времени, не более.

Я по-прежнему не способна расплакаться. Не дышу, не соображаю. Мозг трудится с заметными перебоями.

Приложив невероятное усилие воли, поднимаюсь и надеваю маску. Готовлюсь сражаться дальше. С собой. С фон Вейгандом. С остатками здравого смысла. Вообще, все хорошо, четко по плану. Просто нужно увеличить дозу успокоительного.

Кто-то скребется в дверь, прерывает акт спонтанной рефлексии.

— Разрешите войти? — доносится до меня голос Андрея, словно сквозь пелену.

— Валяй, — бросаю безразличным тоном, опять распахиваю настежь шторы. — Чего приперся?

— Знаете, если разместить фото, где вас не видно, только вещи или…

— Пофиг, — даю отбой. — Не загружайся по этому поводу.

— С телефона, который защищен специальной программой, мы вполне можем создать профиль, — не сдается.

— Хватит, — выдыхаю устало. — Тормози. Лучше скажи, подарок понравился или мимо кассы?

— Мне давно ничего не дарили, — посмеивается. — Я отвык.

— Ладно заливать, — оборачиваюсь, пристально рассматриваю сутенера. — Типа господские любовницы никогда не пытались задобрить и расположить? А родители? Братья-сестра? Друзья? Коллеги по работе?

Он дипломатично хранит молчание.

Наивно полагать, будто все мы уникальны. Каждый всегда мечтает об одном и том же, о единственном и самом главном. Найти родственную душу, слушать тишину. Не важно в аду или на небесах.

Наверное, у меня проблемы, ведь моя вторая половинка — отвязный психопат.

***

Беги, Лора, беги.

Зрачки расширены, сердце пульсирует в районе гортани. Раны сквозные, обжигающие пули проходят навылет. Сталь дробит ребра в порошок, по венам течет электрический ток.

Truth or dare? (Правда или вызов?)

Содрогаюсь. Неон бьёт по глазам, ослепляет и дезориентирует в пространстве. Слева — обжигающий зелёный, справа — ядовитый красный. Щурюсь, пытаюсь навести фокус, оглядываюсь по сторонам и оцениваю обстановку.

Грозные конструкции из ржавого металла. Железные скелеты, обглоданные временем. Довольно мрачное место, отовсюду веет холодом. Впереди стоит круглый деревянный стол, в центре белеет пластиковый контейнер.

Хочу отвернуться, но взгляд, будто намертво прикован. Рот невольно наполняется слюной. Срабатывает безусловный рефлекс. Протянуть руку, провести пальцами. Добраться до внутренностей, утолить любопытство.

— Все мы эгоистичные куски дерьма, — раздаётся чуть хриплый, безумно сексуальный мужской голос. — Считаем, будто Вселенная вращается вокруг наших примитивных желаний. Холим и лелеем дурацкие мечты, которым никогда не суждено сбыться. Ведь мы ни хрена для этого не делаем. Толпа инфантильных неудачников с манией величия.

Проклятье.

Оборачиваюсь, несколько раз моргаю, однако мираж не спешит развеяться.

— В один прекрасный день нам нужно взяться за руки и сдохнуть. Тогда планета свободно вздохнёт, наконец, избавится от тошнотворного гнёта.

Обалдеть, это же Мэтью Макконахи.

— Завязывай, Раст. И чтоб ни слова мутотени за праздничным ужином.

Кажется, его напарник здесь явно лишний.

— Разумеется, Марти. Я же не маньяк.

Зато я себя не контролирую. Устремляюсь к мечте и моментально обламываюсь. Не удаётся шевельнуться. Перевожу взор ниже и обмираю. Липкий холод струится вдоль позвоночника. Кусаю губы до крови. Четко ощущаю медный привкус во рту. Только ничего не меняется.

Герои «Настоящего детектива» продолжают болтать рядом. А я не способна двигаться, словно приклеена к мягкому кожаному креслу. Тысячи тонких проводов оплетают моё тело, образуют густую сеть. Выглядит жутко, но пугает другое.

Не могу очнуться. Не могу прекратить.

— Давайте сыграем в одну интересную игру, — новый персонаж врывается в измученное подсознание. — Большинство людей абсолютно не ценят свою жизнь. Но только не ты. И не теперь.

На горизонте возникает афроамериканец в элегантном костюме. Он едва ли похож на Джона Крамера, тем не менее, радости мало.

Почему выглядит настолько знакомым? Откуда его помню?

— Честного человека обмануть нельзя, — лучезарно улыбается парень. — Выбирайте. Правда или вызов?

Однозначно первое. Лучше отделаться словами, ведь трудно предугадать к чему приведут действия. А болтать — не мешки ворочать. К тому же, у меня природный талант.

— Победителей судят, — демонстрирует по-голливудски идеальные зубы, склоняется ниже, доверительно сообщает на ухо: — Проигравших быстро забудут, вычеркнут из рейтинга. Блеклые тени никого не волнуют. Расплачивается всегда победитель.

Мои губы дрожат, приоткрываются, но с них не срывается ни единого звука. Закрываю и открываю глаза. Не помогает. Никакие усилия воли не вызволяют разум из плена. Морок не исчезает.

— За гениальность платят безумием. Как и за любовь. Как за всё, что хоть немного дороже золота, — заявляет хлёстко, отступает. — Сколько готовы отдать за победу?

Ужас хлещет через край.

Нужно очнуться. Поломать сценарий. Выбраться на поверхность.

— Ваша клетка объята пламенем, — заключает ледяным тоном, вдруг перестаёт излучать обаяние. — Пришла пора закрывать счета.

Отчаянно стараюсь завопить, а из горла вырывается лишь слабый хрип. Захлебываюсь немым воплем. Затравленно озираюсь, очертания комнаты расплываются.

Сползаю на пол, падаю на колени. Цепляюсь взглядом за контейнер, который маячит впереди. Там хранится то, что может меня спасти. Важное. Бесценное. Наверное. Пока трудно понять. Необходимо узнать, любой ценой добраться до содержимого.

Тщетно пытаюсь сбросить оцепенение. Увязаю глубже. Сильнее, страшнее.

— Мне жаль, — произносит афроамериканец. — Я дьявол, и я пришел забрать законную собственность.

Заткнись, хватит разыгрывать спектакль.

Ты Микки Бригс, мошенник из сериала «Виртуозы». Все происходящее сплошная чушь. Идиотизм. Причудливая выдумка мозга. Дьявол здесь только один. Первый и последний. Александр фон Вейганд.

— Поздравляю, — щедро хвалит романтичный шеф-монтажник, протягивает пластиковую коробку. — Заслужила.

Открываю контейнер и отшатываюсь, отползаю подальше.

Посреди мелко порубленного льда пульсирует кусок живого мяса. Окровавленная плоть бьется в такт ударам моего пульса. Истекает багрянцем.

Похоже на сердце. Но это не может быть правдой. Это просто не может быть. Не может происходить.

— Нравится? — спрашивает фон Вейганд.

Сокращает расстояние, хватает меня за волосы, наматывает пряди на кулак. Резко вздергивает вверх. Будто на виселице. Даже в ночном кошмаре его прикосновения выделяются. Ощущаются иначе. Реальнее реальности.

Тщетно пробую озвучить мысль, но вместо фраз получается бессвязное мычание.

— Ты больше ничего не скажешь, — криво ухмыляется он. — Никогда.

Толкает назад, впечатывает в ржавое железо. Стальные детали больно впиваются в тело, режут по живому, не ведая пощады.

Стоп, умоляю, пора заканчивать.

Очнись, прошу, пожалуйста.

— Никакой лжи, — медленно ласкает горло, поднимается к подбородку, а потом крепко сжимает, вынуждая взвизгнуть. — Я вырезал твой проклятый язык.

Упираюсь ладонями в широкую грудь. Натыкаюсь на пустоту. Парализующий холод, ни единого удара под моими пальцами.

Неужели?..

Обмираю, погибаю. Позволяю ледяной паутине покрывать кожу. Слой за слоем, оставляя липкую пленку.

— Да, — мрачно подтверждает догадку фон Вейганд. — Пришлось избавиться от слабости.

Что я натворила.

Его сердце. Истекает кровью. Бьется. Еще живет. В той дурацкой коробке, посреди расколотого льда. Посреди расколотых надежд. Окровавленная я.

Глохну от своих собственных истошных воплей. Голосовые связки рвутся, не выдерживают напряжения.

Задыхаюсь, захлебываюсь. Теплым, вязким, солоноватым с ощутимым привкусом металла. Иду ко дну, без шанса выбраться на спасительный берег.

— Still (Тихо), — хрипло шепчет на ухо, гладит по голове. — Тише, спокойно.

Сжимает крепче, до хруста костей. Грубо встряхивает, покрывает шею нежными поцелуями. Обнимает, вырывая из пучины токсического безумия.

Где иллюзия? Где настоящее?

Теряю ориентир.

— Проснись, моя родная, — произносит мягко. — Девочка моя, просыпайся.

Стискивает сильнее, до ломоты.

И кошмар обрывается.

Больше не кричу. Рыдаю, давлюсь слезами, бормочу «нет, нет» точно заведенная, повторяю снова и снова, не отдавая отчета.

Жуткий сон отступает.

Остаемся лишь мы.

Я и фон Вейганд.

Огромный номер отеля и роскошная кровать. Уютный полумрак и смятые простыни. Лихорадочная дрожь и ледяной пот, что струится по спине.

— Что случилось? — слегка отстраняется, осторожно убирает влажные спутанные пряди с моего лица, иронично прибавляет: — Даже в подвале ты так не орала.

Это точно он?

Про девочку и про родную видимо пригрезилось. Послышалось, почудилось. Медленно лишаюсь рассудка, ничего удивительного в подобной обстановке.

Горло саднит, мышцы ноют. Пропущена сквозь мясорубку бесчисленное множество раз. Морально истощена, разлагаюсь аморально.

— Все хорошо, — бормочу чуть слышно. — Просто дурной сон.

— О чем?

Давай, облегчи груз, поведай истину. Исповедайся, не тупи, не усугубляй патовое положение, отрезая последний путь к отступлению.

— О том, как ты убил Стаса, — сообщаю севшим голосом.

Не лгу, зондирую почву.

— Я его не убивал, — отвечает ровно.

Тянет добавить «пока что».

— Но он мертв, — заявляю с нажимом. — Я прочла статью в газете.

— Раз пишут, значит, действительно мертв, — разрывает контакт и поднимается.

— Стой, — цепляюсь за его руку, переплетаю пальцы, тяну поближе. — Не уходи.

Он замирает, однако не поддается.

— Пожалуйста, — униженно шмыгаю носом. — Мне плевать на него.

— А так и не скажешь, — хмыкает. — Твой драгоценный даже в сновидения проникает.

— Нет, не понимаешь, тут другое. Невыносимо думать, что ты можешь, — осекаюсь, помедлив, завершаю прерывистым шепотом: — Можешь убить.

Горящий взгляд вынуждает отпрянуть, но не заставит отпустить, разжать живые тиски, выпустив ладони из обоюдного плена.

— Могу и убиваю, — мрачно чеканит фон Вейганд.

Льну к нему.

Поджимаю ноги под себя, встаю на колени. Прижимаюсь очень крепко, судорожно впечатываю тело в тело.

Обвиваю его руками, трусь щекой о живот, о мягкую ткань белоснежной рубашки, о стальную пряжку ремня. Ощущаю мгновенную реакцию, природный отклик.

— Так убей меня, — едва удается прозвучать четко, не закашляться от волнения. — Только прошу, останься, не уходи.

Убей или люби.

— На каком заводе работал твой дед? — интересуется, намеренно растягивая слова.

Нормальный переход, не надо менять тему, вернемся к сути.

— На металлургическом, — признаюсь автоматически, уточняю: — Не на том, где мы встретились.

— И что случилось с его директором? — продолжает сбивать с мысли.

— Ничего, — нервно веду плечами. — Не помню.

— Напрягись, — отстраняет мягко, но твердо. — Сосредоточься.

Медленно развязывает пояс моего халата, стягивает одеяние, пропитанное утробным ужасом и холодным потом. Горячие сухие пальцы скользят по взмокшей коже.

Это мало помогает активизировать память.

— Он вроде умер, — выдаю сбивчиво. — Недавно. Заболел чем-то смертельным, скончался в реанимации.

— Официальная версия, — криво усмехается.

— В смысле? — запинаюсь, не успеваю развить.

Фон Вейганд разворачивает меня спиной, толкает на постель, прижимается сзади. Разумные идеи вмиг покидают сознание.

Трепещу, охваченная голодной дрожью. Извиваюсь и выгибаюсь, словно кошка.

— Как относишься к его смерти? — спрашивает вкрадчиво, сминает бедра, притягивает плотнее.

— Никак, — выдыхаю сквозь стон. — Хоть он был ублюдком, пусть покоится с миром.

— Серьезно? — отстраняется, расстегивает брюки. — Поразительное всепрощение.

Невольно вздрагиваю.

— Этот ублюдок довел твоего деда до сердечного приступа. До гроба.

Не вопрос, утверждение.

Черт, даже нет резона интересоваться, откуда получил столь подробную информацию. Очевидно собрал детальное досье, раскопал секреты до тринадцатого колена.

— Не лучший момент для такого обсуждения, — дергаюсь, инстинктивно бунтую.

— Почему же, — бросает елейно. — Всегда приятно, когда справедливость торжествует.

Гигантский раскаленный член прижимается к обнаженной заднице.

И я полностью отпускаю контроль.

Грязно и пошло, но устоять невозможно. Стараюсь прижаться крепче, прильнуть, не сдерживаю развратные движения. Отдаюсь низменной похоти.

— Пожалуйста, — утыкаюсь лбом в подушку, комкаю простыни.

— Он умер не из-за болезни, — произносит спокойно, равнодушным тоном. — Его избили до полусмерти. Он очень забавно кашлял. Конечно, я не врач. Однако кажется он выкашлял собственные легкие. Частично.

— Что? — застываю, обращаясь в камень.

— Помни, — целует между лопаток. — Убью любого, кто тебя обидит.

Револьвер у самого виска.

— А если ты? — шумно сглатываю. — Если ты сам обидишь.

Стреляй на поражение.

— Тогда нам обоим конец.

Не жалей, ибо я не пожалею.

— Прекрати, — кусаю губы. — Хватит измываться, предлагаю перемирие.

Он шлепает ниже поясницы, принуждая вскрикнуть.

— Хочешь, чтобы я тебя трахнул?

— Хочу, чтобы занялся со мной любовью.

Смеется, заставляя изнемогать от цепенящего холода.

— Не будет ни того, ни другого.

Прижимается очень тесно. Двигается, трется, издевается. Но не проникает. Просто дает ощутить мощь возбуждения. Вынуждает застонать и взмолиться о большем. О гораздо большем.

Дальнейшее осознаю с заметным опозданием. Брызги ударяются о воспаленную кожу, вязкая жидкость растекается по натянутой линии позвоночника.

Фон Вейганд кончает.

Без прелюдий, без лишних церемоний.

Сливает сперму, помечает семенем и уходит.

Резко поднимается, застегивает брюки, бряцает пряжкой ремня и уходит.

Успокаивает мимолетной лаской, обдает пугающей откровенностью, открывает очередную тайну, создает ворох новых вопросов и уходит.

Уходит. Уходит. Уходит.

Проклятье.

Как он смеет? Как может?

Легко и просто.

Переворачиваюсь на бок, начинаю истерически хохотать. Лоб пылает огнем, щеки горят. Внутри зияет пустота.

Почему я до сих пор не сошла с ума?

Потому что я уже безумная.

Молчу про Стаса, тяну до последнего, до предельной черты. Подобное поведение смахивает на суицид. На добровольный прыжок со здания высотки.

Выхожу на проезжую часть, ложусь на рельсы.

Хотя и это намного безопаснее, чем дразнить фон Вейганда.

Он давит. Душит. Дробит на части, на мельчайшие детали. Собирает заново и опять разбирает, раскладывает на атомы.

По его приказу звезды загораются и гаснут.

Кого пытаюсь обмануть?

Инквизитора с железной хваткой.

***

В Милане реально нечем заняться.

Вы не подумайте, будто я быдло какое. Напротив. Я элита. Для родного района. Могу выговорить «превентивный» с первого раза и написать данное слово практически без ошибок.

Но тут действительно суровый минимум достопримечательностей. Если только ты не жертва моды. Не бьешься в экстазе при виде шоппинг молла и не рвешься на крутые показы. Не готов расталкивать конкурентов локтями на важной распродаже.

Хотя есть место, куда безотчетно стремится моя пропащая душа. Буду банальной, пойду проторенной дорогой. Когда становится совсем тяжело, невольно тянешься к Богу.

Ладонь касается шеи, пальцы скользят вокруг горла. Инстинктивное движение, никак не отвыкну.

Хочется сжать крестик, а я сжимаю пустоту. Кадуцей холоден, не согревает заледеневшую кожу. Чужой, неизвестный символ, который так к себе и не подпустила. Не часть меня, не часть моего мира.

Вырваться бы. Хоть на час, хоть на миг. Не знаю как, но знаю, что должна.

Прогулки разрешены исключительно под бдительным надзором охраны. Вот засада. Желаю сохранить анонимность, не собираюсь светиться.

Где же выход? Нельзя обмануть сутенера-зануду и здоровенных амбалов. После побега в Лондоне все начеку, ждут подвоха в любой момент.

— Опять грустишь, — небрежно роняет фон Вейганд.

Ничего не отвечаю, ограничиваюсь выразительным взглядом.

Не спим, не трахаемся. Зато исправно завтракаем вместе. Просто идеальная картина маслом.

Стискиваю столовые приборы, молча нарезаю еду на мелкие кусочки.

Сволочь.

Бросил одну посреди ночи. Вырвал из когтистых лап ночного кошмара, обнял и успокоил. А потом вонзил нож по самую рукоять. Завел, возбудил и свалил. Напугал до полусмерти. Справился, молодец.

— Может свежий воздух поднимет настроение, — заявляет невозмутимо. — Пройдись, не сиди взаперти, изучи город.

Обалдеть.

Отличная идея.

— Точно, — энергично киваю. — Это же такой кайф, гулять в компании левых мужиков и Андрея. Нет, они классные ребята, настоящие профессионалы своего дела. Но иногда возникает потребность уединиться, скрыться от посторонних глаз. Расслабиться, выдохнуть, пробежаться по магазинам без пристального наблюдения.

— Хорошо, — заключает с обезоруживающей простотой. — Больше никакого сопровождения.

— Шутишь? — восклицаю пораженно.

— Отнюдь, — парирует спокойно.

— А меры безопасности? Коварные происки лорда Мортона? — лихорадочно перечисляю основные причины для беспокойства. — Моя неистребимая тяга к скандалам, интригам, расследованиям?

— Я предоставлю тебе некоторую свободу, — говорит ровно. — Разрешу прогуляться по центру города.

— И в чем подстава? — шумно сглатываю, прикусываю губу, пытаюсь сдержаться, однако все равно срываюсь на допрос: — Мы на нейтральной территории? Милан — особенное место для вашего долбанутого ордена? С чего вдруг столько спонтанной милости?

Фон Вейганд поднимается, обходит стол и останавливается за моей спиной. Склоняется, обнимает. Крупные ладони медленно обводят плечи, слегка сдавливают.

— С того, что я соскучился по улыбке на твоем лице.

Поцелуй в макушку ощущается будто контрольный выстрел.

Болезненная судорога скручивает внутренности, гнетущий ужас сковывает тело, крадется вдоль позвоночника.

Лучше бы наорал. Оскорбил. Лучше бы ударил. Зверски избил. Все лучше обманчивой нежности.

— Реально позволишь? — уточняю глухо. — Пройтись в одиночестве?

— Недолго, — отвечает мягко. — Без злоупотребления.

— Ущипни, иначе не поверю, — посмеиваюсь нервно.

— Я не стану намеренно причинять боль, — отстраняется. — Мне действительно стоит многое пересмотреть. Клянусь, наши отношения изменятся.

Ага, конечно.

Поздравляю, Подольская.

Тебе п*здец.

— Спасибо, — выдаю еле слышно.

— Я слишком сильно давил и ограничивал, — продолжает вкрадчиво. — Прости.

Его доброта пугает до морозного озноба под кожей. Но не остается ничего иного кроме как покорно принять новые правила игры.

Собрался ловить на живца? Решил приманить Стаса? Или же проверяет границы моей наглости? Насколько далеко посмею зайти?

Эй, полегче, не рассчитывай на успех. С рискованными авантюрами покончено. Теперь я тише воды, ниже травы. Умело мимикрирую, послушно затыкаюсь и не отсвечиваю.

Дожидаюсь завершения трапезы, провожаю жестокого господина. С трудом перевожу дыхание, начинаю наряжаться. Надеваю скромное черное платье, закрытое, чуть ниже колена. Обуваю балетки на низком ходу. Набрасываю короткую куртку.

Настал черед отправиться в прошлое, коснуться вечности, побывать в излюбленном месте всех приезжающих сюда туристов.

***

Застывшая музыка. Кружево из мрамора. Пламенеющая готика. Как только не называют Duomo di Milano. И все это правда. Миланский собор впечатляет даже самое искушенное воображение.

Обычные здания отступают, послушно расступаются перед торжеством архитектурного искусства. Рядовые постройки теряются, обращаются в безликую серую массу, оттеняют великолепие ажурного фасада.

Сказочная иллюстрация вдруг оживает посреди современного города.

Башни и колонны сотканы из белого мрамора, парящие опоры едва касаются земли. Изящные шпили устремляются к небесам. Никакой мрачности, лишь свет и легкость. Царственная невесомость.

Бронзовые врата распахнуты, приглашают в чарующий мир на границе веков, туда, где любой смертный способен погрузиться в бесконечность.

Разные эпохи сливаются в единое целое.

Статуи пророков и апостолов, сцены из библейских сюжетов, фигуры атлантов. Все продумано до мелочей, дышит, пульсирует изнутри. Приковывает взор, не отпускает внимание.

Хочется податься вперед, дотронуться до гладкой поверхности камня, впитать и ощутить каждую из тысячи историй, о которых не прочтешь в летописях.

Если бы я разбиралась в тонкостях, рассказала бы вам подробности. Но с трудом отличаю горельеф от барельефа, поэтому скромно храню молчание.

Присоединяюсь к потоку туристов, ступаю дальше.

Впрочем, сегодня здесь не слишком многолюдно. Наплыв приезжих случится через пару месяцев.

Покидаю залитую солнцем улицу, проникаю в собор. Яркие витражи не позволяют сумраку сгуститься надо мной.

Высоченные потолки, узорчатые арки. Невольно поднимаю голову, запрокидываю назад. Взгляд скользит выше и выше, дыхание перехватывает.

Потрясающий вид.

Бесцельно брожу по периметру, рассеянно изучаю декорации. Мастерски украшенные стены, мощные колонны, резные алтари. Отключаюсь от реальности, совсем не замечаю массовку вокруг.

Интересно, когда начнется служба и вообще начнется ли.

Замираю у деревянной скамьи, наблюдаю за пылающими свечами. Тягучая усталость разливается по телу. Огонь трепещет в такт биению сердца, пространство охвачено невидимой рябью.

Наверное, стоило найти православную церковь. С другой стороны — к Богу можно обратиться везде.

Опускаюсь на сиденье, стараюсь унять алкоголическую дрожь в руках, переплетаю пальцы, сжимаю покрепче. Опять давлюсь слезами, преодолеваю немую истерику.

Тревога бьется под ребрами, не желает затихнуть ни на миг.

Едва шевелю губами, несколько раз повторяю «отче наш», единственную молитву, что ведома мне наизусть.

Становится легче, тяжесть меньше давит на плечи. Только горечь не исчезает, липкие щупальца страха обвивают горло.

Выторговываю временную передышку, живу взаймы, не надеюсь выкарабкаться на поверхность.

Продолжаю разглядывать горящие свечи, тупо уставившись перед собой.

Где я? Где моя смелость? Ирония? Воля к победе?

Морщусь, плотно смежив веки. Вспоминаю дедушку. Его лучистые глаза и громкий смех. Он был высоким и смуглым, походил на известного индийского актера. Подчиненные относились к нему с уважением, побаивались.

Разве этот сильный и стойкий человек мог умереть?

Каждый день вставал на работу в четыре утра, заваривал крепкий черный чай, собирался на автобус. Давно купил личное авто, но на работу ездил как прежде, вместе со всеми. Всю жизнь отдал заводу. Без преувеличения. Трудился там с юных лет. Днем учился, вечером шел в ночную смену. Строил цех, получал горячий стаж. Большую часть заработанных денег тратил на книги, занимался самообразованием. Когда понадобилось ехать заграницу, экстерном выучил английский. Подал кучу рацпредложений, они до сих пор хранятся дома, в кладовке, в пухлом портфеле.

А потом какой-то гад его уволил. Вызвал на ковер, отчитал и отправил в отставку, мол, постарел, утратил хватку, не тянешь обязанности.

Мой дед умер в собственном кабинете. Вернулся туда после встречи с директором, сел в свое кресло и больше не встал. Сердце не выдержало, врачи не успели спасти.

Хотела ли я отмщения? Пожалуй. Тот подонок заслужил сдохнуть в муках. Отличился не раз и не два. Свел в могилу прошлого руководителя предприятия, сократил множество людей, постоянно орал, унижал всех, кто попадался под горячую руку.

Но люди не имеют права вершить самосуд.

Вновь взираю на неровно полыхающее пламя свечей.

— Почему? — раздается свистящий шепот над ухом. — Порой иного выхода не существует, закон оказывается слаб и ничтожен. Требуется помощь.

Передергиваю плечами, осеняю себя крестным знамением. Лихорадочно оглядываюсь, проклинаю богатую фантазию.

Вдох-выдох. Все хорошо. Вдох-выдох. Я абсолютно спокойна и не нуждаюсь в помощи специалистов. Это не шизофрения, а результат эмоционального перенапряжения.

Бывает желаешь справедливого возмездия. Красивого, книжного. На деле же расклад паршивый.

Рассматриваю ладони, поворачиваю, придирчиво изучаю. Пальцы подрагивают, леденеют, покрываются прозрачным инеем. Крови не видно, только синюшная бледность.

Надо поставить свечку. Пусть в чужом храме, не важно. Изгнать холод, обрести источник тепла. Пусть призрачный, иллюзорный. Не суть. Ухватиться бы хоть за что-нибудь.

Резко поднимаюсь, шарю по карманам в поисках мелочи.

Чудесно.

Ни копейки. Вернее — ни единого евроцента. Натыкаюсь на бездушный пластик, исследую карту с долей раздражения.

Надеюсь, терминал тут найдется.

— May I help you? (Разрешите помочь?) — приятный мужской голос буквально обволакивает меня.

— There is no need, (Нет необходимости,) — отвечаю на автомате, оборачиваюсь и обмираю от неожиданности.

Вот это сюрприз.

Инстинктивно облизываю губы, моментально сожалею о содеянном, ибо во взгляде давнего знакомого проскальзывает опасная тень.

— You can get mine, (Возьмите мою,) — протягивает свечу.

— Thank you, (Благодарю,) — выдаю чуть слышно.

Тянет отшатнуться, отпрянуть, но не удается сдвинуться ни на миллиметр. Примерзаю к мраморному полу, не шевелюсь.

— It belongs to you, (Она принадлежит вам,) — продолжаю тихо.

— Not at all, (Вовсе нет,) — дарит ослепительную улыбку. — You can get anything you want. Just tell me. (Вы можете получить все, что пожелаете. Просто скажите мне.)

Из его уст подобная фраза звучит особенно пугающе.

Лорд Мортон.

Старший или младший? Какая разница. Сын наверняка в курсе поступков родного отца. Либо принимает активное участие, либо довольствуется ролью в зрительном зале. Не слишком принципиально.

Раньше я не осознавала серьезность происходящего, очертя голову неслась прямо на пламя. Теперь отчетливо понимаю, по приказу этого очаровательного парня любого человека заживо похоронят в сырой земле.

Что если у него есть своя Диана? Сломленная и запуганная, изувеченная игрушка. Личная рабыня, выдресированная для извращенных развлечений.

— I don’t wish to owe you, (Не хочу остаться в долгу,) — шумно сглатываю.

Безжалостный демон скрывается под ликом прекрасного ангела.

— Then let’s have a romantic dinner, (Тогда предлагаю романтический ужин,) — он ловко сбивает с толку, мигом использует преимущество.

— Nice joke, (Милая шутка,) — мой голос предательски срывается.

— Wade your cares away, (Прогоните дурные мысли,) — советует вкрадчиво. — It’s a candle, not an engagement ring. (Это свеча, а не обручальное кольцо.)

— Oh, yes, now I am relaxed, (О, да, теперь я расслаблена,) — судорожно выдыхаю.

Гай подбирается вплотную, спокойно и уверенно, поступью хищника, который никогда не сомневается в своем превосходстве.

— What would you prefer? (Что бы вы предпочли?) — не выпускает из-под прицела. — Venice or Verona? (Венецию или Верону?)

— In what way? (В качестве чего?)

— As a place for our honeymoon, (В качестве места для нашего медового месяца,) — поясняет невозмутимым тоном, после вкладывает свечу в мою руку, накрывает ладонью, вынуждая сжать пальцы.

— You should stop, (Вам следует прекратить,) — требую глухо.

— Don’t you notice? (Неужели не замечаете?) — наклоняется ниже, обжигает кожу горячим шепотом: — That’s our destiny. Young lovers, feuding families. We’re like Romeo and Juliet. (Это наша судьба. Юные любовники, враждующие семьи. Мы точно Ромео и Джульетта.)

— I doubt it, (Сомневаюсь,) — отступаю на шаг назад, сбрасываю оцепенение.

Очередной удар отражен.

Очередной, но явно не последний.

— Damn it, (Черт возьми,) — насмешливо хмыкает юноша. — Wallenberg is a lucky bastard, I confess I envy him. (Валленберг — везучий ублюдок, признаюсь, я завидую ему.)

— Watch what you say, (Осторожнее с выражениями,) — замечаю сухо.

Карие глаза искрятся весельем, однако легкий прищур выглядит угрожающе. Полные, идеально-очерченные губы складываются в ироничной ухмылке.

- Do you believe in God? (Верите в Бога?) — окидывает пространство выразительным взором. — Lots of suffering expressed here. Death and tortures are all around. (Множество страданий изображено здесь. Повсюду смерть и пытки.)

Совсем как на острове твоего чокнутого папаши.

Верно? Ничего не путаю? Поправь, если ошибаюсь.

Отступаю еще дальше.

— Have you seen the statue of Saint Bartholomew? He was skinned alive. (Видели статую святого Варфоломея? С него живьем содрали кожу.)

Скульптура не для слабонервных.

Каждая вена отображена, каждая мышца прорисована. Сначала создается впечатление, будто мужчина прикрывает наготу обычной тканью. А позже становится ясно, на плечо наброшена его собственная кожа.

— Why is your God so cruel? (Почему ваш Бог настолько жесток?) — юноша стремительно сокращает расстояние, вынуждает меня вжаться в стену. — How could he let it happen? (Как он мог позволить этому произойти?)

Улавливаю подозрительный подтекст.

— One shouldn’t blame God for what humans do, (Не стоит винить Бога за то, что творят люди,) — произношу мягко, но твердо.

— Right, (Верно,) — кивает и отстраняется, возвращает мне свободу.

Некоторое время медлю, выжидаю, мысленно анализирую ситуацию, прикидываю вероятное наказание за несанкционированную беседу с Гаем.

Не к добру свеча, ох, не к добру.

Мрачное знамение, не сулит ничего хорошего. Поди объясни, будто не виновата, юный лорд сам подстерег и завел непринужденный разговор. Опять подставляюсь по полной, шагаю прямо в огонь.

Господи, помоги.

Поворачиваюсь спиной к врагу, обращаюсь к неведомым силам, взываю о милости. Застываю в безотчетном поиске поддержки свыше.

Боже, не отпускай мою руку.

Спаси и сохрани, не дай сбиться с пути. Позволь черпать первобытную мощь из источника, сокрытого глубоко внутри.

Склоняю голову, медленно веду ладонью над пламенем.

— I didn’t expect to meet you, (Не ожидал вас встретить,) — нарушает тишину Мортон. — At least not here. (По крайней мере, не здесь.)

Несносный тип.

Не разрешает предаться унынию и рефлексии, отнимает столь удачную возможность разрыдаться и с упоением пожалеть себя. Принуждает сражаться, быстро соображать, занимать оборонительную позицию.

Удивительно смахивает на фон Вейганда.

— Well, I am sorry, (Ну, простите,) — бросаю равнодушно. — I didn’t mean to disappoint you. (Не хотела разочаровывать.)

— I bet there is no chance for you to disappoint me, (Спорим, у вас нет ни единого шанса меня разочаровать,) — парирует насмешливо. — Let’s have a walk? (Прогуляемся?)

Берет под локоть, увлекает за собой.

Наглости ему не занимать. Привык действовать, не тратит слова попусту. Хватает добычу и тащит в берлогу.

Неужели не боится?

— I don’t think… (Я не думаю) — мямлю на автопилоте.

Да, действительно не думаю.

Ничего не соображаю, регулярно лажаю, загоняю себя в угол. Будто загипнотизированная следую за Гаем Мортоном. Поднимаюсь по старинной лестнице на крышу собора.

Стоит взбунтоваться, вырваться, хотя бы ради приличия запротестовать. Однако покорно иду на заклание, усугубляю неизбежное наказание.

Это лорду нечего бояться. И терять нечего. Максимум получит в челюсть или по печени. Для меня же действуют иные законы, куда более суровые. Грубой физической расправой не отделаюсь.

Тогда какого хр*на торможу?

Пораженно выдыхаю, замираю и любуюсь открывшейся картиной. Круто, аж дыхание вышибает из легких.

Прислоняюсь к резному бортику, жадно исследую горизонт.

— Don’t worry, (Не волнуйтесь,) — заявляет Гай. — Wallenberg will not be jealous. (Валленберг не станет ревновать.)

Однозначно.

Пожурит и сжалится. Запрет в подвале до конца дней, испробует все пыточные агрегаты по очереди, затем обязательно успокоится.

Никакой агрессии, лишь садисткая изобретательность.

— He knows that I am going to get married, (Ему известно, я собираюсь жениться,) — заявляет небрежно.

Замечательные новости.

— My congratulations and best wishes, (Мои поздравления и наилучшие пожелания,) — роняю с неподдельной радостью.

Авось сойдет за смягчающие обстоятельства? Юноша занят, не претендую. У нас вполне невинные, чисто платонические отношения.

— Though marriage would never be an obstacle for me, (Хотя брак никогда не окажется преградой для меня,) — саркастически прибавляет он.

Блин, досадно.

Ни стыда, ни совести. Вот вам и цвет аристократического общества. Свадьба никому не мешает и никого не останавливает.

— If you fall in love you’ll change your mind, (Если влюбитесь, поменяете мнение), — замечаю холодно, пытаюсь остудить пыл оппонента.

Однако добиваюсь противоположного эффекта.

Гай безразлично относится к окружающим, не беспокоится о том, что любой прохожий может оказаться шпионом фон Вейганда. Он беззастенчиво скользит ладонями по моим плечам, обнимает за талию и подталкивает к стене. Грубо впечатывает в архитектурный шедевр.

Идеально-очерченные губы оказываются слишком близко, пухлые и манящие, невероятно искушающие.

— Do you really love him? (Правда, любишь его?) — спрашивает, опаляя уста прерывистым дыханием.

Однажды мы целовались.

Давно, в совершенно другой реальности. Дико, чудовищно, неправильно. Памятный момент отчетливо всплывает в сознании. Ярко и отчетливо, до мельчайших деталей.

Горю от желания. Только не к этому парню.

Он читает ответ по моим глазам и отступает, отдергивает руки, словно обжигается. Резко отстраняется.

— You remind me a woman I met many years ago. I don’t remember the colour of her eyes, I don’t remember her face. All the details faded away. There is only a vague image. (Ты похожа на женщину, которую я встретил много лет назад. Не помню цвет ее глаз, не помню лицо. Все детали постепенно исчезли. Остался лишь размытый образ.)

Склоняется, опирается о мраморные перила, взирает вдаль.

— My father was busy with his work as usual, some servant brought me to this cathedral, (Отец как всегда был занят работой, какой-то слуга привел меня в этот собор,) — вздыхает, криво усмехается. — The lecture about sights was rather boring but suddenly I saw her. Such a beauty. As if an angel came down to earth full of sin. She approached me and she touched my cheek softly. I am not sure but I guess she smiled. (Лекция о достопримечательностях оказалась довольно скучной, но вдруг я увидел ее. Такая красавица. Точно ангел спустилась на грешную землю. Она подошла ближе и нежно дотронулась до моей щеки. Не уверен, однако полагаю, она улыбнулась.)

Неожиданно умолкает и хмурится.

Солнечный свет меркнет, на прежде безоблачном небе собираются грозовые тучи. Поднимается ветер, срываются капли дождя.

— And then? (А потом?) — не выдерживаю паузы.

Кажется, лорд Мортон уже сожалеет о внезапной откровенности. Сам не понимает, зачем обнажает душу перед практически незнакомым человеком.

Выпрямляется, не спешит повернуться, изучает пейзаж.

— And then her husband showed up, (А потом появился ее муж,) — посмеивается. — He took her away. I was seven years old and could do nothing to change it. (Увел прочь. Мне было семь лет и я ничего не мог изменить.)

Выходит, даже для Гая существуют определенные ограничения.

— It’s stupid but every time I come to Milan I visit this place. I hope to see her again. (Глупость, тем не менее, посещаю это место всякий раз когда приезжаю в Милан. Надеюсь встретить ее вновь.)

Странное чувство зарождается внутри.

Словно пытаюсь ухватиться за горящую нить.

— Or maybe I hope to see her daughter, (А может надеюсь встретить ее дочь,) — пристально изучает меня. — She is too old now. (Она слишком стара сейчас.)

Что-то щелкает, но я не способна уловить что именно.

Момент безнадежно упущен.

— You’re hopeless, (Вы неисправимы,) — заявляю осуждающе.

— And you’re the first person whom I’ve ever told this story, (А вы первая, кому я когда-либо рассказывал эту историю,) — обезоруживает искренностью.

— It is a great honor for me, (Большая честь для меня,) — произношу ровно. — But I have to leave. (Но я вынуждена удалиться.)

Хотя куда теперь спешить? На собственную казнь?

— We’ll meet again sooner than you expect, (Мы увидимся скорее, чем вы ожидаете,) — игриво подмигивает юноша.

Только если романтичный шеф-монтажник не узнает о нынешней встрече. Не посадит меня под замок, не прибьет на месте без суда и следствия.

Молчу. Ничего не говорю вслух. Киваю с многозначительным видом, быстро направляюсь к выходу.

Любопытно.

Считаю ступеньки, спускаюсь вниз по лестнице, размышляю о превратностях судьбы.

В чем секрет? В чем загвоздка?

Не ощущаю никакой страсти, ни малейшего физического притяжения к этому парню. Не могу испытывать ненависть. Оцениваю угрозу, но не боюсь. Наше общение складывается просто, легко и приятно.

Почему так?..

И как объяснить все фон Вейганду.

***

Город засыпает, просыпается мафия.

Моя кожа бледна, не спасают румяна. Глаза густо подведены темным карандашом, ресницы дрожат, отбрасывают неровные тени на слегка припудренные щеки. Губы приоткрыты в затянувшемся вздохе.

Гигантское алое пятно контрастно выделяется на золотистом покрывале. Рваные края мерцают в полумраке. Это не кровь. Это платье из тончайшей, нежной ткани.

Мои волосы собраны в аккуратный пучок на затылке, несколько прядей выбиваются, создают изящный творческий беспорядок.

Не проклинай, не умоляй. Не надейся разжалобить. Грядет расплата за грехи. Кто не спрятался, сам виноват.

Слуги покидают комнату, и мне приходится приложить огромные усилия, чтобы не броситься следом за ними. Молюсь и матерюсь, приближаю рандеву в аду. Стараюсь держать марку.

I don’t give a fuck. (Поеб*ть.)

Повторяю раз за разом, пока на зубах не навязнет. Нервно тереблю пояс халата, изучаю собственный затравленный взгляд в зеркале. Вздрагиваю всем телом, когда отворяется дверь.

— Осторожно, я голая, — решаю по привычке припугнуть Андрея.

— Не страшно, — хриплый голос проникает в плоть и в кровь. — Я тоже.

Петля затягивается вокруг горла. Зрачки невольно расширяются, кожа враз покрывается мурашками.

Оборачиваюсь, реагирую рефлекторно.

— Лжешь, — бросаю разочарованно.

— Мы оба в этом преуспели, — парирует с издевательским смешком.

Черт.

Меня трясет, колотит точно в лихорадке, так, что зуб на зуб не попадает.

То ли от резкого перепада температуры, то ли от тяжелого взора, который не предвещает ничего хорошего.

— Готова поразвлечься? — ухмыляется фон Вейганд. — Нас ждет увлекательный вечер.

Инстинктивно оглядываюсь в поисках инструментов для зажигательной экзекуции. Не замечаю ни дыбы, ни тисков для дробления пальцев.

Реальный повод запереживать и напрячься.

— Подвал вроде далековато, — протягиваю неуверенно. — Если только не воспользуемся частным самолетом и не вернемся на родину, в Германию.

Заткнись, идиотка.

Не подсказывай ему варианты.

— Я собирался предложить оперу, — произносит задумчиво. — Не каждый день получаешь билеты на премьеру. Но твоя идея интригует гораздо больше.

— Шучу, — заявляю поспешно, истерично хихикаю. — Не могу себя контролировать. Юмор рвется наружу.

Ага, давай, поведай несколько увлекательных историй. Про Стаса, про Гая Мортона. Докажи мазохизм опытным путем. Опять. Молодец, так держать.

— Слушай, ты обязан вывести меня в свет, — поспешно развиваю тему. — Я же никогда не была в приличных местах. Балет не считается. Не досмотрела. Маша постоянно дергала, толкала в бок и тянула к выходу. Типа пляшут красиво, но как-то скучновато. Не позволила прикоснуться к прекрасному. Черствая натура, вполне логично, что потом она с легкостью запрыгнула на чужого жениха.

Он не торопится прокомментировать крик души, подходит к постели, изучает развратное платье. Никаких вырезов или разрезов. Скромная длина. Однако цвет бьет по глазам.

Неужели недоволен? Странно, ведь лично выбирал и одобрил.

— Одевайся, — произносит ровно.

Отступает, усаживается в кресло, широко расставив ноги.

Абсолютно трезвый и спокойный. Ни тени ярости, ни единого намека на скрытую агрессию. Безразличный наблюдатель.

Медленно поднимаюсь, делаю пару шагов.

От гулких ударов сердца становится физически больно. Язык примерзает к небу. Вся смелость вмиг выветривается.

Господи, как холодно. Не замечаю пламени под льдистым покровом.

В черных глазах клубится мрак. Беспросветная темнота. Возникает ощущение, будто бреду по туннелю без начала и конца.

Развязываю пояс, сбрасываю халат.

— Как твоя прогулка? — вкрадчивый вопрос стальной иглой врезается в мозг.

— Неплохо, — отвечаю уклончиво.

— Достучалась до небес? — спрашивает саркастически.

Замираю, не способна даже сглотнуть.

— Ты следил за мной? — бормочу надтреснутым голосом. — Обещал дать немного свободы, но снова контролировал каждый шаг.

— Надевай белье, — заявляет мрачно.

Покрываюсь испариной, послушно подчиняюсь, не смею опротестовать столь четкий приказ. Подступаю ближе к кровати, наклоняюсь, осторожно дотрагиваюсь до ажурного кружева. Сперва все выходит достаточно просто. Бюстгальтер и трусики приятно ласкают кожу. С чулками труднее. Пальцы дрожат, движения скованны, действую точно во сне. Хожу прямо по лезвию ножа.

— Нет, это не подходит, — чеканит фон Вейганд, когда я тянусь за платьем.

— Разве не ты… — замолкаю под недобрым взглядом, тут же отступаю на безопасное расстояние.

Мой палач лишь усмехается шире, приближается к огромному шкафу, распахивает настежь, методично перебирает содержимое.

— Лови, — бросает мне новый наряд.

Очень мило.

Крепко сжимаю мягкую стеганную ткань, украдкой рассматриваю очередной вердикт хозяина. Надеваю и оборачиваюсь, желаю внимательно разглядеть себя в зеркале. Не рискую провоцировать, благоразумно прикрываю наготу.

Целомудренное черное платье. Вырез лодочкой, рукав три четверти, длина до середины бедра. Вверху тонкая белая полоса, внизу полоса потолще.

Чистота и невинность.

В подобном выборе явно сквозит ирония.

Особенно если вспомнить про откровенное ярко-красное белье, которое скрывается под просторной рясой.

Стоп, наряд действительно навевает определенные ассоциации. Не успеваю раскрутить мысль до логического конца.

— Какая соблазнительная монашка, — нарочито елейно произносит фон Вейганд, подходит сзади, обнимает за талию, притягивает, впечатывая в собственное тело.

— Немного отдает богохульством, — замечаю нервно, дергаюсь, совершаю робкую попытку освободиться. — Прекрати.

— Боишься кары свыше? — склоняется, трется щекой о мою шею, вынуждая трепетать. — Не стоит, я сегодня в отличном расположении духа.

— Не гневи судьбу, — ощущаю приближение острого сердечного приступа.

— Еще не поняла? — запечатлевает жаркий поцелуй там, где неистово пульсирует яремная вена. — Я и есть твоя судьба.

And I’d walk through Hell for you. (И я пройду сквозь Ад ради тебя.)

Ты все, что есть у меня.

— Знаю, — шепчу одними губами.

— Тогда зачем сопротивляешься? — спрашивает насмешливо.

Иначе не умею.

Одержимая. Чокнутая. Абсолютно ненормальная и неадекватная. Давно разломана на части и перекроена. Безнадежно потеряна, однако борюсь.