Глава 17. Столичная эпопея. День второй. Соревновательная часть дня

Ольга стояла у входа на арену, мяла в руках Тырин бант и внимательно наблюдала за боем лавэ Шенола. Заключительным боем на сегодня. Первая тройка уже отстрелялась с двумя поражениями из трех поединков. Как ни странно, лавэ заранее предвидел такой исход. О чем и поведал своей Оленьке за чисткой зубов. Более или менее победоспособным лаве считал лидера первой тройки. Двое других уже настроены на поражение. Слишком долго им внушали, что столичные их круче. Было время поверить и убедить себя в неизбежности поражения.

И теперь лавэ старательно восстанавливал вчерашнее преимущество.

Собственно говоря, поединок Ольгу волновал не особенно. И так было понятно, что мастерство Рэма вне конкуренции. Ее волновала Тырюха. Уж больно активно вела себя мелкая. Даже воля Свапа не могла удержать её на месте. Козявка то напружинивалась так, будто вот-вот сорвется в бросок. А то угрожающе припадала на передние лапы и рычала, стоило противнику Рэма лишь обозначить попытку зайти во фланг двуногому вожаку. И даже пару раз уходила в подпространство. На пару шажочков, но все же. Этого хватало, чтобы образумить чужого двуногого с опасной железной палкой и заставить нервничать нгурула-вражину. Короче, Тырсинея Ольговна старательно нарывалась.

В какой-то степени Ольга даже её понимала. Ну не могла мелкая не отреагировать на дорогой подруги настроение! А настроение у Ольги было, скажем так, спорное. Она по-прежнему была зла. Это была не злость раздраженного человека, а злость азартного бойца. Понятно, в драку Ольга не ринется, но Тырюха-то этого не знала, и настроение хозяйки проецировалось на её поведение. Тырька хотела драться! Перед Ольгой стояла эмоционально-нравственная дилемма: с одной стороны, она не могла унять собственные чувства, а с другой — ей нужно было контролировать нгурулу. И удерживать её от ненужных подвигов. Тяжёлая задачка на уровне раздвоения личности. А все Раим, чтоб его Опекунович! Не дал Тырьке всласть перед публикой покрасоваться, вот она и выпендривается, как только может. Ребенок же! Причем во всех смыслах. У щенули уже сейчас интеллект на уровне хорошо развитого пятилетнего дитяти. Хоть читать учи.

Пашка же таких мук не ведал и на Тырьку внимания не обращал. Маневры командира интересовали его куда больше. Большие руки непроизвольно дергались в момент резких выпадов. Восхищённо цокал, а в моменты особо удачных уколов прям-таки сладострастно выдыхал. И получалось это у него так завлекательно, что Ольга позволила себе отвлечься от контроля за Тырюхой.

— Ты чего, Паш? — спросила она. И Пашка не без труда вынырнул из своего созерцательного транса.

— Да вот думаю, что мне нужен учитель по фехтованию, тёть Оль. А где его взять?

— Да ты и так хорош, — возразила Ольга.

— В чём? — отозвался Пашка небрежно и чуть презрительно. — Я в ножевом бою неплох. Для ученика. И только. А тут длинный клинок.

— А чем тебе командир не учитель? — удивилась Ольга.

— Да не понимаю я! — с каким-то надрывным отчаянием выдохнул Павел. — Меня не так учили! Мой тренер там дома сначала физику объяснял! Вплоть до того, какая мышца, когда напрягается. Связки отрабатывать заставлял… — Пашкин голос утих до еле различимого шепота. — Командир, он гений. И думает, что все такие.

— В смысле? — озадачилась Ольга.

— Не знаю, как у него получается, но шеф по начальному движению угадывает, куда противник клинок направит и что делать собирается: колоть, резать или рубить.

— На то и менталист, — постаралась утешить парня Ольга.

— Да причем здесь… Он видит, понимаешь, тёть Оль, видит. Я не знаю, как объяснить…

Оля сочувственно погладила Пашкино плечо: да, так бывает. Один искренне хочет научиться, а другой — научить. А не выходит. У Павла с Раимом слишком разный опыт и менталитет.

— Попроще учителя искать надо, — неожиданно вмешался в разговор Семёныч. Он стоял рядом с Пашкой с другой стороны. Стоял, как равный, перестав изображать из себя обслуживающий персонал.

— Семёныч! Сказал «А» — говори «Б»! — Ольгин настрой все же нашел щелочку и выплеснулся в сварливый тон. Мудрый Семёныч на бабий взбрык даже внимания не обратил.

— У тебя, Пашка, навыков ноль. Как у детсадовца против академика. А их благородие, небось, уж и позабыл, как ему самому первый клинок в руку дали и с чего обучение начали. Он может мастера на новый уровень поднять, а начинашку, как ты, не-а, не сможет. Тут другая практика нужна.

— Тебе-то, дядь Жень, откуда такое знать? — парню явно не понравились выводы Жеха, хотя интуитивно он понимал: прав, старина, во всем прав. А согласиться с разбегу не мог. Мечта у человека образовалась, понимать надо!

— А ты вспомни, сколь мне годочков, — в молодом голосе старого партийца слышалась добрая ухмылка, — и откель я родом. Вспомни, — и хитренько так посмотрел на земляков. — Что? Не понимаете? С Белгородчины я, а это, считай, с Дону. А на Дону кто? — и сам ответил на свой вопрос: — Казаки! И мне пацаном довелось поучиться шашечкой деревянной махать, хоть компартия такое крепко осуждала. Сосед своего сына учил и меня, сироту, заодно. А потом учитель мой помер. Сильно пораненный с войны вернулся. Потому и понимаю: мастерство умелому бойцу передать — это одно, а с первых шажочков учить — другое. Тебе, парень, еще твоя привычка к ножу мешает.

— Откуда знаешь? — повторил дурацкий вопрос Пашка.

— Так и я в армии служил. Все три годочка. Думаешь, у меня при случае нож из руки выпадет? Разницу между длинным клинком и коротким я нутром чую.

Этот странный разговор оборвал рев трибун. Раим, наконец, зафиналил свой бесконечный поединок, разом обезоружив обоих противников. Деликатничал, выполняя наказ Эрика: никого не калечить. Перед боем командир обещал показательно придурков отшлепать за длинные языки. Чем и занимался — подвесил обоих охальников левитацией и с совершенно невозмутимым видом выколачивал ножнами пыль из штанов на их задницах. Справа, слева. Справа, слева. И магические щиты ему нисколько не мешали. Столичные дрыгались нелепыми марионетками, пытались возражать матом, но получили только воздушные кляпы.

Пашка даже прижмурился от удовольствия: если бы командир прибил языкастых придурков наглухо, его сочли бы в своем праве, а о покинувших этот мир забыли бы через две недели. Порку не забудут, годами будут вспоминать как анекдотец. Акустическая магия разносила над ареной ритмичные звуки шлепков и негромкие слова Шенола:

— За неуважение к брату-наезднику, — шлеп-шлеп. — За спесь, — шлеп-шлеп. — За дурное воспитание, — шлеп-шлеп. — За неуважение к старшему по чину, — шлеп-шлеп, шлеп-шлеп. — За нерадивое служение короне, — шлеп…

— Довольно, друг мой, — Эрик высунулся из ложи, и на лице его сияло удовольствие, — за нерадивое служение мы их сами накажем. Для начала дозволяю медикусам осмотр и лечение только внутренних повреждений. Только это! Царапины и синяки залечивать запрещаю. Приказ касается всех медикусов королевства!

Публика довольно хохотнула. На трибунах оживленно гадали, сколько дней неудачники будут есть стоя и спать на животе. А те, кто поумнее, прикидывали, что бы значило такое явное неудовольствие короны своими столичными наездниками. И только немногие информированные задались вопросом: обнаружили правящие братья ментальные закладочки или нет?

Раим поклонился венценосному и с преувеличенной аккуратностью опустил своих противников на песок. Не швырнул и не плюхнул с метровой высоты, а заботливо дождался, пока те твердо встанут на ноги. Глянул в глаза сначала одному, потом другому и развеял воздушные кляпы. К неудовольствию публики, свежевыпоротые даже попытки не сделали, чтобы возмутиться, и медленно-медленно поковыляли на выход.

Шенол подошел к ложе, с достоинством поклонился и произнес:

— Боец Раим Шенол схватку закончил.

— Победа за вами, Шенол, — с нескрываемым удовлетворением провозгласил Эрик. — По итогу сегодня у нас ничья. Две схватки за Восточным, две схватки за Западным корпусом. Поздравляю, лавэ, ваш корпус по-прежнему лидирует, — а потом Эрик не утерпел, перегнулся через ограждение ложи и тихо, отключив акустическую магию, спросил: — Что ты с ними сделал, что они молча ушли?

— Пробил ментальную защиту, — в Олиной манере дернул плечом лавэ, — и пообещал, что если вякнут хоть звук, я их на дуэли вызову и пороть буду не ножнами, а клинком. Чтоб из задниц не отбивные получились, а рубленые котлетки.

Эрик несколько секунд молчал, только бровь заломил на пределе физиологических возможностей. Потом пробормотал:

— Мда, плохо на тебя земляне влияют. Раньше бы ты ни на волос от кодекса не уклонился.

Раим зеркально заломил бровь и подмигнул Элизису, внимательно слушающему разговор.

— Ну надо же когда-то жить начинать, ваше величество, а не только кодекс исполнять.

Пашка так увлеченно отслеживал события на арене, что упустил важное! Просил же командир за тёть Олей присмотреть! Вот же заполошная! Моргнуть не успел, а она уже рванула на арену навстречу Тыре. Ну как можно быть такой безголовой?! Даже не дождалась, когда зверей противников выведут!

А Тыря нарезала круги вокруг Свапа, крутилась юлой, козлила задними лапами и всячески радовалась победе отраженными чувствами обожаемого альфы! Ровно до того момента, когда почуяла устремленную к ней помесь из недовольства и нежности от дорогой подруги. Учуяла и, забыв вожака, ринулась навстречу своей наезднице с явным намерением заскочить той на ручки. Хохотки на трибунах Ольгу слегка отрезвили, и падать на песок под напором козявкиной любви ей не улыбалось. Ну да, переволновалась, побоялась, что перевозбужденная щена вычудит что-нибудь эдакое и непоправимое для имиджа. Потому и выскочила на арену, не озаботившись предварительным четким приказом для щены. Та поперла, оседлав гребень эмоциональной волны. Оля была не против повеселить публику, но задачу ставила перед собой совершенно другую: показать, что она, землянка — вполне сложившийся наездник. А не баба-дура и не воскресный скоморох.

Рэм отвлекся от королей — гул трибун поменял тональность. Ещё минуту назад трибуны шелестели терпеливым ожиданием: скажет король заключительную речь, и можно уходить. И вдруг шепотки стали удивлённо заинтересованными. И заинтересованными приятно — уходить уже никто не торопился.

Увидеть Ольгу посреди арены Раим никак не ожидал. Это было досадно. Кажется, он чётко обозначил свой приказ: стоять за решеткой и не высовываться. А они что устроили? Его возлюбленная помощница и ее шилопопая козявка, посреди арены вытворяли шельмы знают что! Мало его щена от боя отвлекала, за что следует наказать! Теперь еще и Ольга прямой приказ проигнорировала…

Оля не стала дожидаться судьбоносной встречи с медношипым метеором. Остановилась, приняла изящную позу топ-модели, элегантно выставив вперед ножку в ботфорте, и на чистом наитии выпустила из руки один конец тырькиного шарфа во всю длину, заставляя его трепетать, как гимнастическую ленту. Резкий круговой взмах — и шарф, распрямившись во всю длину, описал идеальную дугу над головой Ольги. Против всех законов физики, как будто надетый на гибкое древко. Публика восприняла этот феномен совершенно спокойно. А что такого? Среди наездников все маги поголовно. Зато публика восхищенно ахнула, когда в воздух взвилось рыжее тело и четко повторило дугу, прочерченную шарфом. И в обратную сторону. И снова. Оля мысленно командовала и задавала шарфом направление, а Тыря прыгала. То в шипастой ипостаси, а то в мехах. Радиус дуги с каждым разом уменьшался чуть ли не на полметра. И последний прыжок Оля обозначила просто — рукой с комком синего шелка в кулаке, а сама встала на одно колено. Благо, что была в мундире: не захотела переодеваться в нарядное платье, чтобы потом не мерзнуть. Ну и совсем чуток из вредности. Щена прыгнула так низко, что Ольге пришлось незаметно песчинки с лица стряхивать — с тырькиных лап сыпануло. Получите, господа, доверие между наездником и зверем. А потом меховая красотка уселась перед коленопреклоненной подругой на попенцию, изображая суриката в задумчивости, свесила передние лапки и затарахтела, вызывая поголовное умиление на трибунах.

Пока землянка повязывала бант довольной нгуруле и угощала ее пуйфинами, публика сдержанно, но одобрительно гудела. Представление вышло зрелищным. Наездница выглядела умелой и волевой, а нгурула — вполне послушной и выдержанной. Куда и девалась та непоседливость, которую очаровательная щена так мило демонстрировала во время боя Шенола.

Олю потихоньку отпускало напряжение. Пронесло, слава шельмам. Не опозорилась и Тырюхин боевой азарт благополучно стравила. Пусть получилось совершенно спонтанно, но неутомимая Тыря все-таки слегка подустала, и теперь была совершенно спокойна и довольна. Дорогая подруга так здорово с ней поиграла! Нарядила, угостила и сказала, что Тыря — самая лучшая собаконька, принцессонька и лапушка любименькая. Отвлеклись эти двое друг от друга только когда над ними нависла грозная фигура попечителя Восточного корпуса.

— Вы закончили свое выступление, госпожа Вадуд? — с прохладцей в голосе осведомился Шенол. — Или желаете еще что-то продемонстрировать уважаемой публике?

— Я, э-ээ… — Ольга лихорадочно придумывла ответ. Внешне спокойный, и даже благодушный Раим так и клокотал неудовольствием. Даже руки не подал, чтобы помочь ей встать. Эту нарочитую оплошность нахально исправил Эрик.

— Аррата, — величество номер два изобразил поклон в сторону Ольги, одновременно подставляя ей согнутую кренделем, напружиненную руку. О, да, на такую руку можно было опереться, как на перила моста и будет также надежно. — Мы бы с удовольствием насладились вашим мастерством и обаянием вашей подопечной, но увы. Времени до приема осталось совсем немного. Завтра мы посмотрим все, что вы пожелаете нам показать. Договорились? — Оля молча склонила голову, заодно и Тырю заставила изобразить поклон с дружелюбным хвостонаяриванием.

Публика приняла предложение венценосного брата благосклонно.