Глава 43

Так они и стояли в прихожей. Может, десять минут, а может, и час, пока Агате не стало жарко, и она не стянула с головы шапку. Всплеснув руками, Аля поникла и приложила руку к щеке.

– Мать моя… Где же твои волосы?

– Там же где и мозги. – По старой привычке Агата поднялась на цыпочки и резко опустилась. – На помойке. Я обрезала их через два дня после твоего ухода. Думала, что спасаю от выпадения, а на самом деле обстригла из вредности.

Аля покачала головой и, вытянув губы в тонкую линию, забрала у бывшей воспитанницы пальто.

– Не стой на пороге. Иди в комнату.

Агата послушалась и, разувшись, медленно огляделась по сторонам. Прихожая у Али была крошечная. Не больше двух метров, со шкафом под верхнюю одежду, зеркалом и полочкой для зонтов. Аля любила дождь. Вспомнив об этом, Агата улыбнулась и дотронулась до стены в светло-жёлтых обоях. Квартира бывшей няни выглядела неброско, но опрятно. Чистотой сквозило из каждого уголка. У длинной стены стоял диван, у короткой – кровать-полуторка. На окнах висели кремовые шторы, а между узкой балконной дверью и громоздкой советской «стенкой», на белой тумбе, притаился тонкий современный телевизор.

– У тебя уютно.

Агата не лгала. Она соскучилась по простому домашнему уюту. После ухода Али в квартире Наумовых им больше даже не пахло. Было комфортно, дорого, ярко и бездушно. Новая домработница Юля убирала на совесть, но от её стараний веяло какой-то казёнщиной. Наверное, потому что Юля приходила в дом Наумовых на работу, а Аля когда-то заботилась об Агате и Анне Георгиевне, как о родных.

– Можно?

– Можно.

Агата подошла к дивану. Тот был коричневым с маленькими жёлтыми вкраплениями, а на его спинке сидел белый мышонок с ярко-красным сердцем.

– Это тот самый, да?

Аля кивнула. Агата взяла мышонка в руки и, сев на диван, зарылась в него носом. Белый плюш отдавал слабым запахом стирального порошка.

– Он был грязный. Мне пришлось его помыть.

– А больше ничего не сохранилось?

– Больше ничего. К сожалению… Музыкальная шкатулка и духи разбились, а браслет я не нашла. Он или упал глубоко в снег или попал в руки кому-то другому.

– Ничего. Мышонка вполне достаточно. – Минуту или две Агата молчала, тёрла пальцы и смотрела по сторонам. Она вспоминала, как выбрасывала подарки Данила в окно. Аля, опустившись на диван рядом, не торопила её, и, в конце концов, Агата нашла в себе силы признаться: – Знаешь, сегодня я чуть было не переспала с Никитой.

– С бывшим партнёром по танцам?

– Ага…

– И как же тебя угораздило?

– Хотела доказать маме, что больше не думаю о Даниле.

– Доказала?

– Создала видимость. Но на самом деле каждый день его вспоминала. В октябре две тысячи двадцатого он ушёл в армию, и я боялась, что там он заразится ковидом. Если в городе люди пачками попадали в больницы, представляешь, что было там?

Аля ничего не сказала, но слегка качнула головой в знак согласия. Агата продолжила и выложила всё, что случилось с ней за последние два года:

– Данил хотел, чтобы я ждала его из армии. Говорил, что за год многое может поменяться, а я разозлилась и сказала, чтобы его ждала Лера. И он пообещал, что так и сделает. А потом мы расстались. Окончательно. Он пошёл в одну сторону. Я – в другую. Специально. И ни разу не оглянулась, потому что боялась увидеть, как он её обнимает. А Лера его не дождалась. Через десять месяцев я встретила её в парке с другим парнем.

Аля вздохнула и снова покачала головой.

– Да никакую Леру он себя ждать не оставлял. Она у него в печёнках сидела. Да и не стала бы Лера его ждать. И Даня, я думаю, это понимал, а тебе про неё сказал или от злости, или от бессилия.

Агата опустила взгляд и посмотрела на серую ковровую дорожку, лежащую у кровати. 

– Ты даже не представляешь, как я её ненавижу. Каждый день проклинаю. Каждый день желаю ей смерти. Иногда, когда домашки задают не слишком много, дважды в день. Утром и вечером.

Аля встала с дивана и подошла к окну. Агата ждала, что она начнёт говорить о прощении. Может быть, даже вспомнит Достоевского, но Аля  отчего-то произнесла совсем другое:

– Почему не представляю? Очень даже представляю. И понимаю. Я когда-то так же ненавидела. И тоже желала смерти. Изо дня в день.

От такого заявления Агата разинула рот.

– Мне и маме.

Аля засмеялась. Её смех показался Агате нервным.

– Нет. Женщине, которая разрушила мою жизнь.

– Твой муж тоже изменял тебе?

– Мой муж мне ни с кем не изменял.

Теперь Агата тоже встала. После двух лет разлуки ей хотелось быть к Але как можно ближе.

– Значит, это тот человек, который пишет тебе письма?

– Да…

– Расскажи мне о нём. Пожалуйста…

Спина у Али сгорбилась. Плечи опустились.

– Да нечего особо рассказывать. Это был конец семидесятых. Мы учились в одном классе. Сидели за одной партой, а потом я поступила в педагогический, а он – в военное училище в Краснодаре. Четыре года переписывались. Летние каникулы проводили вместе. Закончили и подали заявление в ЗАГС, а дальше, как в песни Анны Герман: «Красивая и смелая дорожку перешла». И не просто перешла, а ещё и забеременела. Не знаю уж теперь правда это была или нет, но я его к ней и отправила. Простить не смогла. Всех послушала. Мать, подружек. Всех, кроме него и себя. А через полгода вышла замуж за другого. Думала, так забыть легче будет.

– А твой любимый?  

– А мой любимый уехал служить под Ригу. С молодой женой.

– С той самой?

– С той самой. Я его своими руками ей отдала. А следующие двадцать лет мучила и себя, и своего мужа. Пока Даня не погиб.

Агата вздрогнула и лишь спустя секунду поняла, о каком именно Дане шла речь. О сыне Али, который умер в две тысячи третьем в Чечне.

– Но, если вы пишите друг другу письма, значит, ты всё-таки его простила, и вы помирились?

– Мы встретились спустя тридцать пять лет. Случайно. Он приехал хоронить мать. С тех пор мы пишем друг другу письма.

– Но почему вы сейчас-то не вместе? Его дети уже, наверное, давно взрослые.

– Да у него и внуки уже взрослые.

– Тогда почему?

– Потому что жизнь прошла, Агата. И судьбы у нас разные. Он теперь большой человек. Генерал-майор. В Москве. А ещё его жена тяжело больна. Пять лет борется с раком. Я не могу его у неё забрать. 

– Вот ты не можешь. А она его у тебя когда-то забрала и глазом не моргнула.

– Этим мы и отличаемся.

Агата обняла Алю и по старой памяти положила голову к ней на плечо.

– Почему они так делают, а?

– Кто? И что именно?

– Все они. Все эти женщины. Лера, вторая жена моего отца и это твоя красивая и смелая. Почему они забирают чужое? Почему разрушают семьи? Почему лезут в чужие отношения? Это ведь такое же воровство. Почему они отодвигают жён и невест, как мебель?

– Забрать чужое проще, чем своё построить.

– Ведь каждая из них знала. Каждая! У твоего генерала была невеста. У моего папы – законная жена и ребёнок. Мы с Даней встречались почти год. И никого из этих женщин это не остановило.

– И твой отец, и мой Саша, и Данил – они все были перспективные. А иногда человеку просто надо что-то получить и всё. И тогда он или она ни перед чем не останавливается.

– А я бы вот так не смогла. Даже если бы знала как. Мне бы совесть не позволила. Лежала бы и плакала в подушку, но делать, как Лера и остальные, я бы не стала.

Аля отошла от окна и снова опустилась на диван. Агата повернулась к ней лицом, но садиться уже не захотела.

– Выходит, ты могла бы быть генеральшей.

Аля засмеялась. Её смех прозвучал чисто и звонко, как журчание горного ручья.

– Могла бы… Но тогда бы мы с тобой не встретились.

Агата подошла ближе и снова прижала к груди мышонка.

– Можно я заберу его?

– Конечно. Он же твой. Только боюсь, мама твоя не обрадуется, если увидит эту игрушку у вас дома.

– Да мама его и не вспомнит. – Агата сделала глубокий вдох. – А можно иногда я буду приходить к тебе?

– Хоть каждый день. – В голосе Али сквозило радушие, но в глазах большого доверия не было, и Агата понимала почему и больше всего на свете хотела это исправить.

– Ты можешь звонить мне в любое время суток, если вдруг что-то понадобится. Я приеду и помогу. Правда-правда. 

– Хорошо.

Аля похлопала её по руке, и Агата, вернувшись на диван, снова уткнулась ей в плечо.

– Как ты жила эти два года? Работала?

– Работала. Лежала в больнице под аппаратом ИВЛ, но, как видишь, жива-здорова. Устроилась в школу. Теперь у меня третий класс. Но вечерами я свободна.

– Я тоже…

– А вот это плохо. Мне шестьдесят два, а тебе даже восемнадцать ещё не исполнилось. Не надо тебе дома одной сидеть.

– Может быть, к сорока я буду такой же мудрой, как ты.

Аля прикрыла глаза и снова сгорбилась.

– Все мы мудрецы в чужой жизни, а если в своей копнёшь, такие Иванушки-дурачки, что и сказать стыдно. Ты, по крайней мере, Никиту через пять месяцев отпустила, а я своего мужа двадцать лет мучила. Поэтому не повторяй моих ошибок. Не жди, когда вы с Данилом случайно столкнётесь на улице седые и старые. Если ты его по-прежнему любишь, найди его сегодня же. Два года – это не тридцать пять. Сейчас вы ещё в состоянии всё исправить.

– Я не знаю, как его найти.

– Да ну?

– Нет, правда. Тот номер, который ты положила в учебник по биологии, я порвала на мелкие клочки.

– Нет телефона, найди его в социальных сетях. Сходи к нему домой. Делай что-нибудь, Агата, не сиди на месте.

– А если у него есть девушка? И если он больше меня не любит?

– А если нет? Ты не узнаешь, пока не поговоришь с ним. Дай шанс вам обоим, чтобы потом не жалеть всю жизнь, как я.

Что ответить, Агата не знала. В её голове творился сумбур. Одна мысль прерывала другую. Но ей хотелось… До чёртиков хотелось прислушаться к Але. Дорогой и любимой Але. Мудрой, глубокой и почему-то гораздо более родной, чем мама…   

***

Неровным шагом Агата возвращалась домой. На улице было темно и пусто. Снег закончился, температура понизилась, и все люди попрятались по домам. Впереди маячило только двое или трое собачников. Агата смотрела на безлунное небо и изо всех сил старалась не поскользнуться. На кнопку домофона ей нажимать не пришлось. Кто-то вышел навстречу. Кто-то полный и улыбающийся. Она ответила ему такой же улыбкой и поднялась в квартиру по лестнице. В груди после разговора с Алей стало легко и спокойно. Словно долго мучившая её болезнь наконец отступила.

– Ну, и что у вас случилось с Никитой?

Анна Георгиевна открыла дверь прежде, чем пальцы Агаты дотронулись до звонка. Значит, ждала. Значит, выглядывала в окно.

– А он что, уже нажаловался?

– Никто мне не жаловался. У тебя телефон не отвечал, вот я и позвонила Никите. Думала, ты с ним, а он мне сказал, что вы расстались.

– Правильно сказал.

Сняв сапоги, Агата повесила пальто, положила шапку и побрела в сторону своей комнаты. Анна Георгиевна шла за ней по пятам.

– С ума сошла? Тебе такого, как Никита, днём с огнём не сыскать.

– Я такого, как Никита, больше искать и не собираюсь. Я его не люблю. И больше не хочу мучить ни себя, ни его.

Лицо у Анны Георгиевны вытянулось, губы стали бледными и тонкими. По шторму, бушующему в её глазах, Агата поняла, что мать просто так не сдастся.

– И что дальше?

– Дальше я хочу помириться с Данилом.

– То есть ты хочешь быть с кобелём?

– Я хочу быть с Данилом! Заводить собаку я пока не планировала.

Анна Георгиевна усмехнулась.

– В моём понимании твой Данил и кобель – это слова синонимы. Отца своего вспомни.

Агата сняла с головы резинку и расправила волосы.

– Почему ты думаешь, что нас ждёт то же самое, что вас с папой? Почему ты думаешь, что Даня всю жизнь будет мне изменять? Я не ты, а он не папа. Мы другие люди, у нас будет другая жизнь. – Агата в упор посмотрела на мать. Картинка в её голове вдруг сложилась целиком и полностью. – Измена – это твой незакрытый гештальт, мама. Ты так её и не прожила, поэтому и переносишь на меня. Как с танцами…

– Незакрытый гештальт? – На лице Анны Георгиевны выступили красные пятна, голос сорвался на крик. – Умных слов начиталась? Решила удивить знанием психологии? Не получится! Знаешь, почему? Когда твой кобель должен был из армии вернуться?

– В середине октября.

– Вот. А сейчас февраль. Где он? Что-то я его ни разу около нашего дома за эти четыре месяца не видела.

– Потому что я сама его оттолкнула. Потому что тебя послушала. Потому что день за днём слушала тебя. И верила. Думала, что ты знаешь лучше. Если бы Аля не ушла... Если бы мы с тобой её не выгнали. Мы обе… – Голос Агаты тоже превратился в крик. – Тогда, в конце августа мы бы помирились.

– То есть во всём виновата я, да? И в том, что он штаны закрытыми не смог удержать, тоже я виновата? Ну, давай скажи! Он был пьян, ты с ним не спала из-за меня, Лера его соблазнила. – Агата молчала. Анна Георгиевна распалялась всё больше. – А сейчас ты думаешь, он тебя ждёт? Знаешь, какими из армии возвращаются? Я вот помню твоего отца. Он на неделю в запой ушёл, чтобы забыть дедовщину, старшину и армейские порядки. Да Данил уже с половиной города переспал, пока ты тут сопли глотала.

Агата сверкнула глазами. Это был удар ниже пояса. Молчать дальше она уже не могла и отчаянно искала аргументы. Анна Георгиевна, воспользовавшись заминкой дочери, продолжила снова:

– Я этот бред насчёт Данила больше слушать не хочу. Хватит! Ты сейчас берёшь такси и едешь к Никите. Скажешь, что поторопилась и что хочешь быть только с ним.

– Если тебе так нравится Никита, забирай его себе. Я честно пыталась, но я не могу его полюбить. Он верный, он хороший, но он не мой человек.

Анна Георгиевна распахнула глаза. Весь её пыл как рукой сняло.

– Женщине лучше, когда любят её, и когда она позволяет любить. Так проблем меньше. И разочарований.

– Для тебя, может, и лучше. – Агата хотела сказать что-то ещё, но внезапное осознание правды ударило её по голове с такой силой, что она упала на стул, как мешок с картошкой.  – А ты ведь так и не полюбила Вадима. Он для тебя тыл, опора, поддержка. Но, как папу, ты его не любишь, поэтому рядом с ним и не смеёшься. И для меня хочешь такой же жизни.

Анна Георгиевна вытянула шею, будто гусыня. Её лицо, только-только вернувшее прежний вид, снова стало красным.

– Будешь сидеть дома, пока не передумаешь. А лет через пять скажешь мне спасибо за то, что я не дала тебе совершить ошибку. Знаешь психологию? Вот тебе моя психология. Любая любовь к тридцати-тридцати пяти заканчивается. А твоя любовь к Данилу – это уже болезнь. Это чистой воды зависимость.

Агата посмотрела в окно и почему-то представила длинную верёвку, сплетённую из простыней. Если мать её закроет, она спустится вниз по этой самой верёвке.

– Ты всю жизнь за меня всё решала. Забрала из школы, засунула в танцевальный клуб, который я терпеть не могла. Теперь вот хочешь запереть дома. – Агата подошла к шкафу и достала старую спортивную сумку. – Я больше не хочу жить твоей головой. Я хочу сама быть хозяйкой своей жизни. Даже, если с Данилом у нас снова ничего не выйдет. Но это уже будет мой выбор.

Вещи одна за другой полетели в сумку. Брюки, рубашки, нижнее бельё, тетради. Наверх, под крышку, лёг тот самый мышонок, которого она принесла от Али. Как Агата и думала, мать его не вспомнила.

– Значит теперь ты из дома уходишь? – обретя дар речи, Анна Георгиевна встала в проходе, загораживая собой двери.

Агата поставила сумку на пол и закрыла глаза. Она чувствовала себя зверем, которого посадили в клетку, и смотреть на мать больше не хотела. Так они и стояли друг против друга, пока из гостиной не выглянул Вадим. Какую часть разговора он слышал, им оставалось только догадываться.

– Аня, отпусти её. Ей через две недели восемнадцать. Около себя ты её больше не удержишь.  

Анна Георгиевна дёрнулась, как от удара, но проход освободила. Агата ушла из дома, не прощаясь и не оглядываясь. В её записной книжке по-прежнему не было номера Данила. Но там был другой номер. И она нажала на него второй раз за день.

– Аля, я ушла из дома. Можно я немного поживу у тебя?

– Можно…

Комментарий от автора: а теперь я была бы очень рада, если вы заглянули в третью главу. Она совсем крохотная, но после сорок третьей наверняка заиграет новыми красками.