Глава 40

Даша

— …спаси-и-ибо, — улыбаюсь, слушая, как мамуля поздравляет меня с очередным полученным зачетом. — Да, завтра последний, а потом три экзамена, два из которых идут автоматом, — по телефону делюсь с мамой ближайшими планами касательно учебы.

На все остальные вопросы родительницы я отвечаю, что все хорошо. В целом так и есть, кроме того, что каждый раз при разговоре с мамой я чувствую себя гадко. Каждый телефонный звонок — как груз, и с новым днем мне становится тяжелее его тащить. Родители до сих пор ничего не знают о том, что их дочь тайком вышла замуж и живет с парнем. Мне очень хочется рассказать им, как, ввязавшись в фиктивные отношения, обрела счастье. Я хочу разделить с ними эти эмоции, но не знаю, как все это рассказать. Я боюсь об этом рассказывать. Может, потому что сама ничего не понимаю.

С Германом мы вроде встречаемся. Или нет.

Живем вместе? Или просто спим вместе?

Я не знаю. Мы не обсуждали статус наших отношений. Беспечно плывем по течению, не ведая, куда нас прибьет.

Герман сказал, что наш договор больше не имеет смысла. Но печать в паспорте есть и ее не сотрешь ластиком. Мы официально женаты, и я не могу об этом не думать. Думаю слишком часто, особенно перед сном, когда Герман засыпает, а я не могу уснуть. Я смотрю на него, и мое сердце дрожит. Волнуется. И меня накрывает страхом. Таким примитивным холодящим страхом, что мое счастье завтра закончится. Или послезавтра, или через пару дней.

На автомате я прощаюсь с мамулей, передаю привет папе и кладу трубку. Перевожу взгляд в бесконечную даль. Захватывает дух от картинки — огненная вертикальная дорожка от уходящего солнца делит море пополам. Это очень красиво, завораживающе. Когда впервые Герман показал мне этот вид с балкона его комнаты, у меня на время остановилось дыхание.

Меня снова накрывает. Непонятной тоской по этому догорающему закату, по этой квартире, чувствам и парню, в которого влюблена до дрожи, до головокружения. Страшно это все потерять. Страшно, если окажется, что по-настоящему лишь у меня.

— Поговорили? — доносится за спиной.

Я поворачиваю голову и смотрю на Германа, перешагивающего порожек, разделяющий спальню и балкон. В его руках две бутылки газировки, за которыми он ходил, пока я разговаривала с мамой.

— Да, — сообщаю, коротко улыбнувшись.

Принимаю прохладную бутылку и ставлю рядом с собой на кофейный ротанговый столик. Слежу за парнем, который отодвигает для себя плетеный стул и небрежно падает на него.

— Мне передавали привет? — шутит Герман.

Я изображаю улыбку. На самом деле мне не смешно, и, вероятно, Герман читает это по выражению моего лица, используя свои сверхспособности, и бесстрастно говорит:

— Хочешь, съездим к ним вместе? Мечтаю познакомиться с родителями жены, — растягивает губы в улыбке, а потом подносит горлышко бутылки ко рту и делает глоток, косясь на меня.

Я реагирую так, будто меня скинули с высоты — несусь в свободном падении. Я не парю. Я падаю, и в ушах свистит не ветер, а эхо от слова «жена». Не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть, сердце замерло от этой головокружительной скорости. Хочу зажмуриться от накрывшего чувства завороженности.

Это было сказано в шутку, не сомневаюсь, но вот так остро, болезненно я реагирую на все, что касается нас с Германом. Просто я люблю его. Люблю так, что пугаюсь этого чувства.

— Тебе не кажется, что наоборот было бы правильнее? Сначала познакомиться с родителями, а потом жениться, — поджав на ногах пальчики, с трудом выжимаю из себя ответную шутку, стараясь транслировать легкость.

— Не знаю, — с невыносимо очаровательной улыбкой Герман ведет плечом. — Меня все устраивает. Считай, что мы пошли от обратного. В этом есть своя прелесть.

Фонтан эмоций бьет из меня с ядерной силой.

— Ты…серьезно? Правда хочешь познакомиться с моими родителями?

— Абсолютно серьезно.

А вот сейчас я парю.

Нет.

Сейчас меня подбрасывает вверх. Будто сидела на действующем вулкане. Преодолеваю несколько метров, разделяющих нас, и оказываюсь на коленях Германа раньше, чем осознаю.

Стул под нами скрипит. Но мне плевать, даже, если мы рухнем. Я обнимаю шею любимого парня ладонями и зацеловываю его лицо, прежде чем спрашиваю:

— И что мы им скажем?

Герман придерживает меня за талию, и, забравшись под мою майку, проводит по позвоночнику пальцем.

Слегка вскинув голову, задумывается, а потом с наглецой, в которую я бесповоротно влюблена, сообщает:

— Не знаю, что скажешь ты, но я скажу им «спасибо».

— Спасибо? — отстраняюсь и заглядываю в глаза.

— Поблагодарю за одну девчонку.

— Какую? — поджимаю губы, скрывая счастливую улыбку.

— У нее есть родинка…здесь, — он целует меня в левую бровь, — еще одна здесь, — ведет ладонью по позвоночнику вверх ладонью, отчего выгибаюсь дугой, и касается местечка на правом плече, где у меня в самом деле есть маленькая, едва заметная родинка. — И здесь… — Герман резко оттягивает майку, и его губы обжигают кожу груди.

Мне очень щекотно! Невероятно хорошо, и я не могу передать словами, насколько захлебываюсь чувствами к этому парню, которого не замечала, которого когда-то считала невоспитанным, наглым, недалеким болваном.

Как часто мы загоняем незнакомого нам человека под шаблон. Не зная его, с первого взгляда напяливаем невидимые ярлыки. Легко осуждаем, если его поведение или высказывания идут вразрез с твоими. И только став ближе, можно разглядеть, какой человек, когда настоящий.

Мы с Германом договариваемся, что поедем к моим родителям в станицу после закрытия сессии. У Германа тоже три экзамена, и я уже с предвкушением жду этой поездки. Хоть и волнуюсь, но груз и недосказанность перед родителями отступают, однако, окончательно расслабиться не удается.

У меня из головы не выходит вчерашний телефонный разговор Германа и Богдана. Мы ужинали, когда на экране телефона моего парня высветилось имя старшего брата. Герман поменялся в лице, и мне даже показалось, что трубку он не возьмет. Но все же спустя пару секунд ответил на вызов. Точнее принял вызов и, пока голос Богдана заполнял тишину в комнате, Герман слушал его и молчал.

Я не собиралась подслушивать, но прекрасно слышала:

— …Герман, не глупи. Отец ждет тебя. Мы ждем тебя. Для него это важно. Я знаю, что ты считаешь иначе, но, поверь, ты глубоко заблуждаешься, брат. Просто вытащи свою башку из задницы и посмотри по сторонам. Оглянись и вспомни, что у тебя есть семья…

В ответ Герман ничего не ответил. Молча положил трубку и ушел на балкон.

Я не знаю, что происходит в их семье, но от этих слов, наполненных горечью, у меня образовался вязкий прогорклый ком в горле.

Сегодня, пока ждала Германа после зачета, я снова копалась в интернете. Пыталась зацепиться хотя бы за что-то, что могло бы мне помочь, но поисковик, кроме всевозможных выкрутасов младшего Бондаренко и пары роликов с интервью его отца, ничем не помог. Я просмотрела их все. Каждое видео, в котором сообщалось о том, как много Борис Германович Бондаренко делает для развития нашего региона. Может, я не права, но он не показался плохим человеком.

Много ли я понимаю? Первое впечатление нередко бывает обманчивым — так было с Германом, так было и с Юсуповым, когда он подошел знакомиться, изображая из себя добродушного парня.

Да, скорее всего я многое не понимаю, слишком наивна и совершаю ошибки, но вопреки всему я уж точно не смогу обвинить себя в том, что однажды побоялась попробовать.

— Знаешь, о чем я подумала? — шепчу еле слышно, когда перед самым сном теснее прижимаюсь к боку Германа.

Он одной рукой обнимает подушку, а второй меня. Медленно моргает, его взгляд расфокусированный и томный, он хочет спать. А я, закинув на него ногу, хочу говорить.

— М? — спрашивает лениво.

— Ты пойдешь на юбилей, и я пойду с тобой.

Сквозь мутную пелену взгляд Германа становится удивленным, в глазах застревают два знака вопроса.

— Я тоже хочу познакомиться с твоей семьей. Думаю, это будет справедливо, — поясняю вкрадчиво.

— Не уверен, что празднование дня рождения отца — подходящее время для знакомства, — зевнув, растирает ладонью лицо. — Даш, не могу, вырубает, капец. Давай завтра поговорим?

— Хорошо, — мягко шепчу я. Улыбаюсь, глядя, как отяжелевшие веки Германа смыкаются.

— Спи… — едва различимо произносит он.

— Не хочу.

— А что… хочешь?

Рассматриваю, как подрагивают его русые ресницы. Ладонь, скользящая по моему бедру, замирает, дыхание замедляется, становится ровнее. Я касаюсь немного колючей щеки, провожу пальцем по вертикали его носа. Отсутствие реакции на мои прикосновения говорит о том, что он крепко спит, и только тогда решаю признаться:

— Хочу, чтобы навсегда. Хочу твою фамилию.