Эпилог

Четыре года спустя. Марат. Простыни шуршат. Открываю глаза, на автомате откидывая в сторону руку, чтобы успеть поймать Агату, выскальзывающую из постели. Она думает, что делает это бесшумно, но если дать ей встать, то она тут же ударится мизинцем о ножку кровати, потом зашипит, прыгая на одной ноге и, как минимум, с визгом завалится обратно в мои объятия. Как максимум – запутается в шторе, снесёт карниз, оттопчет Клайду лапы и с визгом завалится обратно в мои объятия. За это, пожалуй, я Агату и люблю. С ней никогда не бывает скучно. – Ай! Т-с-с! – Шипит она тихо, как только встаёт. – Вот же… С-с-собака серая. Не ты, Клайд. Прости. Ой! Прости! Клайд, скульнув, цокает по паркету к противоположному краю кровати. Лапы отдавили… – Агатик, вернись ко мне, – бормочу сонно. – Не могу, у меня ещё полно работы. – Понимаю, тебе не терпится поделиться с миром разрушительной мощью, но… – кошусь на часы, – семь утра, Агатик. Нормальным людям в такое время спать положено в выходные. – Нет у меня больше выходных, – вздыхает. – И у тебя, кстати, тоже. Требовательно хлопаю по матрасу рядом с собой. Я совершенно непреклонен в своём решении потискать тёплую женщину с утра. Ведь правильно потисканная женщина – залог спокойствия любого мужика на весь оставшийся день. Агата сдаётся и ложится ко мне под бок. Притягиваю её ещё ближе. Мои ладони привычно и по-хозяйски лезу под шёлковый топ, сжимают аппетитные полусферы груди. Мне кажется, или грудь стала больше? Агата делает вдох, который должен быть возмущённым, но выходит предательски мягким. – Марат, у тебя вообще нет совести? – Растерял остатки, пока бился вчера с тёткой за последнюю банку горошка. – Горошек! – Глаза Агаты широко распахиваются. – Я вспомнила, нужна ещё одна банка! – Наплевать на этот горошек, – целую её в шею, снова увлекая в игру. Агата тает. – У меня важный созвон в девять, – бубнит тихо. – В девять. Это через два часа. За два часа мы успеем: я обниму тебя, ты попытаешься сбежать, я тебя верну, ты восемь раз назовёшь меня извергом, мы займёмся сексом, ты скажешь «я опаздываю», хотя в запасе останется ещё целый час, но в итоге ты всё равно опоздаешь, потому что ты Агата. Она хмыкает задумчиво. – Ну и чего тогда лежим, Журавлёв? – Я тебя сейчас покусаю, клянусь! Агата у меня важная дама теперь. А как же? Своя сеть цветочных, агентство ландшафтного дизайна и сотрудничество с «ТК». О, но это не самое главное. Самое главное всё же… – Мама! – Златовласая принцесса без стука врывается в спальню. – Папа! Отскакиваем с Агатой друг от друга и натягиваем блаженные улыбки на бесстыжие красные морды. Ангелине три, а в этом возрасте у детей есть лишь два агрегатных состояния: «я ангел» и «я стихийное бедствие». И переключение между ними занимает примерно полсекунды. Она стоит в дверях в пижаме с единорогами, волосы торчат во все стороны, в руках потасканный одноухий плюшевый заяц. Очень наш Ангелочек мне Агату напоминает. Я думаю, именно вот такой девчонкой когда-то и была моя женщина – маленькой, миленькой, пухлощёкой и большеглазой. Моего в Ангелочке, кажется, ничего. Ладно, лукавлю, кое-что я всё же передал – нестандартный подход к решению проблем. Иногда я просто не понимаю, откуда в голове этой юной леди такие многоходовочки. – Ты выспалась, Ангелочек? – Агата тянет к дочери руки. – Уже давно, – кивает та. Оба напрягаемся. – И что ты делала? – Пекла оладушку, – улыбается Ангелочек бесхитростно. Чувствую, как седеют стремительно волосы на моей заднице. Синхронно подрываемся с Агатой и пулей мчим на кухню, а та-а-ам! Кухня наша похожа на поле битвы. Коричневая жижа неаппетитными соплями свисает со шкафов гарнитура, стекает на пол. Бонни, скорчив недовольную морду, выгрызает из хвоста коричневую жижу. Да что там! Коричневая жижа даже отхватила себе кусок территории на потолке! – Это что такое, Ангел мой? – Немеющими губами спрашивает Агата, разглядывая свой дорогущий и горячо любимый кухонный гарнитур, который она натирает до блеска в любую свободную минуту. – Тесто, – улыбается Геля. – А почему оно коричневое? – С сыколадом! Ты же любишь сыколад! А улыбка широкая-широкая. И голубые ясные глаза в самую душу глядят. Ну, разве ж можно на неё сердиться? – Люблю… сыколад… – Агата тихонько оседает на стул. – Но не когда он на стенах. – Мамочка, не нравится? – А что? – Сую палец в шмат теста на стене, отправляю в рот. – Так даже интересней! – А убирать кто будет? Так, ясно. Сейчас Агатик впадёт в катотонический ступор и вывалится из реальности. – Спокойно, мамочка. Всё уберу. А Гелька поможет, да ведь? Дочка кивает, подтверждая. Кипячу чайник, завариваю ромашковый чай, бахаю туда щедрую порцию мёда и ставлю перед Агатой. Хватаюсь за тряпку. Со всей старательностью оттираю уже успевшее присохнуть тесто. Получается… ну, хреновенько получается! Агата, глотнув волшебного элексира журавлёвского разлива обретает второе дыхание. Тоже хватается за тряпку, расчехляет свой поражающий воображение арсенал моющих средств, и мы встаём, спина к спине, кидаемся бороться с мутагенной оладушкой, решившей отхапать часть нашей жилплощади. Я лезу наверх, соскабливаю гадость с потолка. Агата драит гарнитур и, кажется, даже приговаривает что-то, то ли убалтывая кухонную утварь не обижаться сильно, то ли посылая во вселенную просьбы о помощи. Ангелочек тоже со всей ответственностью к уборке подошла – развозюкивает грязь по полу и скармливает довольному Клайду то, что не получается собрать тряпочкой. И только Бонни, забравшаяся на холодильник, остаётся безучастна к внеплановой семейной уборке. Но я знаю, что она спустится к нам, как только кипиш закончится. Такая вот кошка. Пока я заканчиваю уборку, девчонки встают к плите. Делают новое тесто и жарят оладьи вместе. Агата испачканным в муке пальцем касается кончика носа Ангелочка. Та смеётся, чихает, и маленькие мучные крошки разлетаются в стороны, танцуя в лучах золотого утреннего солнца. Даже беспорядок в нашей семье выглядит как спецэффект, подсвечивающий счастье. И я замираю, как делаю это всякий раз в такие вот моменты, потому что боюсь спугнуть волшебный момент. Вот оно – счастье. Спустя двадцать минут садимся за стол. Агата достаёт баночку домашнего малинового варенья – бабуля Арсения передала. Клёвая у Арсения бабушка. Мировая! Да и Арсений, надо сказать… В общем, подружились. Хотя, конечно, первое время я на него косился с подозрением. Ангелочек разламывает оладью пополам и делится с Клайдом. – Можно, мам? – Можно, – киваю. – Клайд ведь хороший мальчик? Клайд подтверждает взглядом «я очень хороший мальчик» и аккуратно забирает кусок оладьи с детской ладошки. Гелька хлопает от восторга и теребит Клайда за уши. Даже Бонни решает почтить нас своим присутствием. Она сползает с холодильника и устраивается у Агаты на коленях. Греет мамочку. А Агата, конечно, тает. Всегда тает. Упираю подбородок в ладони и смотрю на неё как поехавший. Словно впервые увидел и снова влюбился. Она есть с аппетитом. Только вчера вечером говорила, что ей сладкое нельзя и она на ПП, а теперь вот, третью оладью уплетает, а варенье течёт по пальцам. Как же я люблю эту женщину! – Чего? – Хмурится она, потому что я, наверное, опять слишком громко думаю. – Ничего, – пожимаю плечами. – Просто ты красивая такая. Ты как-то изменилась. – Изменилась? – Напрягается. Ага. Точно. Может, волосы покрасила, а я не заметил? Может, форму бровей поменяла? Понять не могу… – Да. Ничего мне рассказать не хочешь? – Ну вот! Ты всё понял, да? – Всплескивает она руками. – Конечно, – мотаю головой, хотя нихрена я, конечно, не понял. – Журавлёв, у тебя там что, рентген? Может быть, ты и пол уже знаешь? Подвисаю. – Какой пол? – Ребёнка… – Агата озадаченно разрывает несчастную оладью на атомы. Поднимает взгляд. – А ты не о нём? – Какого ребёнка, Агатик? – Упс… – Агатик? Закатывает глаза. – Я, вообще-то, думала Нового года дождаться и под куранты сообщить, – отбрасывает в тарелку истерзанную оладью. – Ну вот! Вечно у меня всё не как у людей! Заторможенно встаю, обхожу стол и сажусь перед ней но колени. Беру её ладонь, испачканную в варенье, в свою. Целую каждый пальчик. Сладко. Сладкая девочка моя, вся, до самых кончиков пальцев. – По куранты же хотела, – шепчет она, а глаза на мокром месте. – А сказала за оладьями. И так даже лучше. Честнее. И совершенно в нашем стиле. Она смеётся сквозь слёзы. Обнимаю её. Крепко, но без фанатизма, потому что там, внутри моей женщины… Господи! Ещё один Журавлёв на подходе! А может, снова дамочка? И меня разматывает в кашу от эмоций, которые внутри просто не умещаются. Все вместе, полным составом, оказываемся в гостиной. Ангелочек на полу, они с Клайдом мультики смотрят. Бонни трётся поблизости, но не слишком близко – чтобы мы ненароком не решили, что она нас тоже любит. Но мы-то знаем… Агата прижимается ко мне, укладываясь головой на грудь. Обнимаю её за плечи. Взгляд мой падает на вазу. На ту самую вазу, что Агата однажды разбила, а потом склеила. А потом склеила ещё раз, добавив в трещины золотую краску. Долго она вымучивала эту красоту, ругалась, две недели пальцы от клея потом оттирала, всё повторяя слово, которое я так и не запомнил. Техника называется Масаги. Или Кицунэ. В общем, что-то такое… Это техника, которая не прячет изъяны, а подчёркивает их, превращая в особенности. Вот и наша семья как эта ваза. Собранная из кусочков, не идеальная, с трещинками, которые никуда не делись. Просто теперь они не разрывают нас. Они вшиты в нас золотом. Они напоминают, что мы падали, ломались, но упорно поднимались, чтобы снова и снова выбирать друг друга. Чтобы создать из осколков что-то цельное, наполненное любовью и нежностью, ароматом горячей домашней еды, звуками детского смеха, тёплыми объятиями, поддержкой, безусловной верой. Целую Агату в макушку. А ведь неплохо я это придумал? Заселиться в квартиру напротив…