Кровавый красный

Дамир

В моём доме практически не бывает гостей. Случается туристы в сезон позируют для портрета, но так, чтоб собраться вместе за ужином, в последний раз случалось, наверное, при жизни родителей. Дед Анисим по такому поводу вырядился как новогодняя ёлка, надел парадную жилетку на меху и даже бороду белоснежную подравнял вне графика. Всегда степенный и ворчливый, сегодня он суетится вокруг стола, воплощая если не истерию, то праздничное волнение точно.

— Вот пень я трухлявый! — снова подрывается дед, едва усевшись на край лавочки. — Яблочки. Яблочки запечённые забыл! С медком да корицей. Дамирка, может, вам наливочки облепиховой заодно прихватить? Повод-то отменный… Глядишь и знакомство бодрее завяжется. Слышь, ветер какой лютует? Небось наша гостья продрогла совсем.

— Будешь наливку? — тихо выдыхаю, сцепляя руки в замок под столом, чтобы не показать недовольства. Спрашиваю, только потому, что обязан. И потому что дед Анисим сдуру поставил меня в неловкое положение.

— А ты?

Лёгкую дымку её скованности развеивает улыбка. Она не против, это слышится в мягких переливах голоса.

— Я — нет.

Секунда недоумения в слегка округлившихся глазах, как реакция на мою резкую категоричность. От меня требовалось так мало — поддержать а я… внутренне каменею. Всего одна искра пальнувшая по болевым точкам и я уже не тот, что минуту назад. Поверх сухожилий будто нарастает хитиновый панцирь: сковывая, замыкая всё моё во мне.

— Я тоже не буду, — не отворачивая лица, обращается она к деду Анисиму.

Моё зеркало души честнейший индикатор. Уверен, сейчас Юния видит перед собой глаза цвета прогоревшего пепла, в которых лишь седина отчуждения с примесью чего угодно, щедро дорисованного женским воображением.

— Художника кормит не кисть, а руки, — привычно обеляю свой отказ. — Линиям важна точность.

Гостья слегка щурится, словно ищет подвох. Мы знакомы всего каких-то пару часов, а удерживать эмоции под колпаком всё сложнее. Мне приходится буквально заставить себя сидеть неподвижно, чтобы не заострять внимание на своих причудах. К счастью, в этот момент возвращается дед Анисим в сопровождении тёплого аромата корицы.

— Вкус детства, — киваю в сторону блюдца с запечёнными яблоками. — Обязательно попробуй.

— А вы почему не садитесь, Анисим…

— Фролович, — помогаю ей окончательно сразить и без того смущённого вниманием старика.

— Ужинайте вдвоём, — усмехается он себе в бороду, картинно подавляя фальшивый зевок. — Я, пожалуй, пойду на боковую. — кряхтит напоследок, уже шаркая к лестнице.

— Спокойной ночи…

Юния провожает его спину задумчивой улыбкой, а я скольжу завороженным взглядом от расслабленного лица вниз по шее к острым шипам ключиц и обратно. Бледная кожа, согретая золотом свечей, сияет ровным внутренним светом. Он идёт от доброго взгляда, от мягкого наклона головы, дрожит тёмной бронзой на волнах волос, и это сияние проникает мне в душу, согревая изнутри, расщепляя мой панцирь.

Внутри просто что-то замыкает.

Кровь игристая бурная сметает защитную скованность, ударяет пьяным шёпотом в голову, жалит нервы, обжигает ладони. Я бы душу сейчас продал, чтобы она позволила к себе прикоснуться. Не как мужчине, как паре. Как позволено только моему брату.

В висках напалмом шумит: отобрать, отнять, присвоить! И плевать на родство, потому что Алекс всё равно не вывозит. В растерянном взгляде гостьи плещется страх. Она боится любви. Она её просто не знает.

Женщина свободна, пока свободно её сердце.

— Расскажи, почему вы не общаетесь с Алексом?

Юния настолько старательно отводит взгляд, будто боится угодить в капкан. Вот только поздно. Я уже решил для себя, что научу её и брать без оглядки, и отдавать без остатка.

Прости, братец, но сегодня ты остался без жены. Не стоило мне доверять такое сокровище.

— Нам просто не о чём говорить, — кладу локти на стол, чтоб опереть подбородок на перекрывшие друг друга ладони. — Мы никогда не были близки. К чему лицемерить, поддерживая видимость общения?

— Он же твой брат…

— Если верить Библии, то все мы братья. Чем тогда один брат лучше другого?

— Алекс заслуживает лучшего отношения, — тихо произносит она, откладывая десертную ложку.

Юния на его стороне, ибо таков её долг. Понимаю, что, мать его, долг! Только вдогонку к сделанному выводу ловлю скольжение шали вниз по острому плечу, ласкаю взглядом часть обнажившейся груди и эмоции швыряет между страстью и гневом. Кровавый недаром их цвет. Кровь — это жизнь, смерть, желание, ярость, хаос. Внутри меня сейчас хаос. Моё сердце меня убивает. Снова.

— А ты? — болезненно улыбаюсь, запуская пальцы себе в волосы. — Ты можешь похвастаться тем, чего заслуживаешь?

— Я, наверное, пойду, — каким-то неуловимо заученным движением губ она шлёт мне примирительную улыбку. — Устала с дороги.

Нечем ей хвастаться, и себя же за это привыкла винить.

Очнись, упрямая! — рычит во мне ярость.

Позволь себе быть любимой, — шепчет страсть.

Давно противоречия так невыносимо не раздирали мне голову.

— Я провожу, — встаю из-за стола, в тот самый момент, когда электрический свет ярким всполохом смазывает интимность момента.

Она боится любви, а мне хватило пары часов, чтобы распознать это чувство. Его ошмётки во мне ещё роятся, осколками раскаянья, щепками скорби, не выжженные виной, не отшлифованные временем. Они жалят тоской зацепившейся за край памяти, колотят ознобом долгими ночами, чтобы с рассветом выплеснуться на белые листы багряными слезами. Девушка из прошлого носила другое имя, шептала другим голосом, но так же, как и Юния сияла. Я этот свет ни с чем другим не спутаю. Моя любовь всегда будет оттенка страсти, предательства и крови. Я законченный собственник, иначе не умею хоть вой, хоть кричи до хрипу. Своего не отдам ни брату, ни чёрту.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Юния первой выходит в открытую дверь впуская за собой холодный густой сквозняк. Я ёжусь, как если бы тот прорвался под рёбра. Месяц — так мало для того, чтобы добиться взаимности, и в то же время дня хватило, чтоб подписать себе приговор. Я болен женой родного брата.