Глава 27.

27

До конца дня Глеб больше не появляется в офисе. На следующий — его тоже нет.

Офис живёт своей жизнью, будто ничего не случилось. Сотрудники перешёптываются и перебрасываются многозначительными взглядами, но работа идёт: документы подписываются, звонки раздаются, встречи проводятся.

Рутина поглощает всё, даже отсутствие руководства.

Милана, судя по всему, сюда уже не вернётся. Её стол пустует, вещи исчезли, словно её и не было.

И Глеб, похоже, не думает появляться.

Где он? Что с ним?

Я сижу за компьютером, уставившись в экран, но мои мысли далеко отсюда. Сердце, словно компас, упорно указывает в одном направлении: к обиженному на меня парню.

Чувствую, что ему плохо. Ещё бы: разбираться с отцом, наказывать Милану, а тут ещё и мой обман…

Закрываю лицо руками.

Как бы я хотела, чтобы всё было проще. Чтобы можно было отмотать время назад и выбрать другой момент, чтобы объясниться.

Язык не поворачивается сказать, что я не хотела бы свою беременность.

Нет. Я уже обожаю своих малышей.

У меня ещё даже не вырос живот, а я уже люблю их больше жизни.

Кстати, про живот. Ещё с утра он неприятно тянет.

Я списываю этот дискомфорт на стресс, да и в интернете пишут, что такое бывает. И продолжаю вновь думать о Глебе.

Вечером, вернувшись домой, в сотый раз проверяю телефон. Экран мерцает в полумраке, не показывая ни одного сообщения.

Ощущение, будто не только Глеб, но и весь мир решил вычеркнуть меня из своего списка приоритетов.

Приняв душ, я натягиваю халат, машинально потирая поясницу. Интересно, в моём положении можно пить обезболивающие?

Только успеваю высушить волосы, как резкий звонок в дверь разрезает тишину. Сердце подскакивает к горлу. Неужели Глеб?

В предвкушении я почти бегу к двери. В глазок виден лишь огромный букет цветов.

Он вернулся!

Вернулся!

Распахиваю дверь, уже готовая сказать что‑то лёгкое и радостное, но вернулся не он, а мой бывший.

— Привет!

Меня аж передёргивает от его самодовольной ухмылки.

Была бы у меня лопата — закопала бы тут же.

— Что ты здесь делаешь? — сохраняю ледяное спокойствие.

Хотя взгляд невольно скользит по подъезду. Я проверяю, не привёл ли он с собой Аню.

Миша, будто не замечая моего напряжения, протягивает букет:

— Это тебе. Твои любимые.

Цветы пахнут удушающе сладко.

— Мне ничего от тебя не нужно, отдай их своей беременной подружке, — начинаю закрывать дверь.

Но он встаёт на пороге, словно каменный монолит, который не сдвинуть.

— Миша, уходи.

— Дай мне хотя бы сказать, зачем я пришёл.

Снова дергаю дверь, но он не отступает.

— Мне не интересно.

— Только не говори, что ты до сих пор спишь с тем сосунком!

— Миш, уходи, по‑хорошему!

— А как будет по‑плохому? — усмехается он, и в этой усмешке отражается вся его самоуверенность, от которой меня уже тошнит.

— По‑плохому я побью тебя веником, который ты притащил.

Потёмкин как стена: ни пробить, ни обойти.

Он проходит на кухню и кладёт свои цветы на стол, где уже в вазе стоит букет от Глеба, который он подарил мне на днях.

Глядя на него, Миша морщится, будто ему в десерт подсыпали соль.

Надо отдать Глебу должное: его букет в два раза больше и в разы красивее.

— Анька оказалась той ещё тварью.

— Рада за вас. Вы, оказывается, подходите друг другу больше, чем я думала, — отвечаю холодно.

— Не язви. Я же за сочувствием пришёл.

— И явно ошибся адресом.

Миша делает шаг ко мне:

— Есь, я ведь любил тебя. И до сих пор из головы выкинуть не могу.

Складываю руки на груди. Внутри не шевелится ни одна струнка.

Странная штука: вроде бы я должна радоваться.

Вот он, предатель, пришёл с повинной. Но в душе зияет такая пустота, что мне абсолютно всё равно. Хочу только, чтобы он исчез. Прямо сейчас. Навсегда.

— Миш, лучше думай о своём будущем ребёнке. А обо мне забудь!

— Нет у меня никакого ребёнка, — устало потирает лоб.

Моё сердце неприятно сжимается.

— С Аней что‑то случилось?

— Случилось! Сука трахалась со своим начальником, — выплёвывает он с бессильной злобой. — А когда залетела, он отказался разводиться. Вот она и повесила своего неродившегося ублюдка на меня.

В памяти всплывают сплетни, о которых мне когда‑то шептала мама. Значит, её связь с шефом — правда.

— И что сейчас? Ты и Аню тоже бросил, когда она рассчитывала на тебя?

— Она рассчитывала не на меня, а на мои деньги, — говорит резко. — А мне сейчас надо кредиты закрывать, да бизнес поднимать. Не до её пустых трат на чужого спиногрыза.

— Ну конечно.

— Анька сейчас шантажирует своего женатика, чтобы он отваливал ей ежемесячное содержание. И главное, прикинь, когда я попросил у неё денег, она выставила меня за дверь.

Я начинаю смеяться, и мой смех переходит в истерический хохот.

— Чего ты ржёшь? — рявкает.

Еле успокаиваю себя.

— Ты попросил денег у своей беременной любовницы, которая получила их шантажом от своего любовника! — выдыхаю. — Миша, я думала, что ниже падать уже некуда, но ты только что пробил дно.

— Она же жила за мой счёт! Пусть расплачивается.

— Знаешь, что самое смешное? Ты пришёл сюда за сочувствием. Но единственное, что я чувствую, — это облегчение. Потому что теперь точно знаю: я не потеряла ничего ценного, когда ты ушёл.

— Потеряла, и ещё как, — он, будто не слыша моих слов, кладёт руку на мою талию. Прикосновение, когда‑то казавшееся тёплым и родным, теперь вызывает лишь желание отстраниться. — Есь, ну хватит уже ломаться…

Слышу шаги в коридоре. Мой взгляд невольно скользит за спину Миши. В проёме двери появляется Глеб.

Наши глаза встречаются, и время останавливает свой ход.

— Значит, он отец твоего ребёнка? — спрашивает Глеб тоном, способным заморозить всё живое.