Глава 2.3

Настоящий страх не имеет ничего общего с нервным постукиванием зубов и дрожью в напрягшемся теле. Не ускоряет пульс и не бьет по глазам адреналином. Зато сковывает сердце в железных тисках, останавливая бег крови, погружает в абсолютную тишину. Глубокую и рельефную, такую, которая во сто крат сильней ощущается леденеющей кожей.

Истинный, неподдельный ужас ядовитыми парами разъедает плоть, обращает в раба, подчиняет и низвергает до состояния пыли. Запирает в рамки вакуума, отбирает право на проявление эмоций.

Больше не можешь сражаться. Даже не осознаешь, что нужно бороться. Смотришь и не замечаешь ничего вокруг. Молчишь, утратив дар речи, соображаешь с явным трудом.

Впрочем, рано или поздно сработает спусковой крючок, и ночь разлетится на осколки. Выстрел прогремит внутри, заставит содрогнуться и реагировать, выстроить линию защиты и определить тактику.

Загнанный в угол, обложенный со всех сторон, проигравший по всем фронтам, наконец, понимаешь, как закаляется сталь.

— Descubrirse — глагол, который лучше всего отражает мои планы, — говорит фон Вейганд, щелкая выключателем. — Переведешь или помочь?

Высоко, под самым потолком вспыхивают несколько лампочек, но полумрак не спешит растаять. Темнота сгущается надо мной.

Никаких возражений, ваша честь. Я совсем не против отсутствия света. Не хочу рассматривать обстановку в мельчайших подробностях.

— Это испанский, — отвечаю дрожащим голосом, тщетно стараюсь вернуть контроль.

Невольно сожалею, когда пальцы моего палача разжимаются, выпускают на волю, позволяют насладиться кратковременной свободой.

— Переводи, — мягко произносит он, и бархатный голос змеей скользит по трепещущему телу, вынуждая покрываться испариной.

Здесь слишком холодно и сыро. Слишком страшно.

— Обнажить секреты… выдать себя… раскрыть карты, — шепчу на автомате, затравленно озираюсь вокруг.

Восхитись убранством гостеприимной обители. Прими как неизбежность. Не плачь и не бейся в истерике, ведь никто не услышит воплей и не придет на помощь.

— Правильно, — хвалит фон Вейганд. — Хорошая девочка.

Серые своды темницы давят на плечи, гнут к полу, вынуждают сжаться, нервно сглотнуть и закашляться. Пронизывающая затхлость царит повсюду, пропитывает каждую клеточку, разбивает иллюзии, лишает хрупкой надежды.

Музейные экспонаты, разнообразию которых позавидовала бы святая инквизиция, выстроены вдоль мрачных стен темницы. Безмолвные вершители казни желают окропить ледяные каменные плиты кровью и слезами. Рвутся в бой, хищно осклабившись. Демонстрируя железную пасть, жаждут насыщения.

Стул, полностью покрытый длинными шипами. Гроб или саркофаг, чья верхняя створка разукрашена гигантскими иглами. Дыба и тиски для дробления пальцев. Колодки и цепи, гири самых различных размеров, а так же иные, совершенно непонятные конструкции, о предназначении которых никогда не захочешь узнать. Ожившие иллюстрации из энциклопедии по истории, глава про…

Игра воображения или неприглядная истина, но на остриях мне видится кровь. Эхо мученических стонов раздается в ушах. Жмурюсь и вздрагиваю, когда лязг захлопнувшейся решетки обрывает галлюцинацию.

…глава про Торквемаду.

— Откуда ты знаешь, что я немного понимаю испанский? — мозг спонтанно генерирует интересный вопрос.

Фон Вейганд запирает замок, отрезая последний шанс на спасение, и поворачивается ко мне. На его губах играет довольная усмешка.

— Я знаю все.

Кто бы сомневался.

— Наконец, появилась возможность обсудить наши проблемы, ничего не скрывать и поделиться сокровенным, — последнее слово он произносит с неприкрытой издевкой.

Пофиг на ироничность. Я была бы рада и такой фразе, прозвучи она в более подходящем месте.

Например, «в шикарном отеле, ночной ресторан, вино, сигареты и пьяный дурман…» короче, понятно. А еще лучше на солнечном берегу какого-нибудь океана, чтоб обязательно крутые шезлонги, пинаколада с кручеными трубочками и яркими зонтиками, причем прямо в ананасах, и обязательно туча прислуги, снующей в ожидании дальнейших распоряжений.

Отличная обстановка, дабы поговорить по душам, всяко приятнее темниц и пыточных камер.

— Мне бы это, кхм, — неловко кашлянув, подбираю идеальную отмазку: — В туалет наведаться.

Признаю, тупость. Но один раз ведь сработало? Сработало же?! Правда, не на долго, но хоть как-то.

— И? — невозмутимо интересуется он, изучая меня горящим взглядом, неторопливо приближается, сокращая расстояние между нами.

— Здесь как бы не предусмотрена дамская комната, — нервно пожимаю плечами, стараюсь особо не озираться, дабы вновь не обратиться в дрожащий половой коврик.

Когда твой жених пропадает без вести накануне свадьбы, оставшись неслабо должным местным бандитам, это паршиво.

Когда приходится расплачиваться телом и душой, отдаваясь целиком и полностью тому, кого любишь чересчур сильно, чтобы ненавидеть, несмотря на все его сомнительные заслуги, это очень паршиво.

Когда тебя сгребают в охапку и тащат вниз по винтовой лестнице с нежностью голодного зверя, холод пробирает до костей, а затхлый запах щекочет ноздри, наполняя ощущением безысходности, и ты оказываешься в своем самом страшном кошмаре, становишься главным героем гребаной онлайн трансляции трэшевого ужастика с кровавым финалом. Простите, но это полный п*здец.

— Правда, хочу сходить, — шепчу пересохшими губами.

— Ходи, — следует невозмутимый ответ.

Фон Вейганд срывает мой шелковый халат, медленно проводит пальцами по груди, скрытой лишь тонкой тканью невесомой ночной рубашки. Слишком легкой и короткой, чтобы скрыть желанную плоть, свежее мясо, в которое хищник не прочь вгрызаться зубами.

— Предлагаешь пописать прямо тут?! — не сдерживаю истеричные нотки.

Его ладони касаются талии, осторожно ласкают сквозь материю, а после рывком притягивают ближе, впечатывают в горячее сильное тело, скользят ниже, крепко стискивают мой зад, вынуждая вскрикнуть.

— Маленькая лживая сучка, — его голос обволакивает и лишает воли, заставляет вспыхнуть порочным пламенем и медленно обращаться в пепел. — Ты постоянно лжешь мне. В мелочах и не только. Когда умоляешь прекратить и строишь из себя оскорбленную добродетель. Когда пытаешься избавиться от моего контроля.

— Бред, — выравниваю сбившееся дыхание. — Никому не нравится существовать в клетке, по расписанию и с кучей ограничений.

Фон Вейганд резко разворачивает меня спиной к себе, прижимается сзади, дает прочувствовать нарастающее возбуждение, и слегка отстраняется, приподнимает мою рубашку выше.

— Правда в том, что ты шлюха, — его пальцы проникают глубоко и бесстыдно, срывают приглушенные стоны с моих губ. — Течешь от любого прикосновения.

— Не любого, — судорожно выдыхаю: — Твоего!..

Он вздрагивает, потому как мои руки нагло завладевают пряжкой ремня, пытаются расстегнуть, намереваются своевольно выпустить похоть из клетки. Действую автоматически, не отдаю отчета.

— Все будет так, как я хочу. Забыла? — произносит хрипло, грубо отталкивает меня в сторону: — Мы начнем с беседы. Влюбленные пары должны обсуждать свои проблемы.

— Значит, мы пара? — глупо хихикнув, крадусь назад.

Скучно сожрать мышь сразу. Ей дают возможность побегать, оттянуть срок исполнения приговора, погреться в одиноких лучах надежды.

— Конечно. Я давал повод усомниться? — изумленно изогнутая бровь, искры веселья в темных глазах.

Дурацкие отмазки не помогают. Соблазнительница из меня хреновая. Остается делать то, что умею лучше всего, — нести полнейшую чушь.

— Трудно сказать, иногда озадачиваешь сюрпризами, чего уж греха таить, — расплываюсь в сладкой улыбке, продолжаю отступать, и выдаю гениальную фразу: — Понимаешь, успешные отношения нельзя построить, не разбив пары яиц.

Не самое лучшее сравнение. Скажем честно, идиотское сравнение, особенно для человека с филологическим образованием.

— Эм, то есть омлет не приготовить… в общем, тут как с омлетом, — лихорадочно пытаюсь исправиться, но виртуозно делаю ситуацию хуже. — Надо разбивать периодически яйца, и это сейчас не пропаганда насилия. Нет, не подумай, ничего не нужно… бить. Чисто фигуральное выражение.

Продолжаю пятиться назад, затыкаюсь, но благоразумие отпускает быстро.

— Ладно, твоя жена практически не подпортила праздник, даже изнасилование под возбудителями не критично. Если привыкнуть, то в зад почти не больно. Подумаешь, недельку пострадать, потом как новенькая, считай, девственность возвращается обратно и снова на амбразуру, хм, но сейчас…

— Сейчас? — уточняет фон Вейганд, подступая ближе.

— Перегибаешь палку, есть такое замечательное русское выражение… бл*ть! — последнее восклицаю совершенно непроизвольно.

А что еще можно воскликнуть в полумраке сырого подвала, наткнувшись спиной на неведомую хрень? Приняв к сведению факт наличия богатой коллекции пыточных агрегатов и гипотетическую вероятность познакомиться поближе с одним из местных арестантов, которого нерадивые слуги забыли прибрать. По умолчанию не ожидаешь ничего хорошего, а нервы на пределе.

— Тише, — фон Вейганд привлекает меня к себе, успокаивающе обводит плечи горячими ладонями, мягко целует в макушку. — Не надо беспокоиться.

Наоборот, самое время бить тревогу. Обманчиво нежный голос, трепетные прикосновения, будто сладкий пряник. С этого начинает каждый уважающий себя маньяк, прежде чем пустить в дело ножи с кнутами.

— Ты выбрала именно то, что я хотел, — он с шумом вдыхает аромат моих волос.

Ритм сердца утопает в шальном водовороте эмоций, судорожно пытаюсь вырваться из жестоких объятий. Но разве есть шанс?

— Смотри, — фон Вейганд разворачивает меня лицом к опасности, заставляет нырнуть в бездну.

Его язык дарит изысканную ласку накануне жестокой расправы, скользит по шее, ниже и ниже, желая отведать на вкус обезумевший пульс. Жизнь жертвы, заключенную в неровно бьющейся голубой жилке.

— Нет, — жар опаляет щеки, болезненно щиплет глаза. — Пожалуйста.

Тонкая ткань разорвана безжалостным рывком, воздушным облаком опадает к моим ногам, открывает ненасытному взору хищника.

— Да, — уверенно говорит он, подталкивает вперед.

Не верю, не желаю и не готова поверить.

Наверное, лучший аттракцион в парке оригинальных развлечений. Наиболее безопасный, но чертовски пугающий. Не шипами, не иголками, а чувством беспомощности, полным подчинением и необходимостью довериться. Ничего нового, и все же абсолютно иначе. Очередная пытка, наказание для глупца, посмевшего разрушать стену.

— П-прошу, — сбивчиво, еле слышно.

Передо мной возвышается крест, Х-образный, обитый черной кожей, идеально подходящий к моему росту, будто исполнен на заказ. Стальные цепи мерцают в полумраке, тянуться, готовые оплести жертву, полностью обездвижить, вверяя безжалостному палачу. Две пары наручников, сверху и снизу, обозначают неотвратимость. Персональную неизбежность того, что грядет.

Господи, пожалуйста.

Хочется упасть и молить о пощаде. Унижаться, как угодно, только не так, не здесь, не теперь, не на этом ужасающем кресте.

— Тебе понравится страдать для меня, — хрипло, с затаенной жаждой.

Кричать попросту не способна. Губы приоткрыты в немом вопле, соленые тропы проложены по разгоряченным щекам. Обнаженный живот плотно прижат к прохладной поверхности.

— Расставь ноги, — раздается приказ. — Шире.

Ледяные оковы пленяют щиколотки, а языки пламени лижут икры, огонь поднимается выше, задерживается на впадинах под коленями и вспыхивает с новой силой, изучает бедра. Прикосновения фон Вейганда ощущаются глубоко внутри, под кожей, и когда он сжимает мою грудь, кажется, проникает до сердца, управляет живительным ритмом. Властные пальцы впиваются жестко, держат цепко, не позволяют вырваться из липкой паутины страха.

Потерянная в лабиринтах ночи, отдаюсь на растерзание. Добровольно подписываю согласие на эвтаназию.

Но…

Этого ты хотела.

Страшилась и жаждала. Неосознанно, интуитивно, изначально мечтая о подвале, начищенных до блеска сапогах и еврейской девушке в цепях.

— Больше нечего сказать? — насмешливо интересуется он, разводит мои руки в стороны, защелкивает железо на запястьях. — Кроме жалких всхлипываний и «нет, не надо»?

Нежно собирает спутанные волосы в хвост, бережно укладывает на бок, оголяя натянутую струной спину. Обходит крест, останавливается напротив, ухмыляется при виде моих слез, упивается превосходством.

И плотину прорывает, застываю между злобой и ужасом, в состоянии близком к пограничному:

— Доволен? Рад? Возбуждаешься? Что ты будешь делать дальше?! Выпорешь меня плетью, изнасилуешь прямо на этом кресте… или попробуешь другие игрушки? Изобьешь или начнешь пытать? — срываюсь на истерику, не могу сдержаться, не управляю словесным потоком, неудержимо несусь в зияющую пропасть. — Думаешь, это поможет, спасет тебя от признания очевидного, от того, что есть вещи, которые ты не можешь контролировать, что есть люди, которых не сломать… потому что, ломая меня, ты себя ломаешь… себя наказываешь!

Не останавливаюсь, даже когда усмешка приобретает недобрый оттенок, становится похожей на звериный оскал, и черные глаза наполняет арктический холод.

— Извращенные игры… твои гребаные игры… достали. Понимаешь?! Я не буду играть, надоело… Почему нужно обязательно тащить в долбаную камеру пыток? Это последствия детской травмы или врожденное психическое увечье? И я не боюсь, я знаю, что ты ничего мне не сделаешь… по-настоящему плохого… черт, ладно! Боюсь! Как можно не бояться, если ты ведешь себя как… вот как сейчас, — задыхаюсь, беру непродолжительную паузу и довожу безумие до логического конца: — Знаешь, чем привлекает Гай? Он нормальный! Обычный, простой и понятный. К нему не надо искать подход и нет такого, как с бомбой — перережь неправильный провод и разнесет нах… не важно. Просто, зачем делаешь это? Я же… я ведь люблю тебя… только тебя!

Фон Вейганд проводит большим пальцем по моим дрожащим губам.

И запал тухнет. Включается мозг, становится ясно, что наружу прорвалась суицидальная речь.

Неужели я посмела?

Его рука перемещается на горло, сдавливает ровно настолько, чтобы продемонстрировать силу и власть, заставить поежиться, однако не причиняет боли.

— Твои ответы я приму позже, когда буду полностью уверен в их искренности. Поверь, ты не сумеешь солгать. Мы действительно откровенны и выкладываем карты на стол, — медленно произносит он, выделяя каждое слово. — Я никогда не ломал тебя и не намерен ломать в обозримом будущем. Да, я могу и контролирую все, во всяком случае, касательно твоей персоны. Это не игры, а реальность. Относительно моего психического здоровья никаких серьезных травм не припоминаю. Мне нравится побеждать. Разделяй и властвуй.

Он наклоняется, касается губами моих приоткрытых губ, не целует, впитывает прерывистое дыхание.

— Когда мы встретились в первый раз на том запущенном заводе, и я сжал твою ладонь, помнишь? — хрипло шепчет в мой рот. — Очень захотелось увидеть тебя здесь, голой, окровавленной, на коленях. Заставить кричать и рыдать. Захотелось распечатать аппетитную задницу. Насиловать и разрывать. Но вот проблема — столько раз сдерживаться, откладывать десерт… зачем?

— Зачем? — сдавленно выдыхаю.

Фон Вейганд ничего не говорит, уничтожает остатки дрогнувшей реальности неистовым поцелуем, буквально вгрызается в мой рот. Жадно, ненасытно, алчно. Словно выжигает клеймо. А потом зубы хищника сжимают нижнюю губу, неожиданно и безжалостно, резко и до крови, заставляя взвыть и дернуться, забиться в стальных путах. В цепях, которые держат крепче железа. И боль обжигает нещадно, заставляет извиваться, наполняет глаза новой порцией слез, обдает кипятком.

— Дело не в сексе. Это глубже. Не отпускает, — он прерывает пытку, целомудренно касается моей щеки, оставляет алый бутон на память.

Плачу беззвучно, задыхаюсь, не в силах сдержать тихую истерику.

— Отказываюсь признать возвышенное чувство, ненавижу себя за слабость, мучаюсь, трусливо отрицая очевидное, или, может быть, ревную, поверил в измену и очень огорчился, что ты не оправдала ожиданий.

Фон Вейганд делает несколько шагов, снова оказывается сзади.

— Нет, — саркастический смешок. — Ничего этого нет.

Крупные ладони ложатся на грудь, грубо стискивают, вырывая из моего горла очередной всхлип. Пальцы пробираются между черной кожей креста и моей, контрастно белоснежной. Невыносимо долго исследуют живот, а после проникают туда, где вопреки законам здравого смысла, удивительно мокро и поразительно горячо.

— Но если когда-нибудь, хоть один раз, хоть кому-то позволишь просто коснуться себя, вот так…

Сводящее с ума движение. Мой грешный стон сливается с его издевательским смехом.

— Запру в подвале навсегда, буду на цепи держать, никогда не выпущу, — елейным тоном сообщает фон Вейганд.

Сладостные маневры ускоряются, активируют нужные точки. Заставляют извиваться, выгибаться и вырываться из цепей, стирая запястья в кровь.

— Впервые не знаю, как далеко способен зайти. Догадываешься, что означает желание такого человека? Загнать в угол. Никогда не отпускать. Ни на миг. Унижать и возвышать. Могу разрушить всю твою жизнь, отобрать близких людей, по одному забрать каждого. Простого звонка достаточно. Единственного слова. Ты будешь в ногах валяться, вымаливать пощаду. Могу в животное тебя превратить.

Унижает, когда мы остаемся наедине, вдали от посторонних глаз, даже если заставит вылизывать свои сапоги, никто не узнает. А возвышает перед всеми, заставляет уважать и не терпит возражений, вывел в свет и зажег новую звезду в бестиарии высшего общества.

— Ты пахнешь моей, — шепчет фон Вейганд и трется бородой о напрягшуюся шею, его пальцы не прекращают атаку. — Meine Kleine (Моя маленькая), я забрал тебя всю.

В огненный шар возбуждения вплетаются нити ледяного ужаса. Дрожь первобытного страха почти неотличима от сладостных импульсов надвигающегося оргазма. Не хочу испытывать наслаждение, проклинаю свою слабость, но прекрасно сознаю, что не выживу без этих умелых пальцев. Без него больше не существую.

— Ты пробудила чувства не в том мужчине, — он слизывает свежие капли крови, проступившие на моих губах, заставляет поморщиться от болезненных вспышек. — Мне тебя всегда мало.

Горько-сладкое наслаждение. Боль подстегивает чувства, подталкивает к порочной капитуляции, ослепительному взрыву. Обмякаю в железных объятьях, в стальных оковах. Глотаю металл, закрываю глаза, погружаюсь в ночь и отдаюсь безумию. Острой смеси боли и наслаждения, где цветность обозначена гремучей смесью ядовитых оттенков.

— Это голод.

Фон Вейганд отстраняется.

— Неутолимый.

И я понимаю — мы в самом начале. Мой любимый мучитель никуда не торопится. Ему незачем спешить.