Глава 48. Ни за что не женюсь!

Геннадий действительно вопил какое-то время: – Я принц! Со мной так нельзя! Я имею право! Отпустите! Я требую! Понятно, что эти крики были просто выпуском пара – какой смысл говорить о своей крови, если тут они все такие, и со всеми могут поступить примерно так же, если что… Да-да, он прекрасно помнил родовые предания о том, как время от времени какого-то из отпрысков, а то и из посторонних вражичей, наказывали – то в темнице запирали, то в клетке за стенами замка вывешивали. Примечание автора: это – исторический факт. В Средневековье, а родичи Геннадия живут примерно по таким понятиям, подобные наказания использовались даже для женщин. Например, история Мэри Брюс — сестры короля Шотландии Роберта I, которую по приказу английского короля Эдуарда I поместили в клетке и вывесили на стены замка. Леди пробыла в клетке четыре года, единственное, куда она могла оттуда выйти – в крошечную уборную. В непогоду и ночью она оставалась в клетке. Понимал он, что и требования тут бесполезны – его просто никто не слышит, да и слушать не собирается – не интересуют тут никого его желания. Когда Герман устал и охрип, когда первый гнев и ярость схлынули, он понял, что ужасно замёрз и проголодался, что ошейник давит на плечи и шею, а проклятая цепь тянет вниз, ко дну. Он решил подвигаться – может, хоть так согреется, но топкое дно не предполагало никаких упражнений – стоило только сойти с утоптанного такими же наказанными, как он, пятачка, как правая нога ушла в полужидкий ил, он покачнулся, цепь тут же начала утягивать его вниз, так что даже воды пришлось наглотаться, пока выбрался. К утру он совсем окоченел, зубы стучали, есть хотелось уже невыносимо, а проклятые комары, которые жрали его всю ночь, и не думали успокаиваться. И кроме всех этих проблем, Геннадий несколько раз засыпал, подхватываясь только тогда, когда голова клонилась вниз, а носом он вдыхал воду. – Я же… я же просто утону так! – внезапно сообразил он. – Помогите! – его крик, усиленный ужасом, привлёк внимание одного из дальних родственников, который выполнял обязанности надсмотрщика за наказанными, когда таковые были. – Ну что? Одумался? – сухо уточнил троюродный дядя. – Пойдёшь к невесте? – Помогите! Отпустите! – орал Герман. – Да не вопи, а отвечай на вопрос! Ей звонить? – Зззаччем? – от холода опять застучали зубы. – Дурень! Ты ж жениться на ней должен! Без невесты не женятся. – Нет! Я не женюсь! – Ааа, тогда стой тут дальше! Только учти – если передумаешь, можешь и не докричаться – я тут не всё время нахожусь. Образ Марианны, которая держит его за горло похлеще проклятого ошейника, заставил Геннадия замотать головой. – Нет! Я всё равно не женюсь! – Ну и дурак. Только мучиться будешь лишнее время – всё равно ведь согласишься. Деваться-то тебе некуда! Сам посуди – жить среди людей ты не можешь. Никто из наших, кроме Марианны, тебя не возьмёт и не захочет. Жить лягушкой… да проще тебя отсюда не забирать, да и всё, а то ты ж только позоришь нас, – он говорил об этом так спокойно, что Герману стало трудно дышать, словно в горло уже текла вонючая болотная вода. – Ладно, вечером я ещё приду и спрошу. Так что шевели мозгами лучше! – хмыкнул дядя, удаляясь прочь. – Дальше-то впереди ночь будет. О предстоящей ночи Геннадию и помыслить было страшно, и тут ему вспомнилось место, где он прекрасно, просто замечательно жил – не тужил! – И номер роскошный, и вкуснейшая еда – сколько хочу, и ванная с горячей водой – не то, что дома. Дома-то всё экономили! И деньги я зарабатывал большие, и Сокол их даже не отнял – они же так и лежат, спрятанные в моей сумке. И охранника мне выделили! Чем больше он вспоминал, тем горше становилось. Нет, сначала-то он, конечно, воспылал злостью на Таню – почему она не согласилась быть с ним? Ведь тогда и проблем бы не было! Сидел бы у неё дома, жизнью наслаждался, но к обеду, когда в довершение всех мучений к ним присоединилось ещё и палящее солнце, не согревающее воду в глубине болотной воды, а отчаянно припекающее макушку Геннадия, его причитания сменили вектор: – Да что ж мне, дураку, там не сиделось спокойно? Таня… зачем я к ней лез-то? Был бы сейчас в своём номере на сухом и мягком диване, ел бы вкусно, пил бы вдоволь… Голод изводил его, но жажда была сильнее – он попробовал пить болотную воду, но не смог – выворачивало от одного запаха. И будто мало было всего этого, к груди прицепилась пиявка, и он, пытаясь её снять, слишком наклонился, ошейник и цепь потянули вниз, а вынырнуть получилось далеко не сразу. – Я… я же тут погибну! – внезапно понял Геннадий, когда наконец-то смог отдышаться и откашляться. – Я или должен согласиться на Марианну, или… – он смотрел на мутную вонючую воду, и ужас захлёстывал его с головой. К вечеру он едва держался на ногах, так что, когда пришёл родственник, Геннадий уже собирался согласиться на что угодно, лишь бы его достали из болота, но… дядя пришёл не один – с ним была Марианна. – Ну как, ты готов? Доставайте его! – усмехнулась она, уже представляя себя в белом платье с богатым декольте. – Какое, оказывается, у вас есть хорошее средство внушения. В принципе, я же и у себя в бассейне могу такое же сделать! Да и его особенность даёт много возможностей, если вдруг слушаться не будет! Наказать надо – хлоп об стену и в контейнер. И пусть хоть полгода там сидит, мухами питается. А если надоел, то вообще в холодильник убрать на год и не доставать, пока я не соскучусь! Дядя угодливо кивал, а Геннадий, уже открывший рот, чтобы сказать, что, да, он готов жениться, внезапно понял, что легче ему от этого точно не будет! – Она уже поняла, что может сделать со мной всё, что угодно – запереть, в аквариуме жить заставить, наказать контейнером на полгода, а то и дольше, вообще в морозилке забыть… Я же должен буду туфли ей в зубах таскать, только бы она меня насмерть не заморозила или в клетке без воды не оставила! Да, не сильно-то много у Геннадия было за душой, можно сказать, что ничего, но позволить этой бабище целиком и полностью владеть этой самой душой он никак не мог! – Да пошла ты! – процедил он громко и отчётливо. – Что именно ты не поняла из того, что я тебе сказал? Я на тебе НЕ ЖЕНЮСЬ! Дядя аж присел от неожиданности, а Марианна зло ухмыльнулась: – Хорошо же, значит, тебе надо ещё подумать! Я ещё подожду, а за эти слова ты мне особенно ответишь, понял? Но запомни, если мне надоест тебя ждать, ты отсюда не выйдешь никогда – твоим ты вообще не нужен! Он почти пожалел, когда они ушли – сил не оставалось совсем. – Как я выстою эту ночь? Я… Меня уже шатает, я усну и просто утону в этой грязи. Я же действительно никому не нужен! – думал Герман, и вдруг мимо пролетела какая-то чёрная птица. – Ворон? Ворон! Я… я был нужен Соколу! Да, пусть потом я жил в подвале, но меня прекрасно кормили, никто не мучил, у меня всё было… Зачем? Ну зачем я убежал? – последние слова он выпалил вслух. – Да, вот это, конечно, вопррос! – услышал Геннадий, впавший в отчаяние, очень знакомый голос. – Так зачем ты сбежал-то? – Крамеш! – Геннадий рванулся так, что едва удержался на ногах. – Крамеш! – Давненько мне так никто не ррадовался, – констатировал Бескрайнов. Вообще-то он и днём думал подлететь к лягуху, но тот всё ворчал вслух про то, что в чём-то там Таня виновата, так что вместо помощи его захотелось от души клюнуть. А вот сейчас он, похоже, дозрел до «проблесков адекватности». – Радоваться? – не сообразил сразу Герман. – Ты… ты меня нашёл? – Я давно нашёл, куда тебя прривезли, но не сумел отследить, куда потом дели – думал, ты в доме, – врал Крамеш. – А сейчас вот прроследил за той паррочкой. Так зачем ты смылся? – Я… я был идиотом! – с трудом выговорил Геннадий. – Мне казалось, что я убегу и мне будет хорошо. – И как оно? Это твоё «хоррошо»? – c любопытством осведомился Крамеш, который отнюдь не забыл, почему именно Германа разжаловали из гостя в виновника, и злился на него отчаянно, но помнил и себя – фанатичного ворона-наёмника, который пытался даже после пленения выполнить заказ и заморочить Татьяну. – Плохо, – выдохнул Герман. – Совсем плохо! Я… я, наверное, до утра тут не дотяну – пить хочется невыносимо, и есть, и спать, и холодно, и цепь с ошейником топят… – Н-да, какое-то у тебя это твоё «хоррошо» и прравда нехоррошее! – признал Крамеш. – Ладно, кое с чем я тебе помогу. – С чем ты мне можешь помочь? – тоскливо спросил Геннадий. – Еды могу подогнать и воды, – сообщил Крамеш. – Нести? – Ты… ты правда можешь? – Нет, прросто дрразню, – фыркнул Бескрайнов, а лягух… поверил. – Понятно, – он даже возмущаться не стал – сил уже не было. – Оно и понятно – если свои приковали тут, то разве помогут чужие? – Вот ты дуррак! – констатировал Крамеш. – Я действительно собиррраюсь прринести тебе еды. Только думаю, что лучше даже не воду, а кофе горрячий и сладкий. У меня есть с собой в террмосе, так что я могу его перрелить в бутылку и прринести. – Ты что? Это что, правда? – Геннадий спросил это уже у пустого места – у сучка коряжины, на котором сидел ворон. Крамеша довольно долго не было, и Герман уже было решил, что… это всё-таки изощрённая издёвка, но внезапно перед ним на воду шлёпнулся плотно завязанный пакет с бутербродами и небольшой пластиковой бутылкой с кофе, которая даже через упаковку казалась горячей. Бескрайнов, опустившийся на прежнее место, отвёл глаза – не мог смотреть, как дрожит Герман, припадая к бутылке и вливая в себя горячий кофе, второй рукой «принц болотный» держал пакет с бутербродами, так, чтобы в него не залилась вода. – Бутылку не брросай – я тебе потом ещё прринесу, – велел Крамеш, глядя, как Геннадий пытается вытряси из неё несуществующие остатки. – Ты… ты меня не бббросишь? – внезапно развернулся к нему невозможный тип, покончив с двумя бутербродами разом. – Не давись ты, ещё плохо станет! – строго велел Бескрайнов. – Не бррошу? Ну не знаю, если честно. Хотел брросить – ты Таню мою обижал. – Тттвою? – горячий кофе немного помог, но зубы всё равно стучали. – Мою – моего человека! – решительно подтвердил Крамеш. – Я за неё убью не задумываясь! – Так зачччем же меня спппасаешь? – Затем, что знаю, как это, когда свои грробят! – буркнул ворон неохотно. – Тебя… тебя тоже? – Ешь давай! – Бескрайнов не собирался выворачивать душу перед этим типом – ещё чего не хватало, но, как это ни странно, Герман не стал допытываться, а послушался и снова принялся за еду. Закончив последний бутерброд, Геннадий сложил бутылку в пакет, завязал и подтолкнул по воде в сторону коряжины, где Крамеш легко его сцапал. – Спасибо тебе! – сладкий и горячий кофе, пусть его и немного было, как-то подразогнал безнадёгу и мутное марево перед глазами, а еда придала сил. – Я… я правда, боюсь, что всё это напрасно – меня всё равно не отпустят, но теперь до утра я точно доживу. Крамеш склонил голову набок, прислушиваясь к тому, что, а главное, как, говорит Герман. – Врроде всеррьёз. Я у него вообще рраньше таких интонаций не слыхал. Близость к погибели пррообила? Бывает – сам прробовал. Главное, чтобы он с ходу прро это не забыл, – думал Бескрайнов, а потом встревоженно уставился на белобрысую голову, которая начала клониться вниз. – Не спи, замёррзнешь! Ты ж уже булькаешь там! – Да я… не сплю, просто тут опять пиявка! – Генчик случайно коснулся чего-то мерзкого на рёбрах и машинально наклонил голову, пытаясь рассмотреть и снять с себя гадость, вот и хлебнул воды, и тут же ошейник потянул вниз. – Я думаю, что на тебе их уже полно, – флегматично заметил Бескрайнов. – Прросто ты дрругих не видишь и не чуешь. Не опускай башку, а то утонешь! – Тяжело… стоять тяжело – ошейник и цепь вниз тянут! – Геннадий с трудом выпрямился, отфыркиваясь от болотной жижи. – Да за что это мне? – подумал Крамеш, взлетая над болотом. – Делать нечего, да? – Ты куда? – испугался Герман, увидев, что ворон улетает прочь. – Постой! Я… я не буду больше жаловаться! Только не улетай! – да кто бы мог подумать, что он будет молить не улетать этого опасного ворона, который сейчас был для Геннадия единственной поддержкой в мире. – Интерресно! Нам его потом каждый рраз человеком в болото макать прридётся, или он хоть на какое-то врремя чего-то понял? – размышлял Бескрайнов, уже в людском виде шагая вдоль берега заболоченного озера с брёвнышком на плече. Добравшись до места напротив Геннадия, реально перепуганного перспективой вновь остаться одному, Крамеш размахнулся и метнул брёвнышко в его сторону. – Постраррайся дотянуться. За брревно ты сможешь дерржаться! – сказал он лягуху, который схватился за край деревяшки и вцепился в неё, словно в самое дорогое своё сокровище. – Я… я никогддда этого не зззабуду! – донеслось до Бескрайнова. Геннадий просто повис на брёвнышке, первый раз за это время имея возможность хоть немного передохнуть. – Ну-ну, свежо прредание, да веррится с тррудом, – подумал Крамеш. – Хотя… мне ли об этом говоррить? Он пообещал, что прилетит ещё с кофе, и убрался к машине, а там достал смартфон: – Адекватность прроблёскивает, не знаю, надолго ли, но она есть! – сообщил он Соколовскому. – Он там уже пузыри врремя от врремени пускал, я дал ему кофе и еды, а ещё – дерревяшку, чтобы он дерржался на воде. Соколовский с трудом подавил в себе желание уточнить, а подушку с одеялком Бескрайнов лягуху не отжалел? – Ладно-ладно, ему как раз больше всех это может быть понятно – он тоже тот ещё «подарочек» был. Я уж не говорю о том, что Крамеш вообще-то гораздо, несоизмеримо опаснее Генчика, так что навредить мог… мама не горюй! – думал Сокол, вздыхая о том, что он не рискнул применить к лягуху морок – свой или того же Крамеша. Причиной этого был их разговор с Крыланой, который произошёл некоторое время назад: – Заморрочить-то без прроблем можно, но вот останется ли это его загадочное чутьё? – задумчиво протянула вороница. – Оно же, похоже, возникло из-за какого-то слома его родового проклятия. А ну как после морока он перестанет чуять вещи, которые надо найти? Именно это соображение и не давало Филиппу действовать без ухищрений. – Ладно, за битого двух небитых дают… будем надеяться, что это и в нашем случае сработает, – решил Соколовский, слушая краткий пересказ событий в исполнении Крамеша. – Как думаешь? Его доставать, или пусть ещё поплавает? – спросил он у ворона. – Думаю, надо посмотрреть, как он будет себя сейчас вести – ему же стало полегче, а ну как сейчас опять понесёт его? – Бескрайнов был достаточно опытен для того, чтобы с ходу забыть о поступках типа, который едва не стал виновником «слома мозга» Ивана и гибели самого Крамеша – Сокол бы явно не спустил ему такой проступок. А что тогда было бы с Таней, и думать не хотелось. Так что понимание пониманием, но беспечность и наивность – это не про него! Если Генчик будет по-прежнему опасен, пусть лучше тут, в этом болоте, и остаётся, чем станет причиной гибели или несчастья кого-то, кто дорог и важен Крамешу. – Н-да, нрав может быстро снова показаться, – согласился Сокол. – Хорошо, немного ещё подождём. А в это самое время Марианна мечтала о том, чтобы вызнать, как именно получился такой интересный эффект с обращением мужчины в лягушку и обратно, а потом продавать его за огромные деньги жаждущим и страждущим родственницам. – Любые деньги будут платить! – думала она. – Это же какая власть! Абсолютная власть над мужем! Мечта! – да, именно так она и представляла себе семейную жизнь...