Глава 50. Богатый улов

Соколовский осмотрел своё «приобретение», выволоченное на берег, и укоризненно развёл руками: – Да он же весь в пиявках, и вообще едва на ногах стоит! Синий какой-то, отощал… Небось, ещё и заболел! Ничего не скажешь, богатый улов… – Он живучий! – буркнул Гюнтер. – Ничего с ним не сделается! – Вам, может, и не сделается, а у меня машина чистая! Я сейчас ещё подумаю – вы вот взяли и нанесли физический вред тому, кто должен мне долг отрабатывать, а как он его отрабатывать будет, если его сейчас лечить надо? – Вы его уже приняли! – заторопился бывший родитель Германа. – Назад слово брать нельзя! Герман ошалело косился на Соколовского, опасаясь, что тот и правда может передумать. – Я свои слова никогда назад не беру, – высокомерно заявил Сокол. – Но вот одежду его верните и одеяла дайте – мне его что, в багажнике, что ли, везти? Судя по выражениям лиц бывших родичей, они ничего против не имели, но одеяла вынесли. Правда, тут же занесли обратно, стоило только Филиппу увидеть, какие это одеяла – видимо, ими, судя по дряхлости материала, застилали что-то в погребе. У Сокола сделалось такое интересное выражение лица, что из дома выскочила какая-то женщина и вынесла два новых одеяла – ещё даже в упаковках. – Вот, возьмите! – Роман, – Соколовский явно брезговал что-то брать из рук члена этого семейства, так что подключился его водитель, который принял упаковки, расстегнул их, вытряс одеяла и протянул Герману зажигалку: – Снимай пиявок. Тот неловко взял, но даже не смог её включить – настолько распухли от воды пальцы. Роман, покосившись на эти жалкие попытки, отобрал зажигалку и, вооружившись ею, быстро снял с Геннадия двадцать восемь пиявок, замотал в одно из одеял и подтолкнул к заднему сидению. – Садись давай! – сверху он накрыл стучащего зубами Генчика ещё одним одеялом. Потом он развернулся к стоящим у дома: – Где его вещи? – Сейчас! – та же женщина сбегала и принесла охапку вещей и обувь Германа, которые Роман не глядя скинул в багажник. Соколовский подошёл к задней дверце, дождался, пока её откроет водитель, а потом обернулся к бывшим родичам Геннадия: – Больше ко мне не обращайтесь! – Но… Филипп Иванович… – промямлил кто-то из родни. – Но почему? – Рома, поехали, – скомандовал Соколовский, не обратив никакого внимания на вопросы – в самом деле, если они таких простых вещей не понимают, что ещё время тратить и что-то объяснять? – Сссокол, – Геннадий и говорить-то пока толком не мог – зубы стучали, но понимал, что должен с собой справиться: – В ссмыссле, Ффилипп Иванович! Cспасибо… господин. – Ты мне клятву пока не давал, – остановил его Соколовский. – Потом. – Крамеш звонил? – спросил Соколовский у Врана. – Да, он ждёт нас на повороте. – Ппогодите! Я ввещи спрятал, – заговорил Геннадий, высунувшись из одеял. – Ттам деньги – много, ввсе, что у меня были. Они у того болота, откуда я сбежал. Там коряга на берегу приметная, справа от неё в траве моя сумка прикопана. – Скажи Крамешу, пусть заберёт! – скомандовал Соколовский, прекрасно зная, что Крамеш давно всё забрал, но знать об этом Генчику было вовсе не нужно. Геннадий ещё что-то пытался выговорить, но Сокол махнул рукой: – Потом, сейчас просто грейся, – он прекрасно понимал, что это трудно – пережить всё это: и предательство семьи, и их равнодушную жестокость, и полный отказ от него – теперь он вовсе не принц, не член рода, не часть какой-то общности. Он вообще скоро примет клятву служения, а она чаще всего даётся на всю жизнь. Да, можно стребовать её сейчас, но какой смысл, если Геннадий никак не может перестать стучать зубами, если из кучи ранок на его теле сочится кровь, хорошо хоть одеяла удалось выбить у этих типов… Если он просто физически измучен? Филипп Иванович был весьма далёк от всепрощения и бесконечной жалости, но давить на человека, только что прошедшего такое – это как-то… унизительно для самого Сокола. Геннадий так и не смог толком согреться, но уснул, словно его выключили. – Зубами до сих пор стучит… – покачал головой Вран. – Даже во сне. – Позвони Татьяне, пусть Шушана приготовит ванну в подвале – ему согреться надо, а то и правда сляжет. Не хватало ещё Тане его лечить! – скомандовал Соколовский. Так что, когда две машины – Сокола и Крамеша – въехали в гараж, к приезду Генчика уже всё было готово. Он даже толком проснуться не успел, а его уже вытащил из машины Сшайр и поволок в подвал. – Да не дёргайся ты! Сейчас греться будешь! – Сшайр без особых сантиментов сгрузил Геннадия, освобождённого от одеял, в ванну с горячей водой и каким-то дезинфицирующими добавками, которые заранее добавила Татьяна. – Н-да, хорошо тебя обработали! – кивнул полоз. – Это выбросить, – он брезгливо пнул хвостом безнадёжно испорченные одеяла, вороны-уборщики, со страхом переглядывающиеся из-за жутковатого вида лягуха, моментально исполнили приказание. – А ты сиди тут, грейся, потом поешь! Герман не плакал с восьми лет – тогда, застав его в слезах из-за какой-то школьной обиды, отец сына жестоко выпорол, а потом объяснил, что мужчины их рода могут в своё время квакать, а вот плакать – нет – это позор. Но теперь, оставшись в тёплой воде, в ванне, стоящей прямо в его комнате, где он и жил после переселения из гостиничного номера, и обнаружив на тумбочке поднос с едой, а в углу комнаты – только что вдвинутую туда сумку с его вещами и охапку одежды, вытребованную у его бывшей семьи, он не выдержал, благо хоть смывать слёзы было просто. Через полтора часа Геннадий вышел из комнаты. Да, шёл неуверенно, но целеустремлённо. – И куда это ты собрался? – осведомился Сшайр. – К Соколовскому. Я ему клятву должен. – Ааа, ну раз должен, пошли, я тебя провожу, – полоз отправился с Германом, держась чуть сзади – не потому, что боялся не уследить за человеком – это вообще смешно, просто не доверял и не собирался отпускать этого типа одного, пока тот не даст клятву. Перед дверью кабинета Геннадий чуть помедлил, а потом постучал: – Входи! – Я пришёл принести клятву служения! – решительно произнёс Геннадий. – И отдать вот это! Он протянул увесистый свёрток с деньгами. – Клятву давай, – согласился Соколовский, осмотрев Германа, явно стоящего на ногах из последних сил. – А деньги мне твои зачем? Геннадий уставился на Филиппа Ивановича, но тот не смеялся и не шутил. – Виру ты мне и так отработаешь – служить-то придётся до конца. Не передумал? – Нет! – Хорошо. Значит, так тому и быть. А эти деньги – оставь себе – ты их тогда честно заработал. Принеся клятву, Геннадий вышел из кабинета и сел на пол – ноги его уже не держали. Он с трудом поднял голову, когда почувствовал, что кто-то касается его лба. – Да у вас температура! – Татьяна тяжело вздохнула. – И, мамочки, сколько ранок! – руки у Геннадия были, как видно, особенно привлекательными для пиявок, так что на них хватало повреждений. – Что? Свалился-таки? – Сокол вышел из кабинета и осмотрел дивную картину – Геннадия, который старательно подбирал под себя ноги, чтобы подняться, и Татьяну, которая только руками развела, глядя на это блондинистое недоразумение. – Сшайр! Забери ты его! Таня, вы не обязаны его лечить, если не хотите. Всё-всё, молчу, – усмехнулся он, наткнувшись на сердитый взгляд своего доверенного лица. – Я не лечу людей, но с гирудинозом, пожалуй, справлюсь, – вздохнула Татьяна, называя заболевание, которое иногда возникает при укусах пиявок. – Сшайр, отнеси, пожалуйста, Геннадия вниз, я сейчас приду. Вот странно… он же вредил, лез к ней, пытался заполучить любой ценой. Геннадий всё это прекрасно помнил, и ему внезапно даже страшно стало, а ну как она захочет отомстить – да хоть чем-то едким плеснёт на десятки кровоточащих ранок или яду даст. А если не яду, то какой-то позорно-вредящий препарат – слабительное или рвотное, к примеру. Но ничего такого Татьяне, похоже, и в голову не приходило, да и не смотрела она на него – занималась лечением, так, словно он – просто один из её пациентов, вот как тогда, с миазом. – Так, я всё обработала, сейчас вам должно быть полегче, – Таня кивнула Сшайру, который, хоть и понимал, что после принесения клятвы служения этот тип ничего не может сделать плохого, всё равно подпирал собой стенку и не сводил глаз с пациента – ещё чего не хватало – рисковать Учителем из-за этого подозрительного субъекта! – Спасибо! – выдохнул Геннадий, осознав, что ничего плохого ему не только не сделали, но даже и не собирались! – Таня, я хотел… Сшайр плавным движением оказался рядом и чуть ли не прожигал его взглядом. – Я хотел… попросить у вас прощения. Я вам… досаждал. Да и так много чего сделал… нехорошего. Он был уверен, что она ответит так же, как и Крамеш – «не прощу». Но Татьяна мягко улыбнулась: – Хорошо, я вас прощаю. Отдыхайте. Сшайр молча удалился за своим учителем, напоследок обернувшись на Геннадия, но тот даже не заметил мрачного полоза, у него в ушах звучало это такое простое и немыслимо сложное «прощаю». – Первый раз, – пробормотал Геннадий. – Это первый раз в жизни, когда я услышал такой ответ. По правде говоря, он никогда и не просил прощения до последнего времени – как же, он – принц! Он всегда был принцем, с самого рождения. И ничего, что вокруг в семье плюнуть нельзя было, чтобы не попасть в такого же титулованного – зато снаружи-то таких не было! В осознании этого было что-то особое, что-то поднимающее Геннадия-Германа на недосягаемую для простых смертных высоту. – Ты – носитель особой крови! – говорил ему отец, привычно откинув со лба светлую прядь. – Ты – принц! Остальные – отребье, быдло, скот, мусор под нашими ногами! Простолюдины, которых можно и нужно использовать – мы имеем на это право по факту рождения! Любой король или принц мог убить простолюдина просто потому, что ему так хотелось, просто из плохого настроения… Да, здесь и сейчас мы так не можем – это опрометчиво, но уж пользоваться ими ты можешь как угодно – твоё право! Запомни, посмотри на корону и запомни! Герман послушно смотрел на реликвию рода – тускловатый королевский венец, проникаясь отцовскими словами, гордостью за род, за себя, за своё положение. Да-да, когда Германа забирал Соколовский, отец вовсе не просто так говорил о том, что отрекается и отказывается от сына, тем самым он лишал его всего того, что дал отпрыску по факту рождения – семьи, рода, титула, возможности чувствовать себя выше других просто по факту существования, права использовать «отребье» как вздумается. – Я больше не принц! – вслух сказал сам себе Герман. – А кто я? Да, видимо… то самое отребье. Только вот почему-то никак не получалось назвать так Соколовского, который не был родовитым – он не царевич, не королевич, даже не дворянин! Никак язык не поворачивался обозвать быдлом Татьяну, которая словно рукой отодвинула от него боль – в очередной раз, которая взяла да и смахнула с его сердца тянущую тяжесть этим её «прощаю». – А Крамеш? Да он вообще ворон, да? Ага, ворон, и, кстати, вредный и опасный жутко. Но… но помог же он мне, да ещё как – жизнь спас. Пусть его и послал Сокол, но кофе, тот горячий кофе… У Германа аж горло перехватило, когда вспомнилось то ощущение – словно не сладко-горький напиток льётся в горло, а сама жизнь вливается обратно. – Он же мог ничего этого не делать, утонул бы я, да и ладно, что ему до меня? Да пусть бы даже не утонул, но наглотался бы той гадости, меня ж наизнанку выворачивало бы! Но он помог, и я благодаря этому смог всё выдержать с поднятой головой, как прин… нет, как человек! И это он-то мусор? Привязчивое «принц», конечно, так сразу не собиралось покидать Геннадия – куда ж деваться-то, если всю свою жизнь он только этим и мог гордиться, особенно когда был в лягушачьей шкуре. Но это у него отняли. И тут Герман призадумался, а потом решительно произнёс: – А может, это и хорошо! Как принц, я должен был слушаться фатер и мутер, жениться на Марианне и быть у неё ковриком под ногами! Спасибо, я уж как-нибудь без этого обойдусь! Не принц? Не часть семьи? А нужна такая семья, где за отказ от повиновения, где за то, что ты типа «опозорил родню», тебя в болоте приковывают на несколько дней? И выход – или женись на помешанной на власти психопатке, или тони в болотной жиже? И так ли уж нужен был мне титул? Да в исконных землях этих принцев… что лягушек на болотах, и что? Живут как… как последние дурни! Герман невольно вспомнил свою жизнь в замке родителей Гертруды и её саму: – И тоже – нос задрали, а собственных ног не видят! Что плохого я им советовал? Я же знаю, как можно нормально жить! Да, утеплить проклятый нужник, чтобы с того самого места не сдувало! Это трудно, что ли? Но нет, они ж не могут о низменных вещах думать! Да я ж не предлагал местному королю молоток в руки брать просил – дайте мне столяра, я ему объясню, как лучше сделать! Нет, нос вздёрнули, типа не лезь, триста лет всем предкам в тыл надувало, и дальше так будем жить! А еда? Да скажи повару потушить того же зайца с луком, уже лучше будет! Пусть сливок добавит – они есть, я видел. Так нет! Не по чину вникать, так что сиди, Герман, и грызи сухую зайчатину! Жрут всякое… непотребство, но опускаться до того, чтобы совет выслушать – ни-ни, как можно – это низкие материи, о них только отребье может размышлять, а принцам и королям не годится. Они никак не могу себе позволить подумать о том что является делом слуг! Он сообразил, что оскорблённо раздувает ноздри, а осознав это, горько рассмеялся: – Что уж теперь… прошло моё время! Был сыном, принцем, стал… никем, рабом, грубо говоря. Хотя… Он покосился на свёрток с деньгами и усмехнулся: – Да кто бы из них – моих, в смысле, бывших моих, или тех, кто в исконных землях – отдал рабу столько денег, пусть и честно им заработанных? НИКТО! Никто и никогда. А узнали бы, что раб хоть частичку утаил, кнутом бы запороли! А он взял и отдал. Почему? Геннадий уже засыпал, когда в голову пришёл ответ: – Он просто высокого полёта… ему нет нужды унижать меня, лишая всего, чтобы чувствовать себя выше. Клятву он с меня взял, потому что не доверяет, это и понятно. А под клятвой я физически не могу навредить ни ему, ни тем, кто под его началом, а издеваться или забирать что-то для меня важное у него нет необходимости. *** На следующее утро Герман понял, что, во-первых, температуры у него явно нет, во-вторых, ничего не кровоточило, в-третьих, подняться с постели он не мог – сказались дни его стояния в болоте. – А в-четвёртых, – дополнил он, вспоминая свои ночные размышления, – и спасали меня, и лечили, и деньги по-прежнему лежат на столике – весь свёрток. И кто тут полный дурак? Я дурак! Ведь могло же быть совсем по-другому! Он прислушался к себе, понимая, что, конечно, это ужасно – стать, как сказал Сокол, «до конца» слугой, в сущности, полностью управляемым рабом – не этого он хотел, совсем о другом мечтал, но… – Но это самое лучшее, что могло меня ожидать при моём раскладе! И тут до него дошло, что вообще-то Сокол может ему прямо сегодня ПРИКАЗАТЬ ехать на поиски очередного тайника, и, возможно, даже к тому болоту, у которого стоит загородный дом Марианны. Всё осознание его теперешнего рабского существования разом навалилось на Геннадия, так, что он зажмурился от безнадёги и шею в плечи втянул, хоть и больно было двигаться, наверное, поэтому и не видел, что в комнату заглянул Сшайр, серьёзно осмотрел замершего в нелепой позе и тихо стонущего типа, и так же беззвучно удалился. Татьяне не очень-то хотелось идти в подвал, но Сшайр был вполне серьёзен: – Ему нехорошо… я запах чую, да и видно по нему. Но как она не подозревала симуляцию, сразу стало понятно, что Генчик не врёт – во-первых, отвечая на вопросы, он не квакал, а во-вторых, он реально страдал не просто от болезненных ощущений, а ещё от того, что кто-то видит его в таком состоянии. – Миозит, – вздохнула Татьяна. – Ну конечно! Вы же стояли в холодной воде, да ещё такое напряжение… – Ты знаешь, что со мной случилось? Нееет... – обречённо выдохнул Геннадий, всерьёз рассматривающий то, что с ним приключилось, как позор позорный, а тут ещё и осознание разности их положения пришло. – В смысле, вы знаете… я же теперь не принц, я никто! – С чего вы такую ерунду взяли? – всерьёз удивилась Таня. – Что здесь такого? Вы – это вы! И, если честно, то ваш титул вам, скорее, мешал. Так, выпейте обезболивающее, а я скоро вернусь. Погодите… и куда это вы собрались? – Филипп Иванович – господин… он может меня потребовать на работу. Таня только вздохнула: – Я ему скажу, что вы больны, ложитесь! Она зашла к начальству, рассказала о том, что Геннадий болен, уточнила, есть ли необходимость в его использовании для работы, а когда услышала, что нет, кивнула: – Я так и думала, но он… странно себя ведёт. Называет вас господином и вообще выглядит очень потерянным. – Не обращайте внимания, для него титул был оправданием его отношения к окружающему миру, а теперь у него титула нет, вот ему и надо сообразить, как жить дальше. Спасибо, Танечка, я сам к нему зайду и скажу, чтобы не дурил. Татьяна обрадовалась – ей и самой надо было сообразить, как жить дальше. Именно об этом она и думала, когда принимала пациентов в клинике, когда общалась с домочадцами, когда кормила белку, когда разговаривала с Иваном. И даже когда в гостиницу примчалась голубка-Светлана с ворохом новостей о своей свадьбе и кучей впечатлений от выбора свадебного платья, Таня слушала её, кивала, поддакивала, а сама думала о том, как же быть с информацией об истинном финансовом положении Виктора Александровича Гульбищева. – Сказать маме? Не поверит! Да мало того, что не поверит, так ещё обвинит в том, что я ей счастья не желаю, хочу разрушить будущий брак – она же уже уверилась в том, что именно он – её счастье! Оставить всё, как есть? И что будет дальше? У Гульбищева вскоре просядет финансовое положение, но это – его дело! Но Вика… её уже успеют выдернуть из её школы, из привычной атмосферы, из её дома, типа «облагодетельствуют», а потом выяснится, что надо всё спешно возвращать назад? А то, что возвращение состоится, Таня ни на миг не сомневалась! – Такой человек может играть в благородство и осыпать благами окружающих, когда у него всё зашибись как хорошо. Сейчас, судя по всему, он уверен, что всё равно выплывет – если бизнесом занимается давно, то явно уже много чего было, привык. Но если у него всё посыпется, то он будет спешно избавляться от балласта. И первой «полетит с корабля» именно Вика! Таня и так и этак прикидывала и просчитывала ситуацию, пока не уверилась окончательно – надо действовать через бабулю и деда! – Виктор скоро приедет к ним знакомиться, и лучше, чтобы к этому моменту они уже понимали, с кем имеют дело, и подстраховали Вику! В конце концов, они просто могут на время переехать в мамину квартиру и пожить там. Я не думаю, что это будет надолго… Таня подтянула к себе смартфон и набрала бабушкин номер.