Глава 20.2

Замерзаю изнутри, застываю в миллиметре от последнего поворота. Вжимаюсь в стену, не отваживаюсь шагнуть вперед. Даже моя тень не смеет преступить черту, тонет в темноте.

— Я настолько предсказуем? — спрашивает Стас.

— Делай ход.

— Зачем? — отмахивается. — Какой в этом смысл?

— Попробуй победить.

— Ты все равно меня убьешь.

— Смерть от моей руки еще надо заслужить.

— Хорошо. Притворюсь, будто поверил. Так чего ты хочешь?

— Я хочу закончить нашу партию.

Даю руку. Даю голову.

На отсечение.

Он знает, что я здесь.

Чует, чувствует.

Он обращается ко мне.

— Ладно, держи, — заявляет Стас.

Очень характерный звук.

Фигура скользит по шахматной доске.

— Учти, я не намерен сдаваться. Это может затянуться до бесконечности.

Неужели действительно играют?

Просто играют?

— Нет, не может.

Легкий скрежет, дерево опять царапает камень.

Очередной ход звучит будто приговор.

— Шах и мат.

— Что, — бормочет Стас. — Как…

— Ты молодец. Неплохо себя проявил. В среднем я выигрываю за девять ходов. В данном случае потребовалось двенадцать. Прекрасный результат. Поздравляю.

— Давай повторим, — произносит отрывисто. — Давай новую партию. Это же слишком быстро и скучно. Никакого азарта.

— Тебе не на что играть.

— Я найду.

— Твоя жизнь в моих руках.

— Не самая удачная ставка, — хмыкает. — Спорим, придумаю получше?

— Не стоит унижаться и портить впечатление мольбами.

— Я просто хочу повеселиться напоследок.

— Мы повеселимся.

Кровь стынет в жилах. От его елейного тона. Прежде ровно и четко. Безразлично, без эмоций. А теперь обманчиво-мягко, как обещание самой сладкой сказки.

Все туже затягивается вокруг шеи удавка.

— Ну, да, представляю, — говорит Стас. — Притащить кого-то в пыточную, заставить играть на собственную жизнь. Наверное, такое для тебя в порядке вещей. Особенно когда рядом куча охраны. Сам ты вряд ли оказывался по ту сторону.

— Если это облегчит твою участь, можешь считать меня трусом.

— Спасибо. Даже не ожидал подобной милости.

— Я знал, что ты придешь, — его голос как удар кнута прямо вдоль позвоночника. — Но не ожидал, что будешь дрожать и жаться за стеной.

— Чего? — спрашивает Стас. — Ты сейчас о чем?

— Я обращаюсь к твоему ангелу-хранителю.

— Не…

— Как и несколько минут назад.

— Я не понимаю.

— Обернись и посмотри на единственную причину, по которой ты до сих пор жив.

Время вышло.

Пора, брат. Пора.

С вещами на выход.

Кто-нибудь. Заметьте меня. Услышьте меня. Вызовите 911. Самостоятельно не смогу. Не справлюсь. В затхлых подземельях этого особняка паршиво ловит мобильная связь.

Я не тяну на Зену принцессу-воина, загартовану в полум’ї битви. Я даже на бюджетную версию Лары Крофт не вытягиваю. Приятно познакомиться. Лора Подольская. Не своя и не чужая. Отчаянная психопатка. Печально известная заложница собственного образа.

— Отпусти его, — говорю, покидая темноту.

Мой голос тих и надтреснут. Тает как высохший хворост в погребальном костре. Но кажется оглушительно громким в пронзительной, гробовой тишине.

— Отпусти, — повторяю твердо, прибавляю: — Пожалуйста.

Держу спину прямо. Держу пистолет за спиной. Не чувствую ничего кроме знобящей дрожи пульса под кожей.

Я выхожу как на сцену, однако мне давно уже не до игры. Не до шуток и не до смеха. Не до чего вообще. Выжить бы. Выкарабкаться. Ухватиться за острую грань. И хоть бы даже оцарапавшись, выбраться на поверхность.

Впереди маячит черно-белый эскиз. Измятая, искалеченная гравюра. Рванные, дерганные линии формируют единую картину. Как смазанные штрихи, выведенные рукой безумного художника, расплываются, ускользают от сознания, но сливаются в одно полотно.

Деревянный стол. Достаточно длинный, в человеческий рост. Выполнен просто, без изысков. Наспех сколочен из потемневших от времени досок. Не слишком ровный, необтесанный. Планки прибиты вкривь и вкось, торчат в разные стороны.

Интересно, кому захочется пировать здесь?

В центре стола покоится шахматная доска. По бокам возвышаются два табурета. Строго напротив, выставлены с математической точностью.

Я замираю. Не щурюсь, не напрягаю зрение. Я застываю на безопасном расстоянии. Нет смысла подступать вплотную. Рисковать.

Я знаю, кто ходит черными, а кто — белыми.

— Лора, — пораженно выдыхает Стас.

Поворачивается, впивается взором в мое лицо, не способен скрыть удивление. Однако я его почти не замечаю. Улавливаю реакцию фоном.

— Это только между нами, — обращаюсь к другому. — Он лишний.

Ряд пыточных агрегатов. Железные крючья изголодались по чужим страданиям. Мрачные, зловещие. Изъеденные не то ржавчиной, не то кровью. Они будто оживают, сперва мелко подрагивают, потом расходятся во всю мощь.

Металлический лязг.

Мне чудится или все по-настоящему? Скрип. Скрежет. Может, просто сквозняк? В моей голове.

Впечатляет, конечно.

Только гораздо сильнее терзает молчание.

— Уйди, — с ужасом бормочет Стас. — Прошу, уйди.

Нет.

Никогда.

«Стоп» невозможен у такой машины как я.

Содрогаюсь, но делаю шаг вперед. Еще и еще. Сокращаю расстояние. Отправляюсь под нож. Оголяю шею, опускаюсь на колени. На плаху. На эшафот.

Мой взгляд прикован к моему палачу.

Намертво.

Посмертно.

До скончания веков.

Рваный ритм пульса разрывает грудь на куски. Рваные рифмы замерзают на языке. И слова несуществующей молитвы пламенеют глубоко внутри.

Я кричу, не размыкая уст.

Шепчу.

Глухо, тихо.

Прерывисто.

Как пульсирующие круги. От случайно брошенного камня. На прежде безупречной водной глади.

Обернись.

Вернись, вернись.

Ко мне.

Мои губы неподвижны, но я так хочу, чтобы ты услышал.

Хочу. Безнадежно. До боли. До дрожи. Хочу. С безумным остервенением. Хочу. Яростно и неистово. Фатально.

Хочу тебя.

Всего.

Бешеного. Дикого.

Лютого зверя.

Моего.

Я подхожу вплотную, совсем близко. Я окончательно лишаюсь разума. Я забываю обо всех своих планах.

Мой мужчина так близко.

И так далеко.

Будто чужой.

Его профиль точно высечен из камня. Вырезан прямо на границе света и тьмы. Резко, жестко, по живому.

Каждая его черта отзывается внутри меня. Отбивается. Моментально находит самый горячий отклик.

Я протягиваю руку вперед. Не ту, что с пистолетом. Левую. Я могу прикоснуться к нему, провести ладонью по щеке. Ощутить колючую щетину.

— Нет, — четко и холодно, даже не поворачиваясь в мою сторону, и чуть позже, после короткой паузы, мягко, почти ласково, тоном любовника: — Если только не хочешь проверить, насколько крепкие у тебя кости.

Отшатываюсь, отдергиваю руку.

Отступаю назад. Совсем немного. Меньше чем на шаг.

Утыкаюсь взглядом в шахматную доску и невольно содрогаюсь. С шумом втягиваю воздух, едва удерживаюсь от вскрика.

Белые клетки залиты кровью. Не все. Но достаточно много. Белые фигуры тоже изуродованы красным. Не все. Только те, которые в стороне. Не на поле боя.

Проклятье.

— Не бойся, — издевательский смешок. — Это моя кровь.

— Я не боюсь, — сглатываю так, что горло саднит.

— Правда?

Он даже не смотрит на меня, однако ощущение такое, будто тысячи плетей полосуют кожу. Вмиг охлаждают пыл. Разом избавляют от смелости.

Пара шагов назад.

Не страх. Здравый смысл.

— Я просто хочу, чтобы он ушел. Убрался отсюда. Навсегда.

Господи, что за чушь я несу?

Замечаю, как дергается его рот при слове «навсегда». Губы кривятся, обнажая зубы. Не усмешка. Оскал голодного хищника. Зверь чует добычу.

— То есть пускай выметается. Не совсем, а как бы… в общем. Короче, пусть уходит на все четыре стороны. Куда подальше. Вместе со своей сестрой.

Пистолет весит тонну в моей руке.

— Мы сами все утрясем, — стараюсь звучать убедительно.

Да только не верю в это.

Ни секунды.

С тем же успехом можно лечить открытый перелом силой самоубеждения. А нет, даже там больше шансов на удачный результат.

— Давай разберемся наедине. Хватит уже показательных выступлений. Покончим с этими дурацкими играми. Нам все равно никуда друг от друга не деться. Мы обречены.

Отлично. Просто потрясающе. Талант не пропьешь. Мое красноречие покидает меня. Вместе с жалкими остатками моего мозга.

Иногда надо вовремя заткнуться.

Но я не умею.

— Лора, — вдруг произносит Стас. — Тебе лучше уйти.

— А тебе вообще слова не давали, — раздраженно отмахиваюсь, обращаюсь к абсолютно другому человеку: — Пожалуйста, отпусти его. Пускай уходит. Убирается.

Он ничего не говорит. Просто поднимается. Так резко, что табурет отлетает назад, с грохотом врезается в один из пыточных инструментов.

Он смотрит на меня.

Прямо, в упор.

Впервые.

За все это время.

Или лучше сказать — с тех пор?

Он смотрит на меня.

И в его глазах разверзается ад.

Он смотрит на меня.

Так.

Будто хочет убивать и трахать.

Одновременно.

Трудно понять, какое из этих желаний сильнее.

Я примерзаю к месту. Леденею. Не способна сдвинуться в сторону, не способна даже вздрогнуть, повести плечом. Я целиком и полностью обесточена. Выведена из строя.

Эта игрушка порвалась.

Несите новую.

Я забываю о пистолете. Я забываю обо всем на свете.

Он надвигается на меня. С пугающей неотвратимостью стихийного бедствия. Мой самый жуткий. Самый сладкий. Ночной кошмар.

Идеальный пыточный агрегат.

Ограниченный выпуск. Немецкая сборка.

Машина смерти.

Машина для насилия.

Рукава его рубашки закатаны. Руки обнажены. До локтя. Выше. Даже и не скажешь, что под этой гладкой смуглой кожей пульсирует живая плоть.

Только капли крови срываются вниз. Стекают с его скрюченных пальцев. Темный галстук пропитан вязким багрянцем.

Тень накрывает меня. Пожирает. Без остатка.

Я такая маленькая.

Рядом.

Такая ничтожная.

Неужели я сама все это сделала?

Разбудила зверя.

Нас уничтожила.

Я не верю.

Я отказываюсь.

Он заносит надо мной руку. Ведет окровавленной ладонью по воздуху. Медленно, очень медленно. Будто хочет закрасить все. Стереть мое лицо.

Я не сопротивляюсь.

Тянусь к нему.

Повинуюсь незримым нитям.

Я подставляю себя под удар.

Опять.

Боковым зрением замечаю опасность. Стас покидает свой табурет. Ничто ему не мешает, ничто его не останавливает. На нем нет ни наручников, ни кандалов. Он свободен.

— Алекс! — восклицание срывается рефлекторно.

Я не успеваю ничего произнести. Не успеваю сформулировать. Однако фон Вейганд явно не нуждается в моих предупреждениях.

Он оборачивается и хватает Стаса за горло. Будто только и ждал этого момента. Реагирует мгновенно.

Отбрасывает противника.

Как мусор.

Небрежным жестом поправляет повязку на руке, затягивает туже, не обращает внимания на боль.

— А ты неплох, — заключает холодно.

— Не трогай ее, — хрипит Стас. — Не смей, гребаный урод.

— Ты мог завладеть оружием, — продолжает ровно. — Здесь столько игрушек, что глаза разбегаются. Кинжалы. Мечи. Стилеты. Но ты решил броситься с кулаками.

— Я и так с тобой справлюсь! — бросает яростно.

Шатаясь, поднимается. Выглядит не слишком уверенно. Измученный, бледный. Почти сливается со стенами подземелья. Теряется в пугающем пространстве.

— Ты пожалеешь, — сплевывает кровью. — Тебе стоило сразу связать меня.

— Предлагаешь избить младенца?

— Никогда не стоит недооценивать своего врага.

А знаете, чего еще не стоит делать никогда? Вырывать из пасти дикого зверя кусок сочного мяса.

— Лора, — говорит Стас. — Пожалуйста, уйди.

— Она не уйдет.

— Я не хочу ей навредить.

— Ты не сможешь.

Это звучит будто «вообще ничего не сможешь». Даже не надейся хоть когда-нибудь победить. Твои шансы гораздо ниже нуля.

— Ты не имеешь права ею распоряжаться, — мой бывший жених совершает очередную попытку самоубийства. — Она не твоя собственность.

Фон Вейганд ничего не отвечает. Не доказывает, не возражает. Не спорит. Достаточно выразительного взгляда. От того как он смотрит на меня, подкашиваются ноги.

Я едва удерживаюсь, чтобы не упасть. Ниц. На колени.

По его горящим глазам понятно, что он имеет и как. Сколько раз. В каких позах. Берет, не спрашивая разрешения. Нагибает и ломает. Раскладывает, где пожелает. На ледяном полу и на шелковых простынях. Вбивается мощными, сокрушительными толчками. Проникает вглубь, заполняя до предела.

Он владеет мной.

Безраздельно.

— Ублюдок! — выпаливает Стас и резко выбрасывает крепко сжатый кулак вперед, бьет прямо в цель.

Я содрогаюсь, будто удар попадает по мне. Грудь обдает огнем, желудок скручивает нервный спазм.

Фон Вейганд чуть сгибается, однако не отступает, с издевкой выдает:

— И все?

Стас продолжает атаковать. Не останавливается, пробует закрепить успех. Бросается на противника, выпуская на волю всю свою ярость.

Серия коротких ударов по корпусу. В одностороннем порядке. Передо мной оживает сцена из дурацкого боевика.

Никакого ответа. Никакого сопротивления. Ни единой попытки уклониться.

От этого еще во сто крат страшнее.

Надо прекратить беспредел. Остановить их. Прямо сейчас. Развести по углам. Наказать, вразумить. Достучаться до разума. Надавить на жалость.

Но что-то мешает, не позволяет ни шелохнуться, ни сдвинуться с места. Что-то держит за горло, не разрешает вырваться.

Я точно под кайфом от дикого ужаса и гнетущей паники. Я словно в обманчиво мягком, вязком коконе. Оплетена, окутана. Одурманена. Доведена до грани.

— Теперь ты рад? — рычит Стас.

Его кулак практически врезается в челюсть соперника.

Практически, но не совсем.

— Не совсем, — вкрадчивая ремарка будто эхо в моей голове.

Фон Вейганд отклоняется в последний момент. Ловко, молниеносно, с грацией жадного до крови хищника. Накрывает кулак противника своей ладонью. Это кажется нежным. Только недолго.

Раздается омерзительный хруст. Треск костей.

И утробный вопль ударяется о стены.

Стас падает вниз, на колени. Безвольно стекает на пол. Старается проглотить собственный крик. Перемежает стоны боли с проклятьями. Скулит сквозь стиснутые зубы.

Он пытается держаться. Даже теперь. Пытается скрыть страх, побороть ужас и выстоять любой ценой.

— Ты достоин уважения, — говорит фон Вейганд.

Почему этот комплимент звучит как эпитафия?

— Я не хочу… она… не должна видеть.

Господи, хватит.

Мечтаю проснуться. Мечтаю очнуться. Вернуться назад. На пару дней, на пару часов. Исправить, переписать, зачеркнуть лишнее.

Однако небеса привычно глухи к моим мольбам.

Я помню школьные драки. Довольно жестокие. Всякие стрелки и разборки стенка на стенку. Я помню мордобои в клубах. Кого-то случайно толкнули — и понеслась. Пьяные стычки привычное дело на свадьбах, на разных шумных праздниках.

Я много чего помню, но это не идет ни в какое сравнение с тем, что разворачивается передо мной сейчас.

Фон Вейганд не бьет Стаса, нет.

Он его забивает. Убивает. Голыми руками.

А я ничего не могу сделать. Стою и смотрю. Судорожно сглатываю стремительно скапливающуюся во рту слюну.

Резкие, жесткие удары. Сильные, безжалостные как сама смерть. Методичные, размеренные, отточенные до безупречности.

Зрелище завораживает.

Хочется верить, что это просто инстинкт. Бесконтрольный, первобытный. Тот, который всегда заставлял людей искать развлечение в гладиаторских боях и жутких казнях.

Металлический запах крови щекочет ноздри.

Холод клубится под ребрами, а жар разливается внизу живота. Мышцы натягиваются, напрягаются до предела. Внутреннюю сторону бедер сводит нервный спазм. Гремучее сочетание льда и пламени увлекает за грань. Заводит, держит на взводе.

Я ощущаю возбуждение, и не понимаю, чье оно. Кому принадлежит. Не мне. Однозначно не мне. Ведь я не больная на голову. Не сумасшедшая. Не психопатка. Не извращенка. Не сдвинутая по фазе истеричка.

Черт, да я просто чокнутая.

— Нет! — кричу, срывая голос. — Прекрати.

Я поднимаю руку и направляю пистолет на фон Вейганда. Оружие трясется, буквально ходуном ходит во взмокшей ладони, четко повторяет мою собственную дрожь.

— Отпусти его, — очень стараюсь не запинаться, не срываться на шепот. — Пусть уходит вместе со своей сестрой. Пусть уходит с миром и все.

Ощущение точно сталь плавится под моими пальцами. А под ногами горит земля. Еще немного и меня похоронит бездна.

Палач отпускает жертву. Отвлекается. Но поворачиваться не спешит.

— Ты повторяешься, — заявляет холодно. — Это скучно.

— Не думаю.

Щелчок предохранителя вмиг заставляет его обернуться.

— Теперь мы сыграем по моим правилам, — нервно улыбаюсь.

Обхватываю пистолет второй рукой, отчаянно пытаюсь унять лихорадочный озноб, справиться с ядовитым волнением.

— Любишь, когда жестко, — ровно произносит фон Вейганд.

На каменном лице не отражается никаких эмоций. Ни гнева, ни раздражения. Ни тени удивления. Как будто я регулярно держу его под прицелом. Разгуливаю по особняку с оружием.

— Выгодная сделка, — заключаю с показным спокойствием. — Удаляем лишние элементы, занимаемся исключительно друг другом. Стас свою партию исполнил, поэтому может быть свободен. Будем считать это актом спонтанной благотворительности.

Полные губы растягиваются в усмешке. Мрачной, пугающей. Брови издевательски выгибаются.

— Ну, как пожелаешь, — хмыкает он.

Хватает Стаса за горло, поднимает рывком, впечатывает в ближайшую стену, вырывая из окровавленной груди гулкий стон.

— Нет, подожди, — бормочу поспешно. — Мы же договорились.

— Разве? — скалится. — Похоже, я это пропустил.

— Ты не должен его убивать, — леденею изнутри.

— Не должен, — повторяет насмешливо. — Но очень хочу. А я привык воплощать желания в реальность.

— Я могу предложить что-нибудь взамен, — бормочу лихорадочно. — Что-нибудь гораздо более интересное. Что-нибудь… что угодно.

— У всех твоих предложений вышел срок годности.

Так и застываю с открытым ртом, жадно глотаю воздух. Пытаюсь выдать пламенную речь, но слова не идут, застревают, забиваются глубоко в горле.

— Я буду стрелять, — не узнаю собственный голос. — Я выстрелю. Клянусь.

Фон Вейганд прошивает меня взглядом насквозь.

— Стреляй, — бросает ровно.

С ужасом наблюдаю за тем, что происходит дальше. Очередной мощный удар. И приглушенный вскрик Стаса рвет душу на части.

Боже, он просто забьет его насмерть.

Меня прошибает пот.

Я смотрю на все это, словно вижу впервые. Мотаю головой, будто стараюсь развеять жуткий мираж. Ощущаю угнетающее, тупое бессилие.

И вдруг замечаю спасительный знак.

— Алекс, — шепчу чуть слышно. — Пожалуйста.

Я вижу к чему фон Вейганд прижал Стаса. Не к стене. К кресту. К тому самому кресту, на котором прежде распинал меня. Допрашивал под кнутом, с пристрастием.

— Н-не здесь, — бормочу сбивчиво. — П-прошу.

Он перехватывает мой взгляд.

Вспоминает? Сомневается? Размышляет о помиловании? Забраться бы в его голову, понять бы как все исправить. Как изменить, оживить.

— Ты права, — произносит сухо. — Разделаю его в другом месте.

Сметает шахматную доску со стола. Расчищает поверхность. Что белые, что черные фигуры одинаково разлетаются во все стороны.

Я содрогаюсь. Радуюсь ничтожному выигрышу. Жалким мгновениям, которые позволяют отстрочить приговор. Вот только пощады не светит. И прощения тоже. И никто в целом свете нам не поможет.

Никто сюда не придет. Никто не рискнет. Не спасет.

Не на кого надеяться.

Кроме себя.

— Хватит, — приставляю дуло к подбородку. — Иначе я вышибу свои мозги.

— Валяй, — соглашается коротко. — Только целься хорошо.

— Я серьезно, — вдавливаю металл до боли.

— И я не шучу, — хмыкает он. — Если промажешь, пуля снесет лишь челюсть. Не самая приятная картина. Но жить будешь долго.

— Чушь, чепуха, — истерично хихикаю. — Это же просто авторская фантазия Паланика. В реальности с таким ранением никто не выживет.

— Проверь, — заключает спокойно.

Мой блеф на него не действует. И любой шантаж мимо. У меня нет ни единого шанса повалить этого зверя на обе лопатки.

Он укладывает Стаса на стол. Нарочито бережно. Заботливо.

— Пожалуйста, остановись, — выдаю с придыханием.

Пальцы немеют, липкие струи ледяного пота оплетают спину кружевом, позвоночник натянут как тугая тетива лука.

— Я же и правда выстрелю, — снова направляю на него оружие.

Руки дрожат так, что действительно могу случайно нажать на курок, начну палить по сторонам и сама не замечу.

— Давай, — холодно подстегивает фон Вейганд. — Я даже помогу тебе сделать правильный выбор.

— Лора, — хрипит Стас. — Уйди.

Закашливается, издает протяжный стон. У него нет ни сил, ни возможности бороться, а он все равно надеется меня спасти. Оградить от неизбежности.

— Я выстрелю, — заявляю твердо. — Я не шучу.

— Отлично, — бросает с насмешкой. — Так чего ты ждешь? Моего разрешения?

Фон Вейганд не обращает на меня особого внимания. Не расценивает как угрозу. Четко и методично воплощает свой замысел в реальность. Действует холодно. Без эмоций.

Настоящий палач. Экзекутор, не ведающий пощады.

Он пристегивает Стаса к столу, закрепляет запястья и лодыжки кожаными манжетами, фиксирует.

Стоп, что за…

Это же просто стол. Самый обычный стол. Ничем не примечательный. Рядовой. Не слишком качественный.

Откуда тут такие манжеты? Зачем?

Мой взор мутнеет, когда истина озаряет истерзанное сознание.

— Советую поторопиться, — фон Вейганд смотрит прямо на меня. — Я закончу с ним, а потом займусь тобой.

То, что я прежде приняла за неровно прибитые доски, оказывается рычагами, деталями зловещего механизма, который основан на крутящем моменте.

Нет никакого стола.

Это дыба.

Одно движение инквизитора — суставы растягиваются, связки разрываются. Дикий вопль сотрясает пространство. Обжигает нервно пульсирующие виски.

Я хочу зажать уши ладонями. Но пальцы намертво впиваются в сталь, вобравшую все мое тепло. Я хочу отвернуться. Закрыть глаза. Но мне не удается отвести взгляд даже на долю секунды.

— Прошу, — роняю глухо, как заведенная шепчу: — Прошу, прошу.

— Я оказываю ему добрую услугу, — ледяным тоном произносит фон Вейганд. — Вправляю кость на место.

То, что я прежде приняла за надежду, оказывается лишь горстью вязкого пепла, сгорает дотла в моих стремительно слабеющих руках.

Нет никакого выхода.

Это иллюзия.

— Не надо, — лихорадочно мотаю головой. — Пожалуйста, остановись.

— Я только начал.

Еще одно движение. Еще один вопль.

Он пытает Стаса и смотрит на меня. Не отпускает, не позволяет разорвать контакт. Держит за горло.

Его глаза вырывают мою душу ржавыми крючьями. Холодные, безразличные.

Я должна испытать отвращение. Должна ужаснуться. Отшатнуться, отпрянуть. Удрать за тридевять земель. Должна. Но не могу. Я не могу даже смежить смертельно отяжелевшие веки, трусливо укрыться от ожившего наяву кошмара.

Он издевается над человеком. Продуманно, хладнокровно. Со знанием дела, явно не в первый раз. Такое нельзя списать на состояние аффекта, на вспышку слепящей ярости. Слишком уж спокойны и размеренны движения, слишком сильна концентрация.

Он ведет себя так, будто все происходящее в порядке вещей. Абсолютная норма. Вот он разыгрывает шахматную партию, а вот растягивает жертву на дыбе.

Ничего особенного, никак не выбивается, не выходит за грань.

— Ублюдок, — бросает Стас, чуть дыша. — Гори в аду.

— Горю, — ухмыляется фон Вейганд. — С огромным наслаждением.

И я горю вместе с ним.

Куда он, туда и я.

Нормальных людей все дороги ведут в Рим, а меня направляют в подвал, в жуткие подземелья Валленбергов, в преисподнюю, в гости к самому Дьяволу.

Очередная насмешка судьбы.

Пистолет крепко зажат в моих руках, будто припаян к заледеневшим ладоням. Но я едва ли контролирую ситуацию.

Боль обжигает глаза, а зажмуриться не выходит.

Кажется, сталь плавится и растекается под враз озябшими пальцами. Раскаляется добела, плывет, вязкими каплями срывается на шершавый каменный пол.

А я плыву следом. Просто по инерции. Рефлекс.

Мой мозг отчаянно отвергает реальность. Отторгает правду, отказывается принимать очевидное. По привычке вступает в конфликт с объективной действительностью.

Тяга к смерти. Тяга к размножению.

Эрос и танатос.

Вожделение.

Я не знаю, чем еще объяснить свою безумную реакцию, если не бессознательным природным инстинктом.

Я жажду оказаться на месте Стаса. На жестких деревянных досках. Под этими жестокими, беспощадными руками. Я жажду принять всю эту чудовищную боль. Искупить вину своей собственной плотью. Я жажду истекать кровью. Для него. Одного.

Чистое помешательство. Затмение разума.

Мои внутренности скручивает от возбуждения. Дикого. Тягучего. Преступного. Тошнота подкатывает к горлу, а низ живота обдает сатанинским огнем.

Я просто хочу, чтобы он коснулся меня. И уже не важно как. Пусть пытает. Убьет. Пусть уничтожит.

Я хочу вернуть его.

И никакая цена не окажется слишком высокой.

— Алекс, пожалуйста, — кусаю губы до крови, зову того, кто быть может уже никогда не отзовется. — Скажи, что мне сделать. Как прекратить. Как остановить все это.

Ответом служит очередной жуткий крик.

А после воцаряется мертвая тишина.

— Что ты, — запинаюсь. — Ты его… убил?

— Он жив, просто отключился.

Грудь Стаса и правда вздымается. Едва заметно, неровно. Однако вздымается. А значит не все потеряно. Наверное.

Хотя какое на хрен «не все потеряно»?

Если на стороне Стаса только идиотка вроде меня, вооруженная идиотка, никогда не способная ничего решить, то дела его очень и очень плохи. Не позавидуешь.

— Пожалуйста, — выдаю сдавленно.

— В постели ты просишь гораздо лучше.

Зачем он говорит это? Здесь. Сейчас.

— Алекс.

— Еще раз назовешь меня так — вырву твой гребаный язык.

Звучит как вызов.

— Вырви! — я смеюсь, повторяю его имя снова и снова: — Алекс. Алекс. Алекс!

То тише, то громче. На самый разный лад. В разной тональности.

— Тварь, — хрипло и хлестко, как приговор.

Он даже не прикасается ко мне, но уже держит за горло. Его взгляд как клинок входит под ребра.

Я не успеваю закрыть глаза, не успеваю смежить веки, просто моргнуть. Не замечаю перемену кадров. Элементарно не улавливаю.

Реальность разлетается на части. Враз. Резко и сразу. Под ударом молота. Мир вокруг сжимается до единственной точки.

И не существует ничего между. Только неизбежность.

Жажда.

Жгучее жжение под кожей. Одержимое желание. Кипучее, пьянящее, срывающее печати на чертогах разума.

Его пальцы накрывают мою ладонь. Не согревают. Пускают по венам холод. Сминают, вдавливая в лед. Окунают в мерзлый омут.

Он овладевает мной.

До боли. До хрипоты. До судорог.

— Открой рот, — отрывисто произносит фон Вейганд. — Давай, смелее.

Прижимает дуло пистолета к моим губам, проталкивает так, что чуть зубы не выбивает, заталкивает вглубь, надавливает на язык, намеренно вызывая череду коротких спазмов, пробуждая рвотный рефлекс.

— Что еще ты у него отсасывала?

Содрогаюсь, но вырваться не пытаюсь. Пусть унижает, пусть издевается. Пусть хоть пристрелит прямо здесь.

Я заслужила.

И ярость. И злость. И эту гремучую ревность на грани ненависти.

Я победила.

Ведь ему пришлось коснуться меня.

— Сука, — выдыхает глухо. — Твоя гребаная святость тебя не спасет.

Металлический щелчок.

И удар за ударом.

Сталь бьется о камень.

Он спускает курок и разряжает пистолет.

В один момент.

— Проваливай, — как студеной водой обдает.

— Н-нет, — мотаю головой. — Никогда.

Он отстраняется, отбрасывает оружие в сторону.

Стальной лязг оглушает. Мне чудится, будто за спиной захлопывается решетка. Железные прутья жадно впиваются в натянутый до боли позвоночник.

Делаю шаг назад.

Рефлекторно.

Направляюсь прямо в капкан.

Покорно.

Точно завороженная.

Он наступает. Я отступаю. Разыграно как по нотам. Похоже на танец. Безумный танец над разверзшейся пропастью.

Оглядываюсь и замираю.

Позади темнота. Густая. Пульсирующая. Притягательная. Больше никаких эпитетов, никаких метафор. Все абсолютно реально. По-настоящему.

Мрачный проход. Но не тот, по которому я попала сюда. Новый поворот. И опять ни единого источника света. Ни единого всполоха.

Сплошная чернота.

— Пожалуйста, — шепчу я, и сама не знаю, о чем прошу.

Крупные ладони опускаются на мои плечи. Толкают в бездну. Не позволяют обернуться, погружают во тьму. Быстро. Резко. Без суда и следствия. Не оставляют шанса вынырнуть обратно.

Спотыкаюсь, теряю равновесие. Но он не позволяет мне упасть. Все-таки держит, даже стискивает крепче.

Пытаюсь привыкнуть, разглядеть хотя бы слабые очертания, контуры. Тщетно. В такой беспросветной темени мы навечно обречены бродить с широко закрытыми глазами.

Звериное рычание. Совсем близко. Будто в собственной груди.

И тут же звон цепей.

Дрожь охватывает тело, опутывает ажурной паутиной, пленяет, погружая в очередную паническую атаку. Липкий пот оплетает плоть тонкими нитями. Внутренности разом скручиваются в ледяной узел.

Проклятый холод.

Изыди.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я. — Где мы?

Как отличить правду от лжи, как ухватиться за стремительно ускользающую реальность, как приручить бешеную фантазию.

— Это ты мне скажи, — глухо бросает он.

Прижимает к прохладной шершавой стене, накрывает своим горячим телом. Будто вбивает в камень.

А потом раздается чудовищный грохот.

Ветер ударяет в лицо. Голова идет кругом. От резкого поворота соскальзываю на пол, падаю вниз, напрочь лишенная опоры.

Я больше не чувствую его.

Совсем.

Нигде.

Я больше не чувствую его руки на себе.

Как такое возможно?

Отряхиваюсь, медленно поднимаюсь, цепляюсь за стену. Царапаю неровную поверхность, ломая ногти. Нервно моргаю, привыкаю к свету.

Вот черт.

Пальцы невольно сжимаются в кулаки, мышцы напрягаются до предела. Кажется, сейчас из глаз полетят искры.

— Ублюдок! — кричу я. — Чертов ублюдок. Слышишь?!

Тишина служит мне ответом.

Бью стену, не скуплюсь на дикие вопли. Чувствую себя кошкой, которую выбросили на помойку. Отчаянно стараюсь вломиться обратно.

— Ненавижу, — бормочу сорвавшимся голосом. — Ненавижу тебя.

Оседаю на пол, давлюсь слезами. Продолжаю сражаться с безжалостной стеной. И со здравым смыслом. Не обращаю внимания на кровь. Сопротивляюсь истине.

Секретный механизм отправляет меня на прошлый уровень. Дверь опять захлопнута, прямо перед носом. Запечатана наглухо.

Фон Вейганд заманил меня в ловушку. Только расправа не входила в его планы. Он просто отшвырнул игрушку куда подальше.

Но я не собираюсь сдаваться.

Ощупываю стену в поисках секретного рычага. Если существует дорога сюда, значит, есть и дорога обратно. В кино такие штуковины всегда работают в обе стороны, нужно только понять, каким образом действует система.

Хренова реальность.

Через несколько минут я обессиленно утыкаюсь лбом в равнодушный камень. Судорожно выдыхаю, пробую придумать план получше. Наконец, оборачиваюсь в надежде отыскать иной путь. Вдруг рядом обнаружится подсказка. Или хотя бы тонкий намек.

Bloody hell.

Крик замерзает на губах, застывает глубоко в горле. А в жилах стынет лед, обращая меня в неподвижную статую. Худший кошмар обретает четкие, вполне осязаемые контуры.

Я не могу поверить, что действительно вижу все это наяву.

Кровавый ад.

Выглядит именно так.

Я закрываю глаза. Зубы отбивают барабанную дробь. Такт в такт. Я открываю глаза, надеюсь развеять мираж. Но только вокруг — ничего. Ничего не меняется.

По вискам бьет чужой голос, замогильным шепотом оживляет строки давно позабытой детской страшилки. Лаконично. Стильно. До дрожи в поджилках. До зимней стужи. Под кожей. Везде. Снаружи.

В черном-черном замке. Есть черный-черный подвал. Кто туда попал хоть раз, не выберется больше никогда. В черном-черном подвале. Есть черная-черная камера. Запечатанная наглухо, закованная в камень. В черной-черной камере. Есть гроб. Не черный. Серый. Ведь на сером гораздо лучше видно кровь. А в гробу, прямо под обглоданным временем кружевом минувших веков…

Отдай мое сердце!

Ударяет громом. По воспаленным, натянутым, наэлектризованным нервам. Взрывает пульс, ввергает в бешенство.

Нет, не отдам.

Оно уже там. Бьется. И замирает. Дает перебой. Цепенеет от судорог. Лишь по твоей команде. По приказу хозяина.

Моя жизнь в твоих руках.

С первого взгляда. Искра. С первого касания. Ток. Разряд за разрядом. Высоковольтные провода. Порваны. Под дикий, безумный бит тысячи невысказанных слов.

Дыши со мной. Ритм в ритм. Иди за мной. След в след. Во тьму. Без просвета. Считай со мной. До смерти.

Огонь.

Так что же это?

Экранизация самого жуткого фильма ужасов.

А может — видение?

Я моргаю. Часто-часто. Я не верю. До последнего. Но реальность не отпускает. Ни на миг. Не позволяет ускользнуть от очевидных фактов.

Вроде обычная комната. Пусть и в подземелье. Без окон, без дверей. Пространство похоже на каменный мешок. Зато нет решеток, нет цепей. Кандалы также не обнаружены. Тут нет ни единого пыточного агрегата. Повсюду властвует камень. Неясно, откуда здесь вообще берется свет. Потолка не видно. Факелов нет. Освещение отнюдь не идеальное, но легко позволяет различить детали.

Надо вздохнуть с облегчением. Надо расслабиться.

Если тут и были обитатели, от них ничего не осталось. Ни костей, ни черепов. Истязать пленников нечем. Разве что пытать одиночеством. Однако учитывая голоса в голове, волноваться не о чем. Я легко найду собеседника. И окончательно сдурею.

Гребаное дежавю.

Пытки и прочее — мелочи.

Чертово наваждение.

Я помню это место. Узнаю. Вижу сон. Четко. Кадр сливается с кадром, образует цельный фрагмент. От правды не убежать и не скрыться. Отрицать смысла нет.

Ладно, на хрен всю эту мистику. Попробую разобраться, подключить логику, использовать остатки разума.

Оборачиваюсь, ощупываю стену.

Я слышала о таких минералах по ТВ. Особенный вид, светится в темноте. Природный феномен. Никакой фантастики. Подобный эффект часто наблюдается в пещерах. Мрак, будто подсвечен изнутри. Очень красиво и завораживающе.

Наверное, трудно переместить эти минералы в помещение, построенное людьми, и заставить столь ярко засиять в искусственных условиях. Однако деньги позволяют осуществить любой каприз.

Отлично, загадка раскрыта.

Но меня волнует другое.

Как быть с гробом?!

Ну, это не совсем гроб. Точнее — это совсем не гроб. Просто такая огромная серо-сизая штуковина. В самом центре долбанной камеры. И все бы ничего, но у меня возникает ощущение, будто я ныряю под лед. Снова и снова. Без паузы на вдох.

Я не хочу поворачиваться. Не хочу смотреть туда. Опять. Но от искушения не удержаться, тянет окунуться в бездну.

Я подчиняюсь. Сдаюсь. Уступаю своему любопытству.

Почему это так меня пугает?

Я делаю несколько неуверенных шагов. Приближаюсь вплотную. Замираю, склонив голову. Колени сами собой подгибаются. Я почти падаю. Невольно дотрагиваюсь до странного возвышения. Ладони обжигает могильный холод. Пальцы скользят по шершавой поверхности. Застывают, леденеют.

Это похоже на алтарь. Древний, языческий. Тот, который используют для кровавых жертвоприношений.

Не самый милый предмет интерьера. Но и не критично.

С чего столько шума? От чего столько волнения?

Остальные отделы подвала смотрятся гораздо эпичнее.

Да. Возможно. Тут не поспоришь.

Вот только я уже была здесь.

Мрачное мерцание. Царство теней. Алтарь. Точь-в-точь. Штрих на штрих. Идеальное попадание. Прямо в цель.

Хочется кричать.

Но я не издаю ни единого звука.

Нож под ребра. В грудь и в горло. Нож под кожу. Вспарывает, не ведая пощады. Вновь и вновь, кромсает податливую плоть.

Совсем как тогда.

В другой жизни. Во сне.

Это не я. Это не со мной.

Прочь, изыди.

Дьявольская сила.

Пальцы дергаются, скользят дальше, поднимаются выше, натыкаются на металлические скобы. Железные оковы. Ржавые, скрипучие.

Проклятье.

Помогите.

Отшатываюсь назад, отползаю, сдирая кожу на коленях. Практически ничего не замечаю, не реагирую на боль. Привычно, уже не впервой.

Я срываю джек-пот.

И оплачиваю счет собственной кровью.

Почему?

Из всех камер на свете.

Почему именно эта?!

Может, показалось. Может, почудилось.

Совпадение, не более.

Какой только бред не приснится. На борту самолета. После просмотра триллера. Все логично. Закономерно.

Я слишком впечатлительная, сама себя накручиваю.

Иначе как объяснить происходящее?

Я никогда прежде не оказывалась в данной части подземелья. Значит, и во сне ее увидеть не могла.

Мало ли в мире алтарей. С железяками. Мало ли темных камер.

Такого добра повсюду навалом.

В каждом приличном особняке существует мрачный и затхлый подвал с каменным алтарем для жертвоприношений.

Ничего необычного. Нет никакого повода для беспокойства. Вот если в следующей сцене фон Вейганд достанет нож и предложит сыграть в одну очень интересную игру, тогда… а чьи это брюки?

Мой взгляд упирается в широко расставленные ноги. Не успевает подняться выше. Ибо я вскакиваю с диким воплем. Отлетаю в сторону. Вжимаюсь в ближайшую стену.

— Андрей, — выдаю с явным облегчением, укоризненно прибавляю: — Нельзя же так подкрадываться. Вам совсем меня не жалко?

Сутенер-зануда хмурится, не спешит отвечать.

Я успела соскучиться по этому паршивцу.

— Что за дрянь? — киваю на возвышение посреди камеры.

— Алтарь, — бросает скупо.

— Ну, это я догадалась, — подступаю ближе к нему, гипнотизирую тяжелым взором. — А для чего? Подробностями не поделитесь?

— Нет, — заявляет холодно.

— Вы обижены? Понимаю, то, что угрозы и дуло в лицо несколько подпортили наши отношения. Но не все потеряно. Сделайте лицо попроще, не надо корчить такую рожу, будто хозяин уже вломил вам люлей за косяк со мной. Кстати, обещаю замолвить пару словечек, добиться полного помилования.

— Для Стаса уже добились? — интересуется вкрадчиво.

— Ну, там не все гладко, — роняю уклончиво. — Ладно, не буду юлить. Откуда знаете, что я опять облажалась?

— Опыт подсказывает, — хмыкает.

— Надеюсь, ваш опыт в курсе, как вернуть меня обратно?

— Естественно, — усмехается в своей фирменной манере. — Я бы с удовольствием отправил вас на Украину. Однако боюсь, барон Валленберг не одобрит подобную инициативу.

— Благодарю. Приятно слышать. Но я про выход отсюда. Туда. В гущу событий.

— Единственный выход для вас находится за моей спиной.

— В смысле?

— В смысле следуйте за мной.

— А как вы сюда попали?

— Через дверь.

Наш диалог удивительно соответствует уровню моего интеллектуального развития. Только теперь замечаю проход за спиной Андрея, полосу яркого света. Получается, дверь всегда была рядом. Но вряд ли это та самая дверь, которая мне нужна. Я же жажду ворваться в эпицентр Ада, а не обрести спасение.

— Мне нужна другая дверь, — хватаю сутенера за рукав. — Откройте.

— Я дорожу собственной жизнью, — произносит ровно. — В отличии от вас.

— Пожалуйста.

— Полагаю, вам стоит предложить нечто более весомое.

— Скажите — предложу.

— Каплю благоразумия.

— У меня…

— Нет, — обрывает. — Я знаю.

— Просто откройте, никто не поймет.

— Он не планировал убивать Стаса, — резко меняет тему.

— Ну, разумеется, — горько усмехаюсь.

— Я приготовил два комплекта документов. Первый для вашего несостоявшегося супруга, второй для его сестры. Новые имена, новые биографии. Осмелюсь предположить, когда намерен избавиться от кого-то, вряд ли станешь его прикрывать. И уж точно не выдашь ему кредитную карту с неприлично крупной суммой на счету.

— Я… я не понимаю, — шепчу глухо.

— Я и не рассчитывал, — фыркает.

— Что вы хотите сказать?

— Господин Валленберг собирался отпустить этого мошенника. После беседы. Он даже позаботился о его будущем.

— Не верю, — запинаюсь. — Слишком фантастично.

— Как угодно, не настаиваю.

— Почему вы раньше ничего не говорили?

— А вы бы тогда сразу поверили?

— Я не думала… я и представить не могла.

— Не расстраивайтесь, — заявляет нарочито сладко. — Скорее всего господин Валленберг пересмотрел свои планы.

— Я должна вернуться туда, — сильнее сжимаю его руку. — Теперь я точно должна.

— Вы должны использовать свой мозг, — решительно отстраняется. — Ступайте за мной, прекратите эту истерику.

— Пожалуйста, Андрей, — снова цепляюсь за него, впиваюсь пальцами в плечо.

— Вам нужно просить не меня, — бросает ледяным тоном. — И не так.

— Я…

Он перехватывает мое запястье, отводит от себя, сжимает неожиданно жестко, вынуждает вскрикнуть и заткнуться. Потом указывает куда-то вверх и в сторону. Одними глазами.

— Видит бог, мое терпение на исходе, — чеканит мрачно, выделяет каждое слово. — Можете дальше устраивать цирк, скрести стены и пробиваться обратно. А можете внять голосу разума, замолчать и прислушаться к умным советам.

На что он намекает? За нами следят? Нас слушают? Тут наверняка установлены камеры, как и по всему особняку.

— Хорошо, — киваю.

— Пойдемте.

Он тащит меня за собой. На выход. Сперва по ярко-освещенному коридору, потом по самой обычной лестнице. Наверх. Не говорит ни слова.

А вдруг это просто уловка? Сутенер-зануда пудрит мозги, уводит прочь от истины, лишает последнего шанса все исправить.

Хотя вариантов немного. Я успела наломать дров. Как всегда. Хуже не станет. Пусть мой талант создавать трагедию на ровном месте и заслуживает всех существующих на свете премий.

— Куда вы меня ведете? — не выдерживаю.

— В вашу комнату, — лаконично обламывает.

— Я ожидала большего.

— Вы получили достаточно.

— Ну, намекните, если…

Андрей стискивает мою ладонь настолько сильно, что я едва удерживаюсь от очередного вопля, закусываю губу.

— Здесь и у стен есть уши, — выразительно произносит сутенер-зануда. — Ваши авантюры заранее обречены.

Либо я принимаю желаемое за действительное, либо опять звучит призыв молчать, не болтать раньше времени.

Мы попадаем на первый этаж, минуем охрану.

Черт, это развод. Банальное кидалово. Узнаю дорогу в свою комнату. Никаких сюрпризов не предвидится. На горизонте ноль надежды.

— Придется посадить вас под замок, — говорит Андрей.

— Что?! — взвиваюсь.

— Что слышали, — он вдруг останавливается. — На этом участке у камер «слепое пятно», пока систему в очередной раз переустанавливают. Можете оцарапать мою щеку ради алиби.

— Чего? — искренне недоумеваю. — Где перевод на человеческий язык?

— Дайте мне пощечину.

— Зачем?

— Вы пойдете к господину Валленбергу, встанете на колени и будете умолять. Только про бывшего жениха вспоминать не нужно. Просто молите вас оттрахать.

Моя рука взмывает вверх.

Безусловный рефлекс.

— Отлично, — сутенер-зануда с довольным видом потирает щеку.

— Вы в своем уме? Тут имею право выражаться исключительно я. Особенно подобным образом.

— Вы сделаете все, что я скажу, — спокойно говорит он. — Если хотите выжить.

— Спасибо, справлюсь без дурацких советов.

— Уже справились.

— Ну, первый блин комом, но в целом…

— Я и правда вас закрою. На замок. А когда господин Валленберг вернется к себе, слуга принесет вам ужин и допустит досадную оплошность: забудет запереть дверь.

— Мне нравится ход ваших мыслей.

— Тогда держите ключ, — вкладывает в мою ладонь упомянутый предмет. — Не представляю, каким образом вы умудрились это стащить.

— Ключ? — смотрю на сверкающий металл.

— От его комнаты.

— Я же не могу ждать, — отрицательно качаю головой. — Так долго. Терять время. Пока он вернется, пока закончит… что если он вообще… закончит со Стасом насовсем?

— Вам лучше подумать.

— О чем?

— Просто подумать, — усмехается. — Хоть раз. Справитесь?

— Звучит обидно.

— Вы поступаете так, словно вам нечего терять.

— Это близко к истине, — заявляю чуть слышно.

— А что насчет вашей семьи?

Запрещенный удар.

Не возражаю, не спорю.

Затихаю.

— Вы еще поплатитесь за эту выходку! — восклицает Андрей, хватает меня под локоть, толкает вперед. — Ведете себя как бандитка.

Теряюсь.

Погружаюсь слишком глубоко.

На дно.

Я захлебываюсь.

Собственными мыслями.

Я задыхаюсь.

Осознав, насколько далеко зашла.

Я играю с пламенем.

Зря.

Очень зря.

— Удачи, — произносит одними губами Андрей.

Захлопывает дверь.