Глава 25.1

Я тебя не люблю.

По ночам изучаю пустое поле наших сражений. Челюсти сводит от первого личного поражения. Когда лед градом под кожу течет. Выламывает суставы да кости. И холод железа жадно врезается внутрь.

Мой путь до жуткого прост.

Пора бы уже смириться.

Одиноко теперь в постели.

Утробный рык зверя.

Не бьется о ребра ударом грома. Не забивается в грудь осиновым колом. Не срывается камнем на дно скалистой пропасти.

Я тебя не зову.

Имя твое.

Во тьме.

Погребено.

Похоронено.

Предано земле.

Не отдается эхом в голове. Не отбивается в до одури сбитом пульсе. Не опаляет огненным клеймом каждую клетку плоти.

Я тебя не помню.

Вырываю страницу. Без сожаления. Вырезаю. Пусть и по-живому. Выжигаю. Чтоб лучше запомнилось. Избавляюсь от искушения.

Чеканят четко часы.

Вычеркиваю тебя.

Начисто.

Давно за чертой.

Даже ближе.

К черту.

Я тебя не знаю.

Образ твой не отражается во всех без исключения случайных встречных. Голос твой не обвивается вокруг горла жесткой прочной петлей. Запах родной не будоражит в клочья разодранный разум.

Я тебя не ищу.

Отворяю очередную дверь. Двигаюсь дальше. Вперед. К новым свершениям. Взираю в упор на горизонт.

Я не жду твоего возвращения.

Есть другие развлечения. Первая любовь — не значит последняя. Обойдемся без пафосных клише. Если начинаешь исповедь, надо оставаться честным. Хотя даже сырая земля горит и разверзается под ногами.

Забываю.

Чаще.

Еще.

Прощай.

Прости.

Я не пью тебя мелкими глотками. Крупными тоже не употребляю. Не смакую, как самый изысканный на свете деликатес. Не растягиваю пытку до бесконечности. Не отдаюсь на волю гремучего соблазна.

Ты не мой алкоголь.

Не яд.

Не отрава.

Вот правда.

Я не пускаю тебя по венам. Не втираю в обожженные желанием десны. Не вдыхаю, насквозь пропитываясь безумным блаженством на грани.

Я не твое покорное животное.

Я не страдаю от ломки.

Прошлое в прошлом.

Точка.

Пойми.

Ты не мой наркотик.

Больше не найти твоих отпечатков внутри. Разломана печать, выдрана с мясом. Старые раны сокрыты под грубыми рубцами.

Я тобой не живу.

Не дышу.

Я по тебе не курю.

Не тоскую.

Ничуть.

Не скучаю.

Ни капли.

Не голодаю.

Бешено.

Не загибаюсь.

От жажды.

Не погибаю.

Внутри.

Не подыхаю.

Раз за разом.

Ведь это не я пыль под твоими ногами.

Скажи мне, почему так старательно взываю к Богу днем, но когда ночь обрушивается на плечи, приходит только Дьявол?

Чернота пожирает душу.

Истина рвется наружу.

Порви.

Порежь.

Сотри.

Уничтожь.

Убей гребаную суку.

Вот чего жаждет зверь.

Сорвать всю твою долбаную одежду. Завалить, подмять под себя, вонзить клыки и когти поглубже. Добраться до нутра, вспороть, пронизать похотью. Задрать до смерти. Залить мир вокруг горячим свежим алым.

А я?

Я тебя не ищу.

Не ступаю по опасной дороге. Не плутаю по тропам адского лабиринта. Не ныряю в безбрежную бездну.

Я тебя не помню.

Не просыпаюсь в ледяном поту от собственного дикого крика. Не изгоняю тьму силой крестного знамения. Не умоляю небо об искуплении.

Я тебя не зову.

Не обдираю кулаки в кровь. Не калечу плоть, пьянея от чужой боли. Не вламываюсь в объятья преисподней.

Тебя нет. Нигде. В ярких отражениях витрин. В острых осколках памяти. В каждом всполохе мироздания.

Злая ирония.

Вчера один старик впервые похвалил меня, мол, я всегда поступаю верно, движусь по трупам к мечте и отказываюсь проиграть даже заведомо провальную партию. Действую напролом. Без сожаления.

А потом прозвучал выстрел.

Мой мальчик.

Зачем тебе царство?

Если не к чьим его бросить ногам.

Ха.

Точно.

Отвечаю смехом Сатане.

По привычке.

Мое сердце.

Мертво.

Нож.

В груди.

Вот ты кто.

И сегодня стою перед тобой, просто чтобы повторить это вновь. В сотый, в тысячный раз. Чтобы наконец уже поверить.

Я тебя.

У самой судьбы.

Не выкраду.

Не выбью.

Не выгрызу.

Никогда.

Я тебя.

Не.

Люблю.

Взгляд твой.

Не властен надо мной. Ребра не дробит. Не вытягивает жилы. Кожу не сдирает живьем. Не добирается иглой до самого мозга.

Запах.

Не дурманит. Не отравляет. Манящий. Пьянящий. Таких вокруг миллионы. Миллиарды. И совсем не тянет тебя сожрать.

Бог мой.

Дьявол.

Как безумно.

Как сильно.

Как жадно.

Я тебя.

Не. Хочу.

Не. Желаю.

Не. Жажду.

Вот поэтому зачеркиваю каждое чертовое «не». Уничтожаю гребаные «нет». Проклятые «никогда» едва ли меня остановят. Разрушу все до одной дурацкие отговорки. Преграды сожгу и развею по ветру.

Я тебя не люблю.

Просто преклоняю колени.

Я бы мог назвать тебя.

Моя королева.

Но ты.

Куда.

Глубже.

Разряд тока.

Кинжала удар.

Du bist mein Herzblut.

Ты кровь моего сердца.

***

Один крутой парень сказал: «Найди то, что любишь. И позволь этому убить тебя». Отличный план. Верно?

Голые белые стены. Потолок будто соткан из снега. Ослепительный. Белый. И даже пол под ногами начищен до блеска. Сверкает гладкая поверхность. Идеальная чистота. До абсурда. Хирургическая стерильность. Абсолютная безупречность.

Почему так? Тут. Теперь. Из всех мест на свете. Именно здесь.

Оглушенная. Ослепленная. Обесточенная. Напрочь. Навечно. Беззащитная. Беспомощная. Безвольная. Обнаженная. Голая. Совсем. До мяса. До костей.

Знаете, на белом фоне красный выглядит гораздо контрастнее. Эффектнее. Ярче. Впивается в разум. Вгрызается.

Эта мысль не дает мне покоя.

Помню. До мелочей.

Кристаллы снега жгут губы диким холодом. Лед. Гранит. Моя. Кровь. Могила. Чужая. А после хруст ребер. Что-то ломается внутри. Сгорает в утробе.

Вера. Надежда. Любовь. Все эти блядские чувства. Непрошеные. Незваные. Не поддающиеся никакой логике. От и до пагубные.

Я обнимаю себя руками. Пробую отгородиться от реальности. Пробую унять фантомную боль в груди. Пробую не реагировать, не отзываться на глубинные рефлексы. Только бы выстоять, удержаться на краю.

Господи. Боже мой.

Спаси. Сохрани.

Без тебя не выдержу. Рухну. Сдамся. Паду. Камнем вниз. Прямо в пропасть. С грохотом сорвусь. На части расколюсь. В пепел обращусь.

Без тебя?..

Хватит.

Я вжимаюсь спиной в прохладную стену. Почти стекаю на пол. Почти, но не совсем. Еще не готова сдаться. Сражаюсь отчаянно.

Безумная. Одержимая. Чокнутая. Повернутая. Навечно проклятая. Зацикленная. На нем. Обреченная. Заключенная. В нем. Двинутая. По всем фронтам. Заточенная. Под него. До последнего вздоха. Окончательно и бесповоротно.

Я не слышу собственного дыхания. И его не слышу, не различаю. А может, мы и вовсе не дышим. Может, мы уже погибли. Закончили дни в другом мире. Может быть, мы теперь в иной реальности. Лучшие. Худшие. Иные. Версии. Табуированы в современности.

Ходят слухи, значение воздуха понимаешь, когда нечем дышать. Нет. Неправда все это. Значение воздуха понимаешь, когда вообще не дышал. Секунда идет за сутки. Час как месяц. Порою даже как год. А день в пересчете столетье. Тысяча лет. Сотни тысяч. И больше. Миллион. Миллиард. Я без тебя провела не два месяца, а несколько жизней нашей огромной Вселенной.

Без тебя?..

Стоп. Черт. Просто без воздуха. Без кислорода. А потом как рвануло внутрь. По легким, по венам, по жилам. На разрыв аорты. На взрыв артерии.

Вот же как получается. Забавно. Иронично. Издевательски. Тот, кто душит. Низвергает. Уничтожает. Рушит. Тот и есть единственная причина, по которой я до сих пор жива.

Старуха. И вечная девочка. Теряется возраст. И грани размыты. Нет контуров.

Твоя. Твоя. Твоя.

Отнять разум. Плоть. Кровь. Кожу. Кости. Бессмертную душу. Мечты. Фантазии. Да хоть все подчистую вырезать.

Что останется — тоже твое.

Болезнь. Одержимость. Мания.

Вряд ли. Всего лишь любовь.

— Поздравляю, — хриплый голос фон Вейганда до сих пор рокотом грохочет в ушах, сковывает мое заледеневшее дрожащее тело в раскаленных железных цепях.

С чем же он меня поздравляет?

С тем, что жуткий ночной кошмар воплощается в реальность. С новым раундом занятных развлечений в подземелье. С очередной чередой экзекуций в пыточной камере.

С днем смерти?

Пожалуй, не стоит уточнять. Сохраним интригу. Поддержим ауру загадочности. В конце концов, совсем необязательно разбирать грядущее на атомы и докапываться до истины. Некоторые детали лучше оставить за кадром.

Надо придумать другую реплику. Более безопасную. Одухотворенную и ненавязчивую. На отвлеченную тему. Например, о музыке.

«А ты когда-нибудь трахался на рояле?»

Хорошо, что я молчу. Фонтанирую гениальными идеями исключительно в мыслях. Так. Ладно. Это не я извращенка. Это фраза из анекдота. Цитата. Там еще один отличный вариант есть.

«А ты когда-нибудь садился на ежа голой жопой?»

Нормальный способ поддержать диалог. По-моему. Теперь вы понимаете, почему у меня нет друзей.

Хм, уговорили. Оставим сексуальный подтекст. Обнаженные филейные части также не нужно упоминать. Не будем искушать Дьявола столь соблазнительными подсказками. Ведь мое самое чувствительное место и без того не ощущает себя в безопасности.

Сейчас как посадят кое-кого. Целая стая ежей раем покажется.

Судорожно сглатываю. Продолжаю лихорадочно рассуждать.

Наверное, надо пойти напрямик. Нечего юлить. Спрошу без обиняков. Как на духу главные вопросы озвучу. Припечатаю гада к стенке.

— Ты злишься? — выдаю чуть слышно. — Или просто немного расстроен?

Фон Вейганд проходит вперед. Не глядя, отталкивает стол, преграждающий ему дорогу, в сторону. Действует настолько резко и жестко, что предмет мебели врезается в стену, с грохотом разлетается на части. В щепки. Вдребезги. Совсем как моя любовь. Прежде.

Кажется, он таки расстроен. Слегка. Самую малость.

Сурово сдвинутые брови. Горящие глаза, в которых неумолимо плавится арктический лед. Полные губы, сжатые в одну четкую линию. Напрягшиеся до нервной пульсации желваки. Выражение лица как у хладнокровного убийцы.

Хотя это его привычный режим. Спокойное состояние. Равнодушное. Флегматичное. Еще рано переживать.

Фон Вейганд приближается ко мне вплотную. Неотвратимо. Неизбежно. Накрывает мрачной тенью. Нависает несокрушимой скалой.

Он поднимает руку, заносит над моей головой, будто для удара. Властный, порывистый жест. Угроза, ощутимая кожей. Осязаемая. Продирающая до нутра.

Невольно вздрагиваю. Очень стараюсь слиться в единое целое со стеной позади. Мигом вжимаюсь в гладкую поверхность, буквально врастаю туда.

Сейчас это произойдет. Сейчас он убьет меня. Точнее, сперва ударит, врежет наотмашь, а потом…

Но фон Вейганд просто проводит ладонью по воздуху. Прямо перед моим лицом. Точно ласкает. Жутко. Пугающе. Странно. Как тогда. В гребаном подвале. Накануне казни.

Супер. Теперь самое время упасть в обморок. Давай, рухни камнем вниз.

— Твоя взяла, — говорит мой палач.

И опускается на колени. Склоняет голову. Трется щекой о мой голый живот, накрывает бедра крупными ладонями.

Что происходит?

Хитрый план. Трюк. Очередная изощренная издевка. Подкат с подставой. Новый виток безжалостной и беспощадной игры.

Я не понимаю. Не верю. Не покупаюсь.

Как?!

Потираю взмокшие виски, отчаянно пробую разогнать кровь, что в жилах застыла вековечным льдом. Смотрю на свои ладони, словно вижу впервые. Изучаю змеей вьющийся шрам.

Неужели это фон Вейганд хотел показать?

Теперь. Тогда. Всегда.

Я сумею остановиться. Чую грань. Я замру за чертой. Только верь. Откройся и покорись, подчинись моей темной воле. До последнего вздоха. До капли крови.

Тайный знак. Метка. Судьба.

У нас одинаковый шрам. Путь один. Сквозь пекло к небесам. И обратно. По порочному кругу. Опять и опять. Связь нельзя разорвать.

Кем бы не были. Где бы не жили. Нас будет тянуть. Тело в тело. Плоть в плоть. Неудержимо. Не красной нитью. Ножом. Друг в друга.

Столько боли. И слез. Ран. Внутри и снаружи. Шепот сбитого пульса становится глуше и глуше.

Кружим в танце. На жизнь и на смерть. Враждуем. И дружим. Выгрызаем надежду посреди зимней стужи.

Мы не тлеем. Гибнем. Горим. Не каждый поймет. Одобрит. Оценит. Почему столь сильно влечет погребальный костер.

Нет конца. Нет точки. За каждым обрывом таится начало.

Свет и тьма. Просто слова.

А чувства выше. Всегда.

— Я не… — осекаюсь.

Не знаю, что сказать. Правда. Без шуток. Не каждый день мужчины опускаются передо мной на колени. Особенно «фон Вейганды».

Первый раз такое, если честно.

Ноги слабеют. Подрагивают. Подгибаются непроизвольно. Сами собой. Чисто по мановению рефлекса.

Я хочу скользнуть вниз. К нему. Там мое место. Рядом с хозяином. С моим жестоким господином.

Но он не позволяет. Предугадывает движение. Пресекает. Сдавливает бедра пальцами, не дает принять привычное положение. Запрещает падать ниц.

— Я… — всхлипываю. — Я тебя ненавижу.

— Сильно? — спрашивает, чуть отстраняясь, заключает мой затравленный взгляд в горящий капкан своего взгляда.

— Бешено, — судорожно выдыхаю. — До безумия.

— Я тебя тоже, — криво ухмыляется и снова прислоняется ко мне, трется щекой о живот, о бедра, царапает нежную кожу щетиной, хрипло прибавляет: — До одури.

Он у моих ног.

Он.

Александр фон Вейганд.

Когда я проснусь? Очнусь. Сброшу путы сладких иллюзий. Когда вернусь в настоящую реальность? В боль. В кровь. В холод. В затхлый подвал.

Моргаю. Часто-часто. Лихорадочно мотаю головой.

Ничего не изменяется. Ни единого фрагмента.

Сколько я мечтала об этом моменте?

Гордый ублюдок передо мной на коленях. Склоняет свою упрямую бритую башку. Дарует неограниченную власть. Признает поражение. Вручает бразды правления.

Проклятье. Раз все и правда так. Откуда горечь?

— Пойдем, — говорит он, поднимается, снимает свой темный пиджак и набрасывает на мои дрожащие плечи, запахивает плотнее, скрывает наготу.

— Куда? — едва шевелю губами.

— Туда, где сбываются мечты, — раздается обезоруживающий ответ.

Фон Вейганд подхватывает меня на руки, не дожидаясь реакции. Легко и быстро, без долгих церемоний. Ощущение, будто горло вмиг перехватывает ледяной обруч. Сталь пленяет трепещущее тело холодными кольцами. Даже сердце не бьется.

Бог. Дьявол. Нет. Этот мужчина владеет мною. Всегда. Везде. Безраздельно.

Я живу. Лишь в его руках. Я дышу им. До скончания веков. И дальше. В бездну. В пропасть. В разлом на границе нашего мира.

***

Я начинаю что-то подозревать, когда мы пересаживаемся в карету. В такую здоровенную позолоченную карету с гигантскими сверкающими колесами, ангелочками на крыше, резными вензелями и различными замысловатыми цветочками, выполненную в стиле лучших традиций зажравшихся средневековых аристократов. В самую настоящую и реальную карету, которую я когда-либо встречала.

Конечно, дорога от аэропорта до центра города в одном лишь пиджаке заранее задавала грядущему вечеру весьма нескучный тон. Однако заднее сиденье заурядного «Бугатти» никоим образом не идет в сравнение с натуральным предметом роскоши, изысканным и воздушным, невесомым облаком, парящим над кромкой земли.

Чего греха таить? Фон Вейганд полон сюрпризов. Сегодня ты любовница романтичного шефа-монтажника, а завтра шлюха жестокого барона-садиста. Разгон между образами происходит за пару секунд. Наслаждайтесь, не переключайте канал.

— А? — выдаю не слишком осмысленное замечание.

Ну, что поделать. Мои предки жили в землянке. Регулярно отдаю дань своим корням, не стоит забывать древние семейные традиции.

— Там закрытая пешеходная зона, — невозмутимо поясняет фон Вейганд. — Исторический квартал. Другой транспорт строго запрещен.

Если честно, не припоминаю здесь ничего подобного. Хотя пофиг. Не важно.

— Эм, — балую многообразием эмоциональных оттенков.

Взираю на лошадей, приоткрыв рот. Красивые и грациозные создания. Благородные. В отличие от некоторых. Еще и принаряжены в попоны.

— Ох! — выдыхаю пораженно, заметив элегантного кучера.

Наверное, пора создавать персональный словарь.

— Прошу, — говорит фон Вейганд и осторожно усаживает меня внутрь, располагает посреди стенок, обитых кроваво-красным бархатом. — Я рад, что тебе понравилось.

Хорошо, когда твой парень полиглот. Не нужно искать переводчика. Всегда сам все поймет с полуслова. Удобно в хозяйстве. И вообще.

Звонкий цокот копыт по мостовой. Мерное покачивание экипажа. Пусть даже мы катимся прямиком в адское пекло, ощущается это довольно приятно.

Высовываюсь в окно, изучаю окрестности. На улице ни единой души. Пустота. Царство ночи. И вроде закономерно, время позднее, но обычно тут люди бродят и за полночь.

— Знаешь, события развиваются слишком быстро, — откидываюсь назад, устремляю суровый взор на своего извечного мучителя.

Хранит молчание. Выжидает.

— Я тебя еще не простила, — заявляю строго.

Выразительно выгибает брови.

— Сперва ты должен годами вымаливать прощение, ползая по раскаленным углям и битому стеклу. Попеременно. А я понаблюдаю и решу, стоит ли изменить гнев на милость, — вхожу во вкус. — Я стану сильной и независимой. Научусь себя ценить. Я обещала читателям.

— Читателям? — уточняет вкрадчиво.

Черт, спалилась.

— Ну, воображаемым ценителям моих неординарных мыслеизвержений, — расплываюсь в своей излюбленной улыбке сладкой идиотки. — Не думаешь же ты, что я описываю наши безумные отношения в книге, а потом выкладываю этот поток сознания в сеть? Кто бы в здравом уме стал рассказывать, как его насиловали вдоль и поперек, втаптывали в грязь, истязали и унижали, низвергали до состояния пыли? А кто бы стал такое читать?

— Надеюсь, никто, — криво усмехается фон Вейганд. — Иначе пришлось бы устранить каждого свидетеля.

— Ха, — нервный смешок. — Шутишь?

— Я должен поддерживать имидж… маньяка-затейника.

Вот ведь заявка.

Об него обжечься можно. Жаркая ухмылка психопата. Стылый лед в черных глазах. То пламя, то холод. И табуны мурашек в подарок.

Напомните, зачем я пыталась скрыться от этого шикарного мужчины?

— Не придавай значения моим дурацким словам, — истерически посмеиваюсь. — Я чокнутая. Больная на всю голову. Другая бы уже убегала прочь. А я все чуда жду. Перерождения. И видимо, даже подыхая от твоих рук, уперто продолжу в лучшее верить. Идиотка.

Да. Точно. Вечно забываю, он чуть меня не убил.

Но прошлое принято оставлять в прошлом.

Предлагаю начать с чистого листа.

Карета паркуется. Аккуратно. Плавно. Без свиста тормозов. Лишь копыта мягко ударяются о мощеную брусчаткой дорогу.

Толкаю дверцу, выскальзываю на свободу. Жадно ловлю ртом прохладный воздух. Очень пытаюсь остыть изнутри. Очнуться. Побороть утробный ужас.

Фон Вейганд здесь. Рядом. На расстоянии выстрела. Даже ближе. На расстоянии удара. И пусть на коленях, все равно выше. Выламывает границы. Сжимает в железных тисках.

Он мой хозяин.

Я… его. До нутра. С потрохами.

А вы когда-нибудь врастали в другого человека? Кровью и плотью. Мясом. Костями. До корней. И глубже. Безнадежно.

Ступаю на землю босыми ступнями. Совершаю шаг за шагом. Оглядываюсь по сторонам, вглядываюсь во мрак.

Скажите. Вы когда-нибудь прощали? То, что простить невозможно. Нереально. Прощали, предавая себя. Свой собственный хребет ломая. Бросаясь в объятья безумия.

Вздрагиваю и оборачиваюсь на звук.

Шорох крыльев. Откуда?

С трудом различаю контуры окружающих зданий. Освещение нынешней ночью выдается уж слишком скудным. Ничего не выходит разобрать.

А звук становится все отчетливее. Неумолимо приближается вплотную. Стремительно нарастает.

Задираю голову. Тону во тьме.

И тут меня ослепляет. Резко. Без предупреждения. Целые снопы и столпы ярких неоновых всполохов рассекают темное небо. Раздирают на части сочными красками. Дерзко. Как по команде.

В честь чего салют?

Не успеваю додумать мысль до конца. Вообще, ничего не успеваю. Забываю удивляться и поражаться происходящему вокруг.

Вижу их.

Огромных. Белоснежных. Чудовищных. Жадных. Неистовых.

Безжалостных монстров, которые несутся вперед на чудовищной скорости. Разрывают пространство в клочья. Режут ночной воздух мощными взмахами крыльев.

Наше столкновение неизбежно.

Рефлекторно пригибаюсь, плотнее запахиваю пиджак.

Даже закричать не удается. Страх захлестывает с головой, увлекает на самое дно. Цепенею, застываю на месте.

Жуткие создания приземляются прямо на меня. Усаживаются на макушку. На плечи. На спину. Обседают целиком и полностью. Цепляются когтями за ткань. Еще не царапают кожу, не причиняют серьезного вреда. Однако явно таятся, ждут удобного момента.

Им только приказ отдай. Только намекни. Только повод предоставь.

Чудища изголодались по свежей крови.

— А-а-а-а! — исторгаю истошный вопль. — А-а-а-а-а!

— Что-то не так? — абсолютно спокойно интересуется фон Вейганд, будто и правда не осознает весь ужас царящего тут беспредела.

— А-а-а! — продолжаю дико орать, а после, собрав волю в кулак, выдаю уже чуть более внятное требование, переходя на ультразвуковой писк: — Сними их! Сними! Сними!

Щелчок пальцев изгоняет бесов. Вмиг. Отправляет оголодавших демонов обратно в геенну огненную.

Шорох крыльев. Удаляющийся. Все тише и тише.

Несколько секунд, и я опять способна дышать. Осторожно выглядываю из-под ворота пиджака. Оцениваю обстановку.

— Что это за твари? — бормочу надтреснутым голосом.

— Голуби, — невозмутимо поясняет фон Вейганд.

— Голуби? — захлебываюсь эмоциями. — Такие здоровенные? Так много? Да их же прямо стая прилетела. Десяток стай. Сотня. Твою мать. Откуда столько?

— Я думал, ты любишь голубей, — роняет вкрадчиво.

— Тут фильм Хичкока снимают? — закашливаюсь, едва преодолеваю судорожную дрожь, хрипло бросаю: — Гребаные птицы. Это ж чокнуться можно.

Можно. Если ты еще не чокнутый. Пожалуй, в моем клиническом случае переживать бесполезно. Поздно. Все худшее свершилось. Давным-давно. Вот и супер.

Фон Вейганд пользуется дезориентацией. Подхватывает обмякшее тело на руки. Довольно бережно. Заносит в ближайшее здание. Поднимает по полутемной лестнице.

Я отмечаю старинный интерьер. Горящие в канделябрах свечи. Ажурную лепнину.

Мило. Приятно. Симпатично.

Какого черта?!

Мой вечный тюремщик не дает шанса возмутиться. Не позволяет разлепить губы и озвучить хотя бы один вопрос. Впечатления меняются со скоростью света. Не успеваю отрефлексировать. Удобоварить.

Внутрь входит молния. Раз за разом. Ток пробегает по жилам. Сотрясает плоть, пускает электрическую волну в кровь. Обесточивает, рушит опоры.

Фон Вейганд вносит меня в просторную комнату, освещенную лучше тех коридоров и помещений, которые мы благополучно миновали. Аккуратно ставит на пол. На мягкий ковер.

Привычно осматриваюсь.

Пылающих свечей настолько много, что люстры не потребуются. Цветочные гирлянды щедро обвивают стены. Будто из пустоты, льется чарующая мелодия.

Ну просто загляденье.

Прямо по центру располагается стол, где разложены неизвестные документы. Рядом красуются два мужика в деловых костюмах и дама при полном параде.

Обращаю полный недоумения взор на своего хозяина.

Тишина.

Ноль реакции.

Абсолютный игнор.

Дама начинает озвучивать речь. По-немецки. Джентльмены перекладывают листки, раскладывают по папкам.

И почему за два месяца разлуки я так и не удосужилась выучить проклятый язык? Тогда бы понимала, какого дьявола здесь творится.

— Это, — запинаюсь, смотрю на фон Вейганда, после перевожу взгляд на трио, воркующее за столом, опять возвращаюсь к моему любимому маньяку. — Это что вообще?

— Наша свадьба, — следует ровный ответ.

— Что? — практически совершаю тройной кувырок назад, аж на месте подпрыгиваю и бешено выпучиваю глаза. — Что?!

— Что? — спокойно возвращает мне мой же вопрос, пожимает плечами, точно ничего особенного не происходит, услужливо уточняет: — Бракосочетание.

Класс. Круто. Благодарю.

Теперь все предельно ясно.

Исчерпывающее объяснение.

А, блин. Куда там. Нет. Ни хрена. Ни хренашеньки подобного.

Да что он, черт побери, такое несет?

— Слушай, нужно меру знать, пошутили — и хватит, — мои губы растягиваются в нервической улыбке. — Прикол чуток подзатянулся. Прекращай. Завязывай. Правда.

— Пора поставить наши подписи, — говорит фон Вейганд. — Официальная часть церемонии завершена.

Холодно. Четко. Без тени каких-либо эмоций.

Мистер Невозмутимость. Бл*ть. Чего?!

Мне мало всех существующих на свете восклицательных знаков. Мало слов. Мало самых грязных ругательств. Мало всего. Твою ж мать.

Он серьезно?

Ну, да. Серьезно. Серьезнее некуда.

— Я отказываюсь выходить замуж в подобном наряде, — выдаю сквозь зубы. — Даже не мечтай. Сперва подберем платье. Пышное. С кринолинами. Бриллиантами разошьем. Дорого-богато, все дела. Чтоб за километр народ ослепляло.

Еле держусь. Задыхаюсь от ярости. Готова взорваться.

Наверное, стоило выразиться по-другому. Жестко. Прямо. Без долбаной корректности. Приложить как есть.

Я отказываюсь выходить замуж. За тебя. Потому что ты чертов псих и на всю голову больной садист.

Пусть люблю до одури. Пусть берегу в душе и в сердце. Пусть пускаю по венам в тело. Пусть пропитываю отравой каждую клетку. Пусть подыхаю вдали. Пусть загибаюсь от гнетущего одиночества. Пусть. Плевать. Я уже не вернусь. Не ступлю под венец. Не дам связать себя узами проклятого брака.

Комедия закончена. Трагедия тоже. Занавес.

Прощай. Ты в прошлом. Смирись. Не ищи. Не зови. Просто отстань. Отвали. Сгинь. Потеряйся во мраке.

Я слабая. Безнадежная. Неизлечимая. Наркоманка. Но даже при самом печальном раскладе могу уползти.

Нашей свадьбы не будет. Не только сегодня. Никогда.

Я не создам новый том этой гребаной книги.

Точка. Точка. Точка.

Понятно?

— Нет, — заявляю твердо. — Я ничего подписывать не стану. Даже за Дориана выходила в нормальном прикиде. К свадьбе со Стасом лучше готовилась.

Упираю руки в боки, стараюсь выглядеть стойко и угрожающе, призываю на помощь все силы. Всю волю. До капли.

— Придется отменить церемонию, — выдаю уверенно и строго. — Конечно, пиджак у тебя улетный, но за свадебное платье не прокатит.

— Валяй, — поразительно легко соглашается фон Вейганд. — Найду другой наряд. Чтоб нам двоим по вкусу пришелся.

Ох, стоило сразу предугадать такой расклад. Обещал же прежде одеть иначе, в ту ночь, когда принудил к разврату на моей детской кровати. Теперь наверняка заготовил кучу обалденных вариантов.

Но я не сдамся. Ни за что. Не побоюсь. Не уступлю. Ни единого сантиметра назад, ни пяди врагу.

Он еще не знает…

Он…

Фон Вейганд подходит и срывает с меня пиджак. Так, что пуговицы разлетаются в разные стороны, ткань по швам трещит, расползается. Миг — облачение сдернуто и отброшено.

— Т-ты, — осекаюсь. — Т-ты.

Ничего стоящего произнести не способна.

Инстинктивно обнимаю себя руками. Прикрываю стратегически важные места. Действую на автомате. Ледяная дрожь обрушивается на плечи градом. Подгибает колени.

Холодно. Как тогда. В подвале.

Мой поводок удлинен. Ослаблен. Слегка.

А свобода насквозь лживая. Мнимая. Иллюзия.

— Пожалуйста, я…

Он подходит к столу, останавливается напротив тех странных мужчин и не менее странной женщины, берет ручку и расписывается. Отдает резкий приказ на немецком языке. Трио синхронно отворачивается. Покорно сливается с мебелью. Никак не отсвечивает.

— Твоя очередь, — говорит фон Вейганд.

И я понимаю, что отказаться нельзя. Что здесь не спрашивают. Стимулируют. Направляют к верному решению. Нежно. Деликатно. А если начну бунтовать, получу гораздо жестче.

Будет и битое стекло. И раскаленные угли. И еще много чего экзотического.

Полный пакет развлечений. Для меня лично.

— Я, — сглатываю. — Слишком рано.

Дура. Психопатка. Самоубийца.

За родителей не страшно? Он же их в порошок сотрет. Уничтожит в момент. Раскатает по асфальту всю твою семью и даже особого значения этому не придаст. Ты букашка.

Включи мозги. Быстро. Хотя бы попробуй.

Очнись. Окстись. Обыграй зверя.

Подчинись ему. Прими жестокие правила. Притворись покорной рабыней. Не в первый раз. Приноровишься. Потом подумаешь, как выкрутиться. Как удрать.

— Ты сама дала согласие, — ровно произносит фон Вейганд.

— Когда? — спрашиваю пораженно. — В больнице я просто испугалась. Я бы любой бред наплела, лишь бы избежать опасности, лишь бы тебя не разозлить.

— Ты согласилась сегодня вечером, — обезоруживает до жути спокойным тоном. — Когда выбросила документы в мусорный бак. Мой дед подарил новую жизнь, но ты выбрала старую. Оставила ту самую личность, след которой я взял.

— Да, — нервно усмехаюсь. — Нельзя убегать вечно. Проще выяснить все и двинуться дальше. Я хотела, чтобы мы обсудили наше расставание как адекватные люди.

— Хорошо, — и бровью не ведет. — Обязательно все обсудим, однако сначала необходимо подписать документ.

— Алекс, — еле двигаю губами. — Я бросаю тебя. Понимаешь? Не будет у нас никакой свадьбы. Можешь угрожать, можешь шантажировать. Можешь ударить. Можешь взять силой. Но я не буду твоей супругой по доброй воле.

— Мы уже женаты, — говорит он.

И почва окончательно уходит из-под ног.

— В каком смысле? — спрашиваю тихо.

— Я решил все вопросы с документами в тот же день, как доставил тебя в больницу.

— Что значит «решил»?

— Ты моя жена. Четыре месяца и три дня. Официально. По всем биографиям. И как Лора Подольская, и как Лора Бадовская.

— Издеваешься? — не дышу.

Реальность плывет. Покачивается. Взор застилает пелена. Густая, вязкая, тошнотворная. Желудок скручивает в морской узел.

Четыре месяца. Три дня.

Что он несет? Как?

— Нас не могли расписать без… — начинаю фразу и затыкаюсь.

Могли, конечно.

Мое присутствие не требуется. Мое согласие также очень мало значит. Главное — его желание. Воля. Безграничные возможности.

Боже. Отсюда не выбраться. Ловушка захлопнута. До гранитной плиты. До смерти. Ха, дальше. На веки вечные.

— Я думал, ты захочешь красивое торжество, — говорит фон Вейганд. — Поэтому не стал посвящать во все детали сразу.

— Подожди, — растираю заледеневшие ладони, забываю прикрывать наготу, пульс бьет по вискам настолько сильно, что практически не различаю собственный голос. — Выходит, пока меня зашивали во всех местах, ты занимался женитьбой. Организовывал брак с каждой из доступных тебе Лор. Без моего ведома. Без малейшего намека. Верно?

— Да, — коротко и четко, никаких прикрас.

Даже не пытается оправдываться. Незачем. Не ощущает вины, не замечает косяков. В упор не видит проблему. Всегда доволен результатом собственных поступков.

Что тут сказать? Что противопоставить?

Ты не имел права. Ты должен был обсудить все со мной. Так никто не поступает. Это настоящее варварство. Дикость.

Давай. Подразни одержимого зверя своими логичными доводами и аргументами. Позабавь. Повесели. Развлеки трескотней.

Он владеет тобой. Никогда не станет ничего обсуждать. Привык поступать как пожелает. Варвар. Дикарь. Хищник. Его не исправить. Такова животная природа.

Как теперь быть? Как вырваться? Выбраться. Выползти. Разорвать цепь.

Бежать — вот твой единственный выход. Опять. Вечно.

Вряд ли фон Вейганд станет рассматривать вариант цивилизованного расставания. Вряд ли позволить осуществить развод по обоюдному согласию сторон. Вряд ли вообще из подвала выпустит.

Господи. О чем я размышляю? Какая глупость. Он не допустит повторного побега. Учтет каждую деталь. Без шансов. Больше не сбегу.

— Я представляла все по-другому, — выдаю тихо. — Нельзя же так сразу. Нам обоим нужно время. Пожить рядом без обязательств, обговорить новый формат отношений. Взвесить «за» и «против», понять, стоит ли решаться на столь серьезный шаг, как брак.

— Брак ничему не помешает, — заявляет с пугающей невозмутимостью. — После свадьбы можем сколько угодно все обсуждать.

— Обычно люди делают это перед свадьбой, — вымученно улыбаюсь. — Сперва встречаются, ухаживают друг за другом, живут вместе, притираются, долго говорят, а потом заключают официальный союз.

Фон Вейганд подходит ко мне вплотную, снимает цепочку со своей шеи, дергает, разрывая звенья, освобождает из плена серебряное кольцо и надевает на мой безымянный палец.

Размер подходит. Ничего подгонять не надо. Совершенство. Точь-в-точь. Идеально.

Тогда почему так страшно?

По венам течет жидкий лед. По коже струится дичайший озноб. Грудь обдает кипятком. Изнутри. Безжалостно.

Я хочу закричать. Сорвать кольцо. Отбросить подальше. Разодрать железные оковы раз и навсегда. Содрать холодные кандалы. Разбить рабские цепи. Сжечь, обратить в пепел.

Хочу. Хочу. Хочу.

Но даже не двигаюсь. Не дергаюсь. Не шевелюсь. Чуть дышу. Лишь открываю рот, с огромным трудом разлепляю губы и молчу.

— Я должен был сделать это сразу, — хриплый голос пронизывает до костей, пробирает так мощно и сильно, что тысячи раскаленных иголок враз входят под озябшую кожу. — В нашу первую встречу. Надеть кольцо. Забрать тебя навечно.

Взираю на тонкую полоску металла, сковавшую палец. И как ни пытаюсь, не могу увидеть ничего омерзительного или отталкивающего. Не ощущаю брезгливости.

Это память о его погибшей матери. Талисман, который она вручила накануне первого морского рейса. Вещь от самого родного и близкого на свете человека.

Бриллианты можно легко отправить на помойку. Смыть в унитаз без тени сожаления. Швырнуть в первую попавшуюся на дороге урну.

А это… это так просто не снять.

Он носил его на груди. На цепочке. У сердца. Годами. Берег. Чтобы помнить о разнице. О разломе. Между голодным дьявольским зверем и обычными смертными людьми.

— Алекс, — едва выдыхаю. — Я не знаю. Правда. Я не смогу. Я не та женщина, которая тебе нужна. Я же не сумею простить ни тебя, ни себя, если…

— Ты моя, — обрывает фон Вейганд.

Поднимает истерзанный пиджак, набрасывает на трепещущие плечи, плотно запахивает, закрывает обнаженную плоть. Крепко обнимает, обдает жгучим жаром. Окутывает своим сводящим с ума запахом. Отнимает волю к сопротивлению. Подавляет и порабощает.

— Моя женщина, — шепчет на ухо. — Моя жена.

— Алекс, — роняю сдавленно, мотаю головой.

— Моя, — припечатывает, точно могильной плитой.

Заключает в объятья, подхватывает на руки, уносит прочь. По мрачным коридорам, по полутемным помещениям. Прямо на улицу. В черноту. В ночь.

Впрочем, здесь довольно светло.

Праздник продолжается. Никакого намека на траур. Фейерверк идет полным ходом. Не прекращается ни на секунду. Ослепительные искры разлетаются по небу, будто брызги шампанского. Каскады ярчайших огней. Буйство красок.

Зрелище вмиг завораживает.

Мириады всполохов. Словно драгоценные камни взлетают ввысь и прорезают тьму разноцветным, искристым сиянием. Пальба лишь нарастает.

А потом раздается пронзительный звук.

Торжественный. Триумфальный. Праздничный.

Черт раздери. Это же фанфары. Самые настоящие.

Дежавю.

Дивное. Дикое. До дрожи пугающее.

Что-то пробуждается на задворках памяти. Оживает. Скребется. Рвется на свободу, на поверхность. И тут…

Прямо по курсу возникает торт.

Моргаю. Очень стараюсь прогнать навязчивую галлюцинацию. Сегодня было совсем не до еды, поэтому мой разум явно плывет, играет злую шутку.

Проклятье.

Разрази меня гром.

Это действительно торт.

Огромный. Просто гигантский. Размером с одноэтажный дом.

— Нравится? — вкрадчиво спрашивает фон Вейганд.

И опускает меня на землю рядом с десертом.

Закрываю глаза. Потираю веки ладонями. Долго. Тщательно. Напрасно ожидаю, будто мираж исчезнет без следа.

Здоровенный свадебный торт не собирается никуда уходить. Не тает в пространстве. Не развеивается по ветру, словно дым. Упрямо остается на месте. Уничтожает остатки моего самообладания.

Нежный. Белый. Кремовый.

Очень соблазнительный. На вид.

Многоярусный. Обвитый замысловатыми узорами. Украшенный оригинальными элементами декора.

Тут и ангелы. И цветы. И лебеди. Даже озеро есть. Из глазури. А еще перламутровые жемчужины размером аккурат с мою бедовую голову. Короче, целый комплект смелых кондитерских фантазий.

— Ну, только стриптизерши не хватает, — наконец выдаю вердикт. — Точнее — стриптизера. Хотя здесь и полная бригада танцоров поместится без проблем. Можно реальный клуб замутить. Когда развратные ребята начнут выскакивать отсюда в залихватском танце?

— Такого ты не заказывала, — ровно замечает фон Вейганд.

— Как будто остальное…

Замолкаю. Зажимаю рот. Заглушаю крик, рвущийся из нервно вздымающейся груди. Судорожно озираюсь по сторонам. Осознаю суть.

Никаких стриптизеров. На подобное пожелание дури не хватило.

Но остальное. Все! Все до мелочей. До малейших деталей. Я и правда прежде озвучивала в качестве заказа.

Карета. Голуби. Фанфары. Фейерверк. Долбаный торт размером с одноэтажный дом.

Вот. Получите. Распишитесь. Глотайте. Не подавитесь.

Пышная свадьба в финале. М-да. Я сие действо чуток иначе представляла.

Во-первых, мы уже давно и благополучно расписаны. Теперь чисто имитируем процесс бракосочетания. Отыгрываем роли до конца.

Во-вторых, мечты должны оставаться мечтами. Поверьте на слово. Не проверяйте.

Голуби возвращаются. Эти мерзкие твари… хм, милейшие создания сурово и беспощадно обгаживают праздничный десерт, что как бы дополнительно намекает: ничего сладкого и приятного наш союз не ждет, а все светлое рано или поздно превратится в дерьмо.

Мир веками наслаждался «Чеховским ружьем». Давеча к нему добавился не менее яркий и любопытный «Тарантиновский огнемет».

Сама судьба готовила меня к этому.

Рок. Фатум. Каждый шаг на протяжении долгих лет вел вашу покорную слугу именно сюда. Прошу любить и жаловать. «Торт от госпожи Подольской».

— Алекс, — говорю я. — Ты лучший.

Беру его за руку. Хлопаю ресницами. Преданно взираю прямо в горящие черные глаза. Широко улыбаюсь. Буквально искрюсь от безграничного счастья.

И толкаю гада в торт. Изо всех сил. Не ведая жалости. Наваливаюсь сверху. Проламываю мягкую бисквитную стену. Погружаю нас в десерт. Закапываю в сладчайших слоях.

Крепко стискиваю кулаки. Гневно молочу по широкой груди. Выпускаю истинные чувства на волю.

— Самый лучший ублюдок! — больше не сдерживаю яростные вопли. — Подонок. Скотина. Сволочь. Урод! Да у тебя, гребаного психопата, в любой категории пальма первенства. Да чтоб ты…

— Спасибо, — его губы растягиваются в улыбке.

— Чего? — даже перестаю избивать врага, застываю от удивления. — Одурел? Ты… ты слышал? Или оглох?

— Я рад, — перехватывает мои запястья, переплетает наши пальцы.

— Чему? — спрашиваю глухо.

— Ты не боишься меня, — усмехается шире. — Опять.

Невозможный мужчина.

Невероятный. Непостижимый.

Неукротимый. Неистовый. Неудержимый.

Не… ненавистный.

Да. Именно так я должна думать. И чувствовать. Должна. Попросту обязана. Но почему с ним всегда настолько трудно?

Я достаю козырные карты. А он выбивает колоду из рук. Уводит почву из-под ног. Отбирает опору. Рушит абсолютно всю мою оборону. Медленно. Методично.

И самое ужасное, даже покрытый кремом и усыпанный обломками бисквитного коржа, фон Вейганд не выглядит глупо.

Бл*дь. Где справедливость?

Он толкает меня. Легко. И в то же время властно. Переворачивает на спину. Осторожно. Мягко. Оказывается сверху. Вдавливает в свадебное лакомство. Окунает в сладость.

— Хочешь это исправить? — задыхаюсь, захлебываюсь противоречивыми, раздирающими на части эмоциями. — Хочешь, чтобы опять боялась?

Тяжелый взгляд черных глаз сжигает дотла.

Его тяжесть. Его сила. Сокрушительная мощь.

Я цепенею. И содрогаюсь. Почти ощущаю, как он раздирает пиджак, раздвигает мои бедра и берет то единственное, чего от меня жаждет. Жестким рывком вбивается в лоно. Вгоняет возбужденную плоть вглубь до предела.

Рвет на куски. Трахает. Насилует. Утоляет животную похоть. Снова и снова. Без жалости. Сливает внутрь горячее семя.

Я вещь. Игрушка. Шлюха. Бесправный зверек. И плевать, как красиво будет звучать мой официальный статус по документам.

— Я хочу скрепить наш брак первым супружеским поцелуем, — хрипло произносит фон Вейганд.

И что?

Мой ответ не требуется.

Плотно смежаю веки. Жмурюсь. Губы жжет от одного предвкушения неизбежности грядущего действа. Жадного. Жестокого.

Он и целует так, точно трахает.

Сжимаюсь в ожидании казни.

Давай. Вперед. Насилуй.

Кто тебя остановит?

— Но я ничего не сделаю без твоего согласия, — продолжает ровно. — Никогда не нарушу клятву. Не преступлю черту.

— Наша свадьба не в счет? — горько усмехаюсь.

— Тебя же не свадьба пугает, — заключает затравленный взор в горящий капкан, не позволяет ускользнуть.

— Думаешь, реально поверю? — хмыкаю. — Что с твоим диким аппетитом ты будешь покорно ждать разрешения на доступ к телу?

— Мне вообще секс не нужен, — склоняется ниже, практически касается моих губ. — Против твоей воли не нужен.

— Хорошо, — сглатываю. — Тогда тебе придется трахать кого-то другого. На стороне. Знаешь, я пересмотрела свое мнение по поводу супружеских измен и совсем не возражаю, если ты заведешь любовницу.

Молчит. Ничего не отвечает. Зато смотрит так, будто уже пожирает. Раскладывает в самых непристойных позах и овладевает раз за разом. Вбивается внутрь, как лезвие клинка.

Трахать он будет только меня. Долго и со вкусом. Жестко. Жестоко. Заставляя позабыть собственное имя. Растягивая пытку до бесконечности. Продлевая наслаждение зверя.

Мой первый и единственный мужчина.

Мой палач. Мой убийца. Мой хозяин.

Мой муж.

— Тебя хочу, — его дыхание клеймит кожу. — Только тебя.

Целует в щеку. Едва касается кожи губами. Слизывает крем. Скользит горячим языком, впитывает смесь ужаса и возбуждения. Пробует все мои эмоции разом.

— Вкусно, — скалится.

И я четко понимаю, что тоже хочу его.

До сих пор. После всего.

Бешено. Одержимо. Безумно.

И наплевать на доводы рассудка.

Хочу этот алчный рот. Полные чувственности губы. Хочу эти властные и жестокие руки. Пальцы, безжалостно сминающие плоть, вырывающие стоны и хрипы из вздымающейся груди. Хочу мощное мускулистое тело. Хочу полного беспредела.

Сдохнуть под ним хочу. По-прежнему.

Ничего не изменилось. Ничего. Вообще.

Я изголодалась по нему. Истосковалась. Сквозь боль и ужас. Отчаянно жажду жуткого и жестокого, беспощадного маньяка. Мечтаю снова сгорать в его диком и буйном пламени. Желаю пылью у ног расстилаться. Слушаться и подчиняться.

Но я молчу. Держусь. Как могу. Как умею. Еще цепляюсь за жалкие ошметки гордости, пытаюсь собрать обломки своего изувеченного хребта.

Я упрямо отворачиваюсь. Бегу от признания очевидной истины.

Глупо и наивно. По-детски. Ведь правда настигнет. Раньше. Позже. Неотвратимо. Необратимо. Неизбежно.

Я… его.

На земле. И на небесах. В преисподней. В любви. В ненависти. В желании. И в боли. До последнего выдоха. И вдоха. До каждой капли крови.