Глава 33

– Отблагодарила? И как же она тебя отблагодарила?

Он не ответил и отвёл глаза. Тарелка с недоеденным блином отъехала в сторону к самому краю стола. Вилка и нож упали рядом. Уши у Данила стали красными, плечи опустились, а сам он сгорбился и как будто уменьшился в размерах.

За соседним столиком послышался громкий смех. Лысый мужчина с округлым животом пил уже третий стакан пива, но ему явно было этого мало. Он хотел ещё и требовательно звал девушку с кассы. Его жена, миниатюрная зеленоглазая блондинка, тоже изрядно подвыпившая, глупо хихикала и постоянно озиралась по сторонам. Их ребёнок лет семи катал по столу машину с зеленовато-голубым кузовом.

Правда доходила до Агаты медленно. По капле. Словно была подтаявшим воском, сползающим с горящей свечи.

– Так ты с ней перес…

– Да.

Сын подвыпившей пары отпустил машинку и нечаянно наклонил стол. Стакан с пивом пошатнулся и, с грохотом упав на пол, разбился вдребезги и обрызгал ноги зеленоглазой блондинки. Раздражённо вскочив со стула, та набросилась сначала на сына, а потом на мужа. От криков многие в зале заткнули уши. Ругалась блондинка так, как приличные женщины обычно в обществе не ругаются. Но она то ли забыла, что является приличной, то ли никогда не была ею.  

Агате захотелось встать и уйти. И она пошла на поводу у своего желания. Запахнула серое полупальто, поправила шапку и сгребла все волосы на левое плечо, превратив их в некое подобие косы. Данил оказался ещё проворнее и накрыл её холодные пальцы своей широкой и горячей ладонью.

– Не надо тебе ходить одной. На улице темно и пьяных много. Мало ли что может случиться. Давай я тебя хотя бы до дома провожу.  

Она повернула голову и посмотрела в окно. На улице, пока они сидели в кафе, и правда стемнело. Ветер трепал провода и гнул к земле тонкие, молодые деревья. Звёзд не было, и только несколько машин сновали туда-сюда в поисках свободного места на парковке. Пожав плечами, она аккуратно высвободила руку и выскользнула в раздвижные двери. Нетронутый ею морс так и остался стоять на столе рядом с наполовину недоеденным блином с вишней.

За последние полчаса на улице сильно похолодало. Ветер ударил Агату по лицу и подбросил вверх волосы. Лужи на асфальте замёрзли, и под её ботинками что-то захрустело. Снег? Лёд? Техническая соль? Агата мысленно перебирала варианты, но никак не могла найти нужный. Это что-то блестело в свете фонарей, как капли дождя. Желая рассмотреть ближе, она нагнулась и ахнула. Всё крыльцо «Блинной» было усыпано мелкими осколками прозрачного стекла. Как будто кто-то нарочно разбил целый ящик бутылок и разбросал их по ступенькам, как корм для птиц. Отчего-то Агате представилось, что вместе с этим стеклом, здесь, на ковровом покрытии «Блинной», лежала и её жизнь. Её тоже разбили. Вдребезги. А потом ещё и потоптались по осколкам.

Она шла прямо и не сутулилась, но каждый шаг отдавался в теле дикой болью. Каждый новый вдох раздирал лёгкие. В голове будто дятел поселился. И по мозгам он выстукивал одну-единственную фразу: «Я вообще-то не вещь, которой можно попользоваться, когда тебе кто-то не дал, а затем на помойку выбросить».

Как назло, идущий рядом Данил молчал. Она ждала от него хоть каких-то объяснений, а он словно язык проглотил. Даже киношным «Всё не так, как ты думаешь» не воспользовался. А она хотела знать, почему это случилось. Может, Лера его соблазнила? Или он был настолько пьян, что вообще ничего не понимал?

Заговорил он только у подъезда. Видимо, всё-таки нашёл слова. Жаль прозвучали они как-то жалко и неубедительно:

– Я виноват. Знаю. Очень виноват. Но, если ты…

Агата поднялась на цыпочки и на секунду прикрыла глаза.

– Неужели ты так сильно хотел в тот вечер, что тебе было неважно с кем и где?

Он поморщился и отшатнулся, будто она влепила ему пощёчину, а секундой позже приложил ладонь к щеке. К той самой, которая была по-прежнему испачкана чернилами. Агата только сейчас вспомнила о растёкшейся ручке и салфетках, взятых у Зои Альбертовны.

– Ты грязный. Ты очень-очень грязный.

– Ты сказала, что будешь любить меня любого.

– Я ошиблась.

Смотреть на него она больше не могла и отвернулась первой. Нераскрытая пачка салфеток так и осталась лежать на дне её сумки. 

***

Позвонив в дверной звонок, Агата долго искала ключи от квартиры. Она пребывала в некой прострации и отчаянно била себя по карманам. Аля уже распахнула дверь, а Агата продолжала теребить подкладку пальто и чертыхаться.

Мать и Вадим громко спорили в гостиной. Он предлагал бежать в Симферополь уже в конце апреля, уверяя, что на юге вероятность заразиться чем-либо гораздо ниже, чем в других регионах. Анна Георгиевна утверждала обратное. Она не хотела оставлять дочь в период сдачи экзаменов и поступления в ВУЗ.

– Ужинать будешь?

Агата стянула верхнюю одежду и кивнула. Аля достала плоскую тарелку и положила туда кусок картофельной запеканки, смачно сдобрив тот сметаной. Фартука на ней уже не было. Только вязанное, слегка расширенное к низу, строгое серое платье. Видимо, сегодня она собиралась уехать на ночь домой.

Сев на стул, Агата отломила небольшой кусок запеканки, поддела вилкой и закинула в рот. Обычно ей нравилось это блюдо, но сегодня оно имело какой-то странный бумажный привкус. Гул голосов из гостиной становился всё тише. Он неторопливо превращался в эхо. Агате чудилось, что она в горах, а вокруг валятся камни.

Телефон в кармане её брюк завибрировал громко и отчётливо. Испугавшись, она вытащила его и положила на стол. Звонил Данил. Похоже, прямиком из автобуса. За прошедшие пятнадцать минут до дома он бы ещё не добрался.

Она не отключила вызов, но и не приняла. Телефон продолжал вибрировать. Аля поставила рядом с запеканкой чай. В той самой чашке. С фламинго, которую Данил подарил на прошлое Восьмое марта.

– Чего же ты не берёшь трубку? – удивилась Аля. Гаджет перестав звонить, через минуту завибрировал снова. – Это же Даня.

Агата аккуратно взяла телефон двумя пальцами и сунула в горячий чай. Прямо в чашку с фламинго. А потом хорошенько двинула по ней локтем. Фламинго задрожал и свалился на жёлто-коричневую плитку. Чай и осколки чашки разлетелись по всей кухне.

Аля ахнула. Анна Георгиевна пулей прибежала из гостиной. Обе, вылупившись, смотрели на Агату. Лица у них были испуганные и бледные, как у покойниц.

– Я больше не буду учиться с Данилом. Делай, что хочешь. Но в одном классе я с ним сидеть не стану.

Анна Георгиевна скрестила на груди руки и состроила недовольную мину. Глаза у неё горели огнём.

– Что у тебя за хобби такое – вечно меня злить? Я скоро твоего Данила сама выгоню. От него урона в сто раз больше, чем денег.

– Он мне изменил. Со своей бывшей девушкой. В мой день рожденья. Пока мы ели торт, он её…

Что было дальше, Агата помнила плохо. Но каким-то чудом она очутилась в своей комнате и выбросила в окно подаренного Данилом мышонка. Вслед за ним на грязный снег полетели и другие его подарки. Серебряный браслет на Новый год, музыкальная шкатулка на день Святого Валентина, духи на Восьмое марта…

Перед глазами то и дело вспыхивал образ Леры. Агата моргала и тёрла веки, но никак не могла избавиться от этого видения. В нём Лера была ещё красивее, чем сегодня. В нём Лера целовала Данила и стаскивала с него футболку. 

Анна Георгиевна сняла дочь с подоконника, уложила в кровать и тихо легла рядом. Агата была уверена, что она затянет своё знаменитое: «Я же говорила, что этим всё кончится», но Анна Георгиевна молчала. И, когда девушка не выдержала и зарыдала, мать заплакала вместе с ней. Наумова младшая наконец увидела Наумову старшую плачущей. Не услышала, а именно увидела. Анна Георгиевна рыдала навзрыд. Может, оттого что вспомнила свою историю, может, от жалости и солидарности к дочери, а может, от бессилия, потому что, как не старалась, всё равно не уберегла от беды единственного ребёнка. Агата не пыталась разобраться в причине её слёз. Но ей было приятно, что мать лежит рядом и плачет вместе с ней. Впервые за много лет они были по одну сторону баррикад.

***

На следующий день Агата слегла с температурой. Её била крупная дрожь, и Аля весь день бегала около воспитанницы с одеялами, клюквенным морсом и парацетамолом. Когда температура приблизилась к сорока градусам, вызвали врача. Тот приехал ближе к вечеру. В белом комбинезоне, весь замотанный, как космонавт. Взял какие-то анализы, выписал гору лекарств и уехал. Короновирус у Агаты не нашли. Это была какая-то другая зараза, название которой Анна Георгиевна запретила произносить в доме. Иногда в бреду Агате казалось, что она слышит, как мать ругается с Алей. Няня говорила о каком-то шансе. Анна Георгиевна часто срывалась на крик и пару раз даже опустилась до нецензурной брани.

– Даже не думайте говорить об этом при Агате. Какой тут может быть шанс? Он гулять начал уже в восемнадцать. А что с ним к тридцати будет? Да он похлеще Андрея станет! Он на стороне не одного ребёнка приживёт, а десять. И от разных женщин.

Аля ворчала, но ворчала тихо. Агате не хватало сил, чтобы услышать няню. Зато Анну Георгиевну было не остановить.

– Конечно, простить можно! Простить можно всё. Только надо ли? Я вот первый раз простила. И что? Андрей потом всю жизнь гулял и даже не скрывался. Если бы я его не выгнала, притащил бы эту нахалку вместе с ребёнком к нам в квартиру.  Нет… Простить измену – это как достать одежду из помойки. Даже, если постираешь, носить всё равно неприятно. Воспоминания мучают. И не надо говорить, что он её любит. Любил бы, на другую не залез. Измен по ошибке не бывает, потому что штаны он явно не по ошибке снял.

Иногда Агате хотелось позвать Данила, но чаще она либо спала, либо его ненавидела. Встала Наумова младшая только через десять дней после великого узнавания правды. И подняла её Анна Георгиевна. Причём совершенно обычной фразой:

– Нельзя лежать так долго. Нужно начинать что-то делать. Как бы тебе не было плохо, надо найти силы, чтобы встать. Встать и двигаться дальше.

Агата перевернулась на другой бок. Температура спала два дня назад, но она по-прежнему чувствовала себя слабой. Аля кормила её с ложки, как в детстве, но еда редко задерживалась в желудке больше двух часов.

– В стране со дня на день введут самоизоляцию.

– Что такое самоизоляция? – Агата приоткрыла один глаз и искоса взглянула на мать. Голос у неё был уставшим и тихим, как писк комара.

– Нас посадят по домам из-за вируса. И выйти можно будет только в ближайший магазин и на мусорку. Да и то в маске и в перчатках, которые сейчас ни в одной аптеке не купить. Мы сегодня с Зоей Альбертовной замучились. Трясли всех должников. Регистрировали учеников в скайпе. Детей в школах отправили на карантин. Нам тоже придётся заниматься дистанционно. И тебе. Хотя бы профильными предметами. Вставай, умывайся и начинай нарешивать тесты. Если ты продолжишь лежать и жалеть себя, тебе никогда не полегчает.

Агата потёрла глаза и набрала полные лёгкие воздуха. Она вспомнила про Зою Альбертовну и про красный пакет, который уже десять дней валялся в её сумке. И что же там было такого важного?

Анна Георгиевна не вспомнила. Агата попросила принести из прихожей ту самую сумку. В красном пакете лежал сертификат в магазин косметики. На десять тысяч рублей.

– А… Это папаша твой передал. – Анна Георгиевна усмехнулась. – С курьером и, опоздав на неделю.

Агата тоже выдавила смешок. Нового приступа боли она, как ни странно, не почувствовала.

– Выбрось в окно. Или отдай кому-нибудь. Мне не нужны подарки от предателей. Не хочу, чтобы о них мне что-то напоминало.

Анна Георгиевна скривилась, но сертификат забрала. Агата уткнулась в подушку и задремала. Встала она только к вечеру и с трудом добралась до кухни. В ногах была жуткая слабость, и шла она, опираясь на стенку и качаясь из стороны в сторону, будто пьяная.

Аля сделала ей пахучую ванну. С пеной из лепестков роз. Ту старую, с ароматом кедра Агата тоже выбросила и попросила с хвойным запахом не покупать больше ничего. Аля кивнула, а затем помогла воспитаннице расчесать волосы. Больше, чем за неделю болезни те сильно спутались и потеряли привычный блеск. На щётке остался клок, из которого можно было бы связать пинетки, и Алевтина Михайловна тихонько убрала его в карман, пока Агата мазала кремом выступившие на подбородке прыщи.

– Знаешь, почему мне никогда не нравился Данил? – После ужина мать и дочь сидели в гостиной и делали вид, что смотрят какой-то фильм про животных. Взамен старого и испорченного телефона Анна Георгиевна купила Агате новый с новой сим-картой и абсолютно чистой телефонной книгой. Аля, жарившая в это время котлеты, покачала головой и шумно вздохнула, но спорить с хозяйкой дома при воспитаннице не стала. – Не только потому, что он разгильдяй и без царя в голове. Он напоминал мне твоего отца в молодости.   

Агата продолжила разглядывать розовый чехол в стразах. Поднять глаза на мать она не решилась.

– Мне было четырнадцать, когда мы познакомились. Ему – восемнадцать. Он дружил  со старшим братом моей лучшей подруги, и мы часто встречались у них дома. Тогда он казался мне самым красивым в мире, и я поклялась себе, что этот мальчик станет моим мужем. И он, как видишь, стал, только вот я от этого большого счастья не увидела. Жить я к нему ушла в тот же день, как мне исполнилось восемнадцать. Собрала вещи и хлопнула дверью. Бабка твоя тогда так ругалась. У нас ничего не было. Жили на съёмной квартире. Его родители меня терпеть не могли. У меня дырка в левом ботинке, у него – в правом. Работали сутками. Зарегистрировались через два года. Много чего сделали. Купили квартиру, организовали учебный центр, а потом…

Дальше Агата не слушала. Не могла. Разговоры об отце, так же, как и о Даниле причиняли ей жуткую боль. А матери напротив хотелось сегодня выговориться. У Агаты на это сил не было. Включив новый телефон, она вбила номера Али, Вадима и Анны Георгиевны и зашла в свой профиль «ВКонтакте». Тот показал ей триста двенадцать сообщений от Данила. Она промотала всё одним щелчком, убрала с аватарки их общую фотографию и бросила Никифорова в «чёрный» список.

***

Впервые после болезни Агата вышла на улицу только тридцать первого марта. Зима вернулась, и с неба падал снег, чистый и рассыпчатый, как мука. Он ложился на землю ровным мягким слоем прямо поверх старого – грязного и наполовину растаявшего. Новый словно хотел спрятать его позор от глаз окружающих. Словно пытался дать ему второй шанс, хотя в этом уже и не было смысла. Через день-другой этот новый и чистый снег, перемешавшись со старым, стал бы таким же серым и грязным.  

 – Агата!

Данил сидел на скамейке возле её дома. Он ждал её так, будто знал, что она выйдет именно сегодня. Либо ждал её уже на протяжении многих дней.

Выглядел он странно. Лицо не бледное, но какое-то сероватое и осунувшееся. Глаза без озорства, тусклые и совершенно пустые. А ещё он как будто стал старше. За те три недели, что они не виделись, прибавил год или даже два.

– Агата, мне без тебя, капец, как плохо. Пожалуйста, давай поговорим…