ГЛАВА 19
ГЛАВА 19
Ставрос
– Нина, постой. Ну, куда ты летишь?!
– Куда-то!
– Остановись, пожалуйста! Какого черта ты бесишься?
– Я какого черта бешусь?!
Мне кажется, за время нашего брака Лунопопая ужасно похорошела. Ну, или я стал замечать то, чего мне по какой-то совершенно идиотской причине не дано было разглядеть в этой женщине раньше. Как бы там ни было, смотрю на нее, разъяренную, и глаз не могу отвести. Такая она красивая в этом нежно-зеленом платье. В этих туфельках на каблуках, оставляющих открытыми пальчики с нежно-розовым педикюром. В этом облаке разметавшихся и наэлектризованных, как воздух между нами, волос.
– Да. Ты бесишься, – подтверждаю, не в силах сдержать наползающую на губы улыбку. Хоть и понимаю, что этим лишь еще сильней жену накаляю.
– А тебе от этого смешно, как я посмотрю?!
– Нет. Мне хорошо. Ты себе даже не представляешь, как мне хорошо. – Обнимаю ее, вжимаюсь в ее лоб своим.
– Радуешься, что довел меня до ручки?!
– Не-а. Тому, что не ошибся в тебе.
– Извини, что не могу разделить твой восторг.
Нина шипит, как кошка, которой наступили на хвост. Впервые показывая мне зубы. Свою обиду. И свой характер. С такой вот эмоциональной стороны. Я догадывался, что за ее сдержанностью скрывается тот еще темперамент, а теперь вот убедился. И что? А ничего. Мне под стать женщина.
– Не злись. Что мне было думать?
– Что угодно! Но не то, что я играю против тебя.
Я даже ничего не успел объяснить. Она сама два и два сложила. Чего у Лунопопой не отнять – так это мозгов. Моя девочка. Моя хорошая, преданная девочка. Вот и что мне с тобой такой делать? Как отпускать? И надо ли?
– Да не верил я в это!
– А зачем тогда за мной увязался, м-м-м?
– Не знаю! Самойлов накалил. – Психую.
– Надо же. А я почему-то верила, что ты своим умом живешь.
– Ну, Нин!
– Отстань, Ставрос, правда. Мне надо… Надо отдышаться. Подумать. Я пройдусь. Не ходи за мной.
Мы как раз выходим на улицу. К Нине шагает охранник. Зыркаю на него недовольно и, наплевав на просьбы жены, увязываюсь следом за ней.
– Поговори со мной. Не замыкайся.
– Не хочу. Я сейчас себя почти не контролирую. Наговорю всякого. Потом пожалею.
На улице тепло. Весна. Зажмурившись, подставляю лицо яркому солнцу. По векам скользят пятна света и колышутся тени.
– Я был не прав. Признаю. Но ты же сама дала повод, Нин. Сказала бы, что работаешь с психологом, и…
– И что? – она резко останавливается. До головокружения остро пахнет цветущей акацией. По какой-то причине сейчас мои чувства ненормально обострены. – Нагрузила бы тебя еще и этим? У тебя своих проблем мало, еще мои подавай, да?
– То есть ты мне жизнь облегчить хотела?
– А если так?
– А если так, то я разочарован. Думал, тебе хватит мудрости позволить мужчине быть мужчиной. И не пытаться что-то решить за него.
– Да это же глупости! Мелочи. – Нина теряется.
– Так это мелочи приводят людей к мозгоправам? А я думал, что-то серьезное.
– Я обратилась к Елене Ивановне впервые за несколько лет!
– И когда же это случилось?
– Не помню. Какая разница?
– Мы ведь уже были женаты, так?
– И что с этого? – переспрашивает настороженно.
– Ну, если ты обратилась к психологу после того, как мы поженились, значит, в этом есть и моя вина.
– Не придумывай. Это мои проблемы, Ставрос. Я знаю, как с ними справиться. Я с успехом делала это многие годы.
Нина замолкает и, будто жалея о сказанном, хмурится. А я вцепляюсь в ее слова надроченным на команду «взять» бультерьером:
– Ты сейчас о чем?
– Ни о чем. Не бери в голову.
– Ты надо мной издеваешься?! Ну-ка говори, с чем ты там справляешься? Быстро!
Нина замедляется и демонстративно закатывает глаза.
– Ставрос, я не Вика. На меня твои команды не действуют.
– И ты еще говоришь, что не хотела добавлять мне головняков?! Да у меня теперь от твоих тайн башка взрывается!
– Нет никаких тайн.
– Тогда поясни, что ты имела в виду.
– Да что ты ко мне прицепился?! Или это такой способ меня отвлечь от собственных косяков?
– Не так уж я и накосячил. – Закусываюсь.
– Не так уж?! – ахает Нина. – Да я… Да я десять лет за тобой бежала. Я не видела никого, кроме тебя. И ничего, кроме своей работы. Даже не бывала, считай, нигде! В отпуск не ходила толком. Пахала порой по двенадцать часов в сутки. Такая проверка, сякая... Гребаные маски-шоу. А зрение? Знаешь, как я посадила зрение? Да я же без очков ни черта вижу! Я всю себя на тебя положила, чтобы… Чтобы ты в итоге заподозрил меня в самом худшем? Меня?! Ту, которая тебя десять лет с преданностью собаки любила?
– Ты любила меня десять лет? – сиплю, с большим трудом проталкивая слова через смятую спазмом глотку. Может, я чего-то неправильно понял? Ну, ведь не бывает так. Правда? – Так это ты при помощи психолога со своею любовью справлялась? – туплю.
– И справилась. И справлюсь опять. Господи, Ставрос, я же сказала. Это не твоя проблема. Не смотри на меня так, будто у меня вторая голова выросла. Я от тебя ничего не требую. И помню обо всех наших договоренностях.
Помнит? До сих пор? А я вот забываю. Вообще обо всем рядом с ней забываю, да. И вся беда нынче состоит лишь в том, что я не могу в этом Нине признаться. Не могу. Потому что опасно. Потому что сам я готов, если потребуется, пострадать. А ее не могу подставить. И не могу допустить, чтобы она по доброй воле подставилась, ведь подставится же, дура, как пить дать. Потому что любила. С преданностью собаки.
Срываюсь. Дергаю ее на себя, впечатываюсь телом в тело. Тяну носом воздух у скулы. Картинка прошлого, та, какой я ее видел, рассыпается и, взмыв перед глазами россыпью пазлов, собирается уже совершенно в ином порядке. В котором мне многое видится ясней. Нет. Не так. Видится ясней ясного. Теперь ведь вообще непонятно, почему я не замечал этого раньше. Куда я вообще смотрел? То, что совершенно не в ту сторону – очевидно.
И… Какой у меня выбор?
Ответить – означает намертво ее к себе привязать. Нина из вымершей нынче породы женщин, которая за своим мужиком в ад опустится. А я для нее ада не хочу…
Отстраняюсь. Шарю по ее раскрасневшемуся лицу жадным взглядом. Ярость, заставившая Нину выпалить эту тираду, испаряется, пропитывая нас сожалением. Качаю головой. Мол, нет, пожалуйста, только не надо. Ты правильно сделала, что сказала. Мне было важно об этом узнать. Ты, Нин, даже не представляешь, как важно. Потому что я, может, и редкий придурок, который ничего дальше своего носа не видел, но ведь я сам себе буратино, Нин. Ну, что в моей жизни было хорошего до тебя? Девки пачками? Так ведь я в них топил свою неприкаянность – не больше. Никакого счастья они мне не приносили. А кроме… да, ты права, работа. Которая мне теперь таким боком выходит, что я, столь много желая тебе сказать, молчу. А невысказанные слова рвут когтями глотку, и кажется, я вот-вот захлебнусь. То ли кровью. То ли этим невысказанным.
– Я был не прав. Прости меня.
Нина вяло машет рукой. Мимо с ревом проносится ядовито-зеленого цвета Феррари. От дороги нас отделяет бордюр, и ничего ни мне, ни моей жене не угрожает. Но я отхожу чуть дальше и дергаю ее на себя. Прочь от края. В объятья. Понимая, как огромен риск, что она меня оттолкнет. Думаю, к этому я готов даже больше, чем к тому, что происходит по правде. Когда Нина спокойно обнимает меня в ответ и прячет лицо на груди. О, детка… Машинально приглаживаю пятерней ее густые волосы. Руки дрожат. Это уже довольно привычное явление. Рядом с ней так почти всегда. Но сегодня как-то острее и интимнее. Я без кожи совсем. Наружу тем, что обычно прячу. Уязвимый. Влюбленный. Не имеющий права об этом сказать. И совсем не такой, каким я всегда себя представлял. Фантазер и мечтатель. Ведь… Ну что пока мне остается? Только мечтать о том, как все у нас будет, если мне удастся выкрутиться. Кстати, об этом.
– Нужно возвращаться в офис.
– Расскажешь, что происходит?
– Ну, ты же умная девочка, Нин…
– Я бы хотела знать о том, что нам угрожает, в деталях.
– Не нам. Мне. Я это улажу. Не волнуйся.
Она как будто что-то хочет сказать. И, кажется, я даже догадываюсь, что. В конце концов, именно этого я и боюсь. И именно поэтому веду себя как мудак после ее признания, на которое в любой другой ситуации я бы отреагировал совершенно… кардинально иначе. Это нелегко. Меня буквально взрывает. Внутри все черно от копоти. Мне бы одному сейчас побыть не мешало. Но Нина обнимает. Тянется. Я не могу ее оттолкнуть. Только не физически.
Мы возвращаемся на стоянку. Решаем ехать на одной машине. В моей руке ее ладошка. Внутри меня – она целиком.
– Знаешь, я все-таки решила найти отца. Нужно поручить это дело Самойлову.
– Почему сейчас? – вскидываю брови.
– Вдруг ты прав, и он что-то из себя представляет? Нам очень нужны союзники. Даже если они – криминальные авторитеты.
Нина пытается шутить. Я зажмуриваюсь. Переполняющие меня чувства вскипают, опаляя нутро. Выжигая до пепла легкие. Мы по факту думаем об одном и том же. Только я ее хочу защитить. А она – меня. Боже-боже… Ну чем я ее заслужил, а? Почему сейчас-то? Меня накрывает. Хорошо, что от водителя нас уже отделяет перегородка. Тянусь к ней. Губами касаюсь шеи.
– Я знал, что рано или поздно ты созреешь, и уже поручил это дело СБ.
– Серьезно? – вздыхает. – Какой ты… всезнающий.
Если бы! Если бы, мать его, так! Я бы раньше тебя под себя подмял. И все бы по-другому сложилось! А я дурак. Я такой дурак, Нин. Столько времени потеряли. У нас уже детишки могли бы быть. Пацаны. Мальчик. И мальчик. Закрываю глаза. Представляю ее беременной. Касаюсь пышной груди. Чудится, будто она и впрямь тяжелей, чем мне помнится. Наклоняюсь и с рыком прикусываю сосок через ткань.
– Что ты делаешь? – сбивчиво шепчет Нина.
– А ты не догадываешься? – усмехаюсь. Веду по ногам. Она чулки носит. И юбки. Очень женственно. Очень удобно. Юбку задрать, мокрый перешеек трусиков в сторону, и вот я уже у цели.
– Ставрос!
– Тише. Водитель услышит. – Собственные стоны топлю, прикусив ее нежную кожу. Мне голодно. Мне ею не нажраться, кажется, теперь никогда. Ловлю губы. Очерчиваю лицо пальцами. – Хочу тебя. Хочу тебя так, что не могу просто. Сдохну, если не дашь.
Ну, хоть это я могу ей сказать?! Могу. Наверное… Секс еще никого ни к чему не обязывал. Да и не зря же я жопу рву на британский флаг. Глядишь, выкручусь. Через пару месяцев будет понятно. И если мне все удастся… О, если мне все удастся! Тогда держись, Нин. Пиздец тебе. По-другому не скажешь. Ты меня знаешь. Я ж чуть-чуть и кое-как не умею. Любить так любить. Как в песне. И я буду. Так, чтобы тебе эти десять лет с процентами компенсировать. Ты еще пощады попросишь.
Если выкручусь.
Когда выкручусь.
Выть хочется от обиды, что я столько времени убил на абсолютно чужих мне баб. А на свою единственную, родную, может, и вовсе времени этого проклятого не осталось. Поэтому тороплюсь. Урвать. Про запас. Насытиться.
Дергаю ширинку. Нина просовывает ручку под резинку боксеров. Стонем в унисон, когда ее пальцы сжимаются вокруг ствола. Резко оттягиваю ее трусики. Шелк впивается в ее воспаленную плоть. Год жизни отдал бы за то, чтобы это увидеть, но мы в гребаной машине. Она на мне, на ней юбка. Короче… Все, что я вижу – глаза. Совершенно больные и пьяные. Обхватываю ладонями ягодицы, развожу. Насаживаю Нину на себя. Зубами прикусываю ее дрожащую губку. В ней идеально горячо и крышесносно тесно.
– Обожаю твою девочку. Лучше ничего нет, – бормочу пошлости в каком-то бреду, откинувшись затылком на подголовник и сминая ее задницу в ладонях.
– Только мою девочку? – ведет бедрами, стискивая меня сильней. У меня едет крыша. Я втрамбовываюсь в нее снизу, уже вообще ничего не соображая. И в горячке шепчу то, чего вообще-то ей говорить не должен:
– Нет. Не только. Всю тебя. Обожаю… Ты моя. Моя… Моя.