Глава 52

Даша

Морщусь.

Штанины спортивных брюк очень широкие, но их ткань неизбежно касается разбитых коленей и приносит дискомфорт.

Я потерплю. Это лучше, чем если брат увидит ссадины. А может, он уже и видел, не знаю.

Я получила их здесь, в подъезде дома, в котором мы с Темой прожили два года. Когда бежала вверх по лестнице, споткнулась о ступеньку и упала на колени. Я даже не сразу поняла, что их разбила. Настолько сильно душевная боль затмевала физическую. Только потом, в душе, стоя под горячей водой, почувствовала, как саднят раны.

Заправляю в брюки футболку. Ее касание к голой коже ощущается, как касание к раскаленному металлу. Хочется одернуть.

Волосы собираю на затылке в пучок, даже не пытаясь их расчесать. Они высохли беспорядочно. Свалились и стали похожими на слипшуюся переваренную лапшу.

Обессиленно падаю на край кровати.

Даже этот примитивный набор привычных действий требует от меня немыслимых сил, которых во мне на кончике пальцев.

Мое тело словно не мое. Неуютное и тесное. Желание — выпрыгнуть из него. Сбросить с себя кожу и обрасти новой. Эту кожу вчера я отчаянно сдирала мочалкой. Терла ее так, что сегодня она выглядит как обгоревшая на солнце. И ощущения такие же.

Уткнувшись локтями в колени и уложив подбородок на сцепленные в замок ладони, медленно вожу глазами по освещенной ранним утренним солнцем комнате. В ней я прожила два года. Уже и не помню, как это было. Только пара вещей в шкафу и те, которые на мне, сообщают, что действительно здесь жила.

Ветер играет с занавеской. Наблюдаю, как он подкидывает ее кверху, а потом утягивает за собой к окну.

Наблюдать за этим действием мне не интересно, безразлично. Я просто тяну время, чтобы подольше не выходить.

Может, я бы и смогла просидеть в этой комнате сотню лет. Я бы и хотела просидеть здесь сотню лет. Или до тех пор, пока все не забудется.

Все когда-нибудь забывается.

Вздохнув, я поднимаюсь и бреду к двери.

Я не смогу прятаться вечно, хоть и не против этого.

Брат возникает передо мной в то же мгновение, как только выхожу из комнаты.

Опустив глаза в пол, его взгляд ощущаю на себе легкой вибрацией.

Артем не ушел на работу, остался из-за меня.

Как и я, он не спал всю ночь. Я слышала его шаги за дверью, кажется, он даже у себя в комнате свет не выключал.

Знаю, что должна ответить на его взгляд. Должна посмотреть на него. Это сложно, когда дико стыдно. Ужасно стыдно поднять глаза, ведь…Артем видел те мерзкие фотографии.

Их видели все. Каждый контакт в моем телефоне.

Только от одного этого понимания мне хочется провалиться сквозь землю. Просто исчезнуть, испариться.

Или наоборот.

Встать перед всеми и закричать на весь мир, что…:

— На тех фото… не я, — с трудом отлепляю взгляд от пола и смотрю на брата.

Помятый, обросший щетиной и невыносимо взволнованный. В его глазах плещутся знакомые забота и беспокойство, которые еще недавно дико раздражали, а сейчас…мне очень нужно. Главное — не осуждение. Главное — не от близких. Я лишь хочу, чтобы они мне верили.

Артем молчит. Ощупывает мое лицо внимательным, задумчивым взглядом.

Я тоже молчу.

Не знаю, чего жду больше — чтобы вот так молчал или накричал, как прежде называя меня беспросветной дурой, ведь он прав. Когда-то сказанные им слова обрели реальное очертание — вокруг слишком много отморозков. Я поняла это на своей собственной шкуре.

— Расскажешь, что случилось? — ровно произносит Артем спустя время. Ему понадобилось время, чтобы задать этот вопрос, мой же ответ мгновенный.

Нет!

Я не смогу рассказать. Это мой стыд, и я переживу его сама.

Не расскажу никому! Я сказала брату ровно то, что хотела.

Сжав ладони в кулаки, делаю шаг, пытаясь обойти брата, но в ту же секунду Артем обхватывает меня за плечи и притягивает к себе. Прижимает к груди и стискивает в крепких объятиях.

— Дашка… Ты можешь рассказать мне все, — неожиданно целует меня в макушку.

Из меня вырывается всхлип. Такой внезапный и звонкий, сквозь который шепчу:

— Я не могу, Артем… — обнимаю брата в ответ и чувствую, как по щекам струится влага, пропитывая собой Темину футболку. — Не могу рассказать.

Я запуталась.

Я…не знаю, и мне страшно.

Наверное, я глупая, и мне нужно еще взрослеть и взрослеть, чтобы научиться принимать правильные решения. Взвешенные. Рациональные. А не поддаваться эмоциям. Я словно в реке: вроде и вижу берег, а доплыть до него не могу. Так и болтаюсь между берегами. Между детством и взрослением.

Когда-то я не рассказала брату о приставаниях Юсупова, и это было моим решением. А потом о Юсупове я рассказала Герману, и это тоже было моим решением. И вот, чем это обернулось…

Больше не хочу рисковать ни собой, ни кем-либо еще.

Я смогу сама пережить вчерашний кошмар. Я и хотела пережить эту часть своей жизни сама! Потому и вернулась домой, к брату, ведь здесь, закрывшись в своей комнате, легче спрятаться. И справиться.

В конце концов, это не смертельно, даже несмотря на то, что мерзкие прикосновения Юсупова, его оскорбительный хохот, пошлые шутки и нахальные руки под футболкой застряли в моей коже как жало диких пчел.

Это ведь не смертельно? Хоть и невыносимо унизительно и грязно.

Он не трогал меня… по-настоящему. Не трогал так, после чего не хотелось бы жить.

Он лишь…запугивал, забавлялся. Как со зверушкой. Смеялся, загонял в угол… Как обычно сытый кот развлекается с маленькой мышью.

Уже потом, сидя в машине такси, поняла, что ему-то я была и не настолько интересна, как мой телефон, с которого омерзительный дружок Тимура рассылал фото.

Подонок Юсупов выпустил меня сразу, как только добился цели. Отдал камеру, мой телефон, предложив на прощанье поблагодарить за всё случившееся Германа.

Разве…о таком легко рассказать?

Я переболею сама. И когда-нибудь сотру мочалкой стыд вместе с чужими прикосновениями, а потом забуду.

— Сестренка, а помнишь, мне было шестнадцать, а ты была первоклашкой и застукала меня за школой с сигаретой? Я тогда впервые попробовал. Гадость редкостная, — чувствую, как Артем улыбается. — Ты взяла с меня обещание — больше никогда не пробовать эту дрянь.

Поднимаю к брату заплаканное лицо. Смотрю в его — на губах теплая улыбка.

Почему он об этом вдруг вспомнил?

— Ты сдержал свое обещание, — пробую улыбнуться в ответ.

— А ты меня не сдала родителям! — весело отзывается Тема.

— Мы же семья… — шмыгнув носом, бубню.

— Ага…семья, — подтверждает он и начинает раскачиваться на месте со мной. — Семья, Даш.

И все.

И меня прорывает как плотину.

Не знаю, правильное ли это решение или снова делаю что-то не так, снова иду у эмоций на поводу, но я рассказываю брату все с самого начала. Не скрывая не одного момента, даже самого постыдного.

— Артем, я…я хочу забрать документы из института и…наверное, вернусь в станицу, — тяжко вздыхаю, решаясь озвучить то, о чем думала всю ночь, когда сидим с братом за столом на кухне. В ладонях Темы зажата практически полная кружка с чаем, которую крутит с задумчивым выражением лица. В течение всего моего рассказа брат не проронил ни слова, в то время как я говорила без умолку. — Или, может, стоит перевестись в Краснодар… — рассуждаю.

Это решение далось нелегко. Но не тяжелее, чем перспектива смотреть одногруппникам в глаза. Я не смогу.

Стыд…он цветет во мне. И даже, если я буду знать, что каждый из них понимает, что в тех фотографиях нет правды, они все равно не будут смотреть на меня как прежде.

— Перевестись… — в ответ невнятно бормочет Артем. Его взгляд пространственный. Плавающий. — Так, Шольц, пока этот вопрос оставим открытым, — Артем резко встает со стула. Ставит кружку в раковину.

— Ты…куда? — обеспокоенно наблюдаю за его рваными движениями.

— Арбуз хочешь? — брат поворачивается ко мне, широко улыбаясь. — Ща сгоняю за арбузом и вернусь. На, держи, — кладет передо мной свой телефон, — позвони пока родителям.

— Артем! Какой арбуз в конце мая? — кричу ему в спину, глядя, как торопливо заталкивает ноги в кроссовки, после чего хлопает входная дверь.