Глава 22

Кажется, никогда еще я не спала так сладко, и никогда мое пробуждение не было столь приятным, как в это утро после очередной ночевки в лесу. И пусть под моей спиной не было мягкой перины, и голова покоилась не на подушке, да и укрыта я была всего лишь плащом, но я чувствовала себя восхитительно! И, открыв глаза, я тут же их снова закрыла, чтобы еще хоть на короткое мгновение продлить ощущение упоительной неги, владевшее мной.

Я лежала с закрытыми глазами и слушала негромкие мужские голоса, мяуканье саулов, доносившееся до меня время от времени, звон пичуги, восхвалявшей новый день. Вдыхала неповторимый аромат леса, смешавшийся с дымом от еще горевшего костра, на котором готовился завтрак, чей запах я тоже ощущала. Но главное, я чувствовала спиной тепло крепкого тела и ладонь на своем животе, и именно это заставляло меня жмуриться сытой кошкой.

О нет! Ничего такого не было, если вам взбрела столь нескромная мысль в голову. Мы всего лишь пролежали всю ночь рядом, и Танияр грел меня своим теплом, защищая от ночной прохлады. А сейчас, когда я проснулась, он всё еще был рядом, и не было утра более волнующего и чудесного, чем это, когда я проснулась в объятьях любимого мужчины.

— Ашити, — тихо позвал меня Танияр. — Ашити…

Зажмурившись, что есть сил, я уткнулась в согнутый локоть, подложенной под голову руки, пряча предательскую улыбку.

— Ашити, — в голосе алдара появилась легкая укоризна, но отчего-то мне подумалось, что он улыбается.

А потом кожи возле уха коснулась прядь волос. Стало щекотно, и я повернула голову, а затем открыла глаза и задохнулась от его близости. Танияр склонился надо мной и смотрел, кажется, не мигая. Взгляд его был пронзительным, завораживающим, влекущим… Он блуждал по моему лицу, ненадолго задержался на приоткрывшихся губах, а после вернулся к глазам, и время привычно замерло…

— Доброго утра, Ашити, — шепнул алдар на моем родном языке.

— Доброе утро, Танияр, — также шепотом ответила я и закрыла глаза, не в силах более выносить щемящую нежность, охватившую душу.

И он, преодолев последнее расстояние, накрыл мои губы своими губами. Окончательно развернувшись на спину, я сжала голову Танияра ладонями и ответила ему, совсем забыв, что мы не одни. Что где-то совсем рядом ягиры, и они видят нас. В это мгновение я забыла о приличиях и правилах, которые помнило мое сознание. Мне попросту было всё равно. Все эти правила, выдуманные людьми, теряли смысл, когда пело сердце…

— Грязный урх! — вдруг вскрикнул алдар и, стремительно развернувшись, схватился за собственное седалище.

Над нами склонилась морда Ветра. Если бы у его были брови, то сейчас непременно оказались бы сурово нахмурены. Дружный мужской хохот сотряс место стоянки. Танияр сунул ревнивцу кулак под нос, тот клацнул зубами и зашипел. Отойдя от изумления, я накрыла лицо ладонями, рассмеявшись вместе со всеми, впрочем, ненадолго, потому что следом взвизгнул Ветер.

Тэйле, возмущенный столь непочтительным обращением с его человеком, поспешил вмешаться и цапнул моего саула за поджарый зад. А еще спустя минуту, взвизгнул и Тэйле, потому что мстить за приятеля пришел Гереш — саул Юглуса. В конце концов, этот зад он кусал первым. Тут встрепенулись остальные саулы, только меланхолик Элы смотрел на разгорающийся скандал с обычным философским спокойствием и… совершенно верно, снова жевал.

Во что бы всё это могло разрастись — неизвестно, но Танияр уже стоял на ногах. Он ухватил Тэйле, велел ягирам успокоить своих скакунов, а Ветру снова сунул кулак под нос:

— Повешу на шею бубенцы, — заверил суровый алдар ревнивого саула.

— Зачем? — полюбопытствовала я, поднимаясь на ноги.

— Полезет на самку, будет звенеть, — ответил Танияр. — Поглядим, что сначала откусит ему перепуганная саульша, голову или… — не закончил он и ухмыльнулся.

Обняв своего саула, я заверила его:

— Я тебя в обиду не дам, мой дорогой. Вот еще. Да за тобой еще все самки бегать будут, потому что ты самый привлекательный. А если алдар будет нас запугивать, мы ему сами что-нибудь откусим. Еще чего выдумал.

И снова полянку сотряс громкий смех, а я осознала, что в созвучии с угрозой Танияра мой ответ прозвучал не менее похабно. Ощутив, как загорелись щеки, я вздернула подбородок и ушла к ручью, который видела еще с вечера. Фыркнув и тряхнув головой, за мной удалился и не менее гордый Ветер. И даже покусанный зад не мог уронить его достоинства. Наверное, если бы умел, он бы еще и язык своему «сопернику» показал.

Когда мы вернулись обратно, на стоянке уже царил порядок и спокойствие. Ягиры умели веселиться, а умели и быстро успокаиваться. Впрочем, я успела заметить ехидную улыбку Юглуса и быстрый взгляд на алдара. Тот иронии не увидел, потому что как раз развернулся в мою сторону.

— Поешь, Ашити, — сказал Танияр. — До Иртэгена мы уже не остановимся.

Кивнув, я отвела Ветра к остальным саулам, потрепала его и вернулась к уже затушенному костру. Алдар присел рядом и подал мне большой лист папоротника. Впрочем, папоротником назвала его я, но растение более походило на лопух, разве что края его были увечены крупными зубцами. А еще этот лист был гладким и жестким, потому удачно заменил тарелку. На моей «тарелке» лежала густая каша, сваренная на бульоне из птичьего мяса, но без единого кусочка самой птицы, подстреленной еще по дороге до этой стоянки. На тушку я смотреть не смогла, а когда ее ощипывали и свежевали, и вовсе ушла из-за спазма, скрутившего внутренности.

— Что с тобой? — спросил Танияр, заметив мое состояние.

А у меня перед глазами вдруг появилась тушка убитого зайца, которой тряс перед моим носом повар. Я точно знала, что это был повар, а еще вспомнила страх и отвращение к виду смерти и истерику. И следом пришло осознание — я не выношу охоту.

— Не могу видеть убитых животных, — сказала я. — И есть их после того, как видела тело, а не отдельные куски мяса.

Танияр с минуту смотрел на меня, а после, погладив по волосам, сказал:

— Я тебя понял, Ашити, ты не будешь есть эту птицу, обещаю. И охотиться при тебе тоже не станем.

— Спасибо, — слабо улыбнулась я.

Свое слово алдар сдержал, потому, отварив птицу, ее тушку достали и мясо уже добавляли в готовую кашу, а мне остался просто ее слабый привкус, но это я перенесла уже спокойней.

— Ашити нежная, как аймаль, — улыбнулся один из ягиров, и я вспомнила первоцвет за домом матери, который успел оплести половину стен к тому моменту, когда мы приезжали к ней с Бериком.

— И такая же цепкая, — невозмутимо добавил Берик. — Дай ей опору, и скоро она взберется по ней.

— Она сильная, — улыбнулся Танияр, и разговор обо мне был закончен.

Сегодня про меня не говорили, ревность Ветра не вспоминали. Ягиры заканчивали завтрак, а я поглядывала на Танияра. Он успел поесть и теперь рассеянно водил по траве короткой веткой, оставшейся от собранного хвороста.

— О чем ты думаешь? — спросила я алдара.

— О том, что зря мы всё рассказали Налыку, — сказал Танияр, повернув ко мне голову, и я ответила вопросительным взглядом: — Вроде бы и верно. Теперь он тоже знает об опасности, и у него есть время, чтобы подумать и принять решение. Но… — он на миг поджал губы и отбросил ветку: — Вчера голова моя была горячей, сейчас она остыла, и я думаю, что не стоит сейчас показывать свои знания Селек. Мы могли бы следить за ней и за Иргусом, и так узнать, кто еще в Иртэгене нам враг. Теперь Налык знает столько же, сколько и мы. Он может предупредить зятя, если его ненависть к пагчи пересилит разум. Или же обвинит Селек в смерти своих сыновей. А может и остаться в стороне, дав нам самим разбираться с нашими бедами. Но если я обвиню Селек сейчас, то илгизиты будут предупреждены, а я могу не успеть собрать войско.

Я задумалась. Смысл в словах алдара был. И правду можно было бы раскинуть шпионскую сеть, выявить неблагонадежных жителей, скрытых илгизитов и провести разведку каменного леса, к этому времени успев сговориться с потенциальными союзниками для сокрушительного удара…

— Не упоминай илгизитов, — ответила я, пожав плечом. — Это не обязательно, но оставлять ее нельзя, иначе Селек попытается избавиться от тебя, и мы не можем быть уверены, что в этот раз она не преуспеет. Нет, надо ее опередить, а потому не стоит откладывать обвинение. А после, хоть казни, хоть заточи в подземелье, но эта женщина не должна покинуть Иртэген или иметь возможность общения даже с сыном. Что до илгизитов… Она будет опровергать… отказываться от твоего обвинения в любом случае, назовешь ты их или нет. Чтобы убрать Селек, достаточно и убийства мужа, а чтобы она могла выйти сухой из воды, Архам должен быть отстранен от власти. Вопрос лишь в том — поверят ли нам? У каана тоже есть сторонники, к тому же его выбрали старейшины.

— Ягиры мои, и последнее слово будет за мной, — ответил Танияр.

Улыбнувшись ему, я кивнула:

— Вооруженный переворот хорош, но это узурпация, а мы возвращаем власть законному наследнику, и у людей не должно быть и тени сомнения, что вершится правое дело. Узурпация — присвоение власти, — пояснила, видя непонимание в глазах алдара. — Да, они знают, что ты настоящий наследник, но решение старейшин законно по вашему праву. Суд не должен вызывать и толики недоверия. К тому же, твои действия могут назвать местью за мое исчезновение, к примеру, что даст возможность врагам воспользоваться предлогом и помочь вернуть челык свергнутому каану.

— Что ты предлагаешь? — спросил один из ягиров.

— Да, — отозвался Юглус, и я только сейчас заметила, что они все собрались рядом и внимательно слушают наш разговор.

— Нужен свидетель, — ответил за меня Танияр. — Самый надежный, чьи слова не опровергнуть. Пагчи слушать не станут. А если и станут, то поверят только те, кто не любит Селек.

— Но свидетелей нет, кроме пагчи, — возразил Берик, а алдар усмехнулся:

— Есть. Мой отец. Мы видели стрелы пагчи, и были уверены, что они выпущены ими. Никому не приходило в голову, что это дело рук подосланного убийцы. Потому я не просил вещую тревожить его дух, а теперь попрошу. Мертвые не лгут, они знают, как умерли. Да, пусть обвиняет тот, кого убили, а живые будут карать. — Он снова посмотрел на меня и тепло улыбнулся: — Нам и вправду есть чему учиться у тебя, моя душа.

— Просто ваш мир еще чист и наивен. Он не знает многих ухищрений, какие есть в моем мире, — чуть смущенно улыбнулась я. — Признаться, меня это только радует. Искренность — это дар. В моем мире им обладают немногие, это я знаю точно, хоть и мало что помню. И все-таки при развитии это неизбежно, к сожалению, — закончила я и потупилась.

В очередной раз я подумала, а имею ли право лезть в это общество с простыми ценностями и устоями? Да, у меня была модель знакомого мне устройства, и в ней было немало полезного, но ведь был и вред. Разделение знати и простого сословия, что приведет к возвышению первых и принижению вторых. Должности породят соперничество, а это снова интриги, корысть, мздоимство… Грязь. Эту грязь я могу принести в мир, где к каану обращаются почти, как к равному, и почтение ему оказывают за заботу, а не по праву рождения.

Однако… Однако есть и немало недочетов, которые влияют на их жизнь. Например, ягирам дано много власти, а это уже минус. Прав тот каан, кто называет себя алдаром, так он становится хозяином своего же войска. Вопрос в другом, что ягиры могут отказать и выбрать своего алдара. В случае с Танияром — это право пошло во благо, но ведь может быть и наоборот. И значит, нужна реформа…

— Теперь задумалась ты, — улыбнулся алдар. — О чем?

— О будущем, — честно ответила я. — Я могу дать вашему миру немало, но неуверенна, что должна это делать.

— Придет время, и мы решим, что нам подходит из того, чему ты можешь нас научить, — сказал Танияр. — А пока разберемся с насущным и очистим нашу землю. Без этого у нас может не быть того будущего, о котором ты говоришь. Позови мать, — он провел по моей щеке костяшкой согнутого пальца. — Без нее нам не обойтись. Собираемся.

К Иртэгену мы добрались к вечеру. Саулы бежали большую часть пути галопом, и одному ягиру пришлось отстать, потому что маленький йенах, прихваченный мною с нами, не поспевал за скакунами. Малыш ждал нас за стенами Арангулы, потому бежал до стоянки, резво перебирая ногами, и все-таки пришлось придержать саулов, чтобы он совсем не отстал, а от ночной стоянки ему был выделен провожатый. Ягир спорить не стал. Его присутствия в момент разбирательств не требовалось.

Выехав к холмам, на которых мы познакомились с Ветром, саулы замедлили бег, и до ворот Иртэгена перешли на рысь, а я в очередной раз поразилась этим животным, их выносливости и силе, потому что уже наступал вечер, а этот безумный бег начался еще утром. Они неслись целый день. И сейчас дыхание их стало тяжелым, бока раздувались, но ягиры и Танияр выглядели спокойными, а значит, своего предела скакуны еще не достигли. Поразительно!

А потом мое дыхание на миг прервалось, когда я увидела стены Иртэгена с их смотровыми башнями и ягирами на них, в чьих обнаженных в приветствии клинках сверкнуло опускавшееся к горизонту солнце. Чувство, что я, наконец, вернулась думой было невероятно сильным и волнительным. Зажмурившись, я ощутила предвкушение встречи с Сурхэм, с людьми, с которыми успела подружиться за короткий срок моей жизни в ожидании возвращения Танияра, но главное, мне до зубовного скрежета хотелось очутиться под знакомым и уютным кровом нашего дома с алдаром. Вдохнуть его запах, дотронуться до стен, пройтись по комнатам и заглянуть в свой кабинетик. А еще, наконец-то, зайти в лихур, а после переодеться в чистое платье. Однако нас ожидало более важное дело, и свои желания я умерила и набралась терпения.

В ворота саулы вошли уже шагом, а вскоре к нам подошел ягир, оставленный Танияром вместо себя, чтобы доложить о произошедшем за время отсутствия алдара. Мы спешились, и ягир пристроился рядом. Воины, сопровождавшие Танияра, забрали повод Тэйле, и саул пошел за ним в ашруз. А вот Ветер разволновался. Он уперся, шипел и клацал зубами, угрожая своим проводникам.

— Я отведу его, — сказала я Танияру.

Он поглядел на ягиров, дав им безмолвный, но понятный приказ, и я вернулась к моему бунтарю. Дальше наши дороги с алдаром ненадолго разошлись. Он пошел с Эгченом — воином, который оставался за старшего, а я повела своего саула в ашруз вместе с нашим сопровождением. Меня заметили.

— Ашити вернулась! — закричала девочка, жившая неподалеку от дома алдара.

— С возвращением, Ашити, — помахала мне рукой жена моего знакомого ювелира: — Урзалы уж всё сделал, а тебя нет и нет.

— Милости Отца, Ашити, — приветствовал меня травник Самлек.

— Нашлась! — воскликнула заклятая подруга Сурхэм, шедшая с курзыма. — Уж я Отцу за тебя молиться стала, думаю, и что это с нашей Ашити приключилось?

— Благослови тебя Белый Дух, Тамалык, — с улыбкой ответила я.

Мне было приятно. Они были искренно рады меня видеть, а я радовалась встречи с ними. Этим людям было уже безразлично, пагчи я или нет, они просто признали меня. Здесь не было столь ярой неприязни к племенам, как в Белом камне, а значит, и союз с ними примут проще и быстрей. Это было замечательно! Хотя и в тагане Налыка, должно быть, не все страдали от ненависти к своим соседям, все-таки в стойбищах жили тагайни именно с его земель. Тогда еще не всё потеряно, и союзники могут найтись там, где их и не чаешь отыскать. Было бы недурно…

Впрочем, заметила я и пристальный взгляд, которым меня провожал иртэгенец в одежде с богатой вышивкой. Его я не знала и ни разу не разговаривала. Не увидела я и сходства со старшей кааншей, потому предположила, что это не родственник Селек.

— Кто это? — спросила я, полуобернувшись. Мужчина как раз сплюнул и пошел дальше.

— Ардагын. Дочку хотел за Танияр выдать, — пояснил Юглус. — В гости всё звал, в глаза заглядывал, слова сладкие говорил. Думал, что у летнего костра у них дело сладится, а алдар тебя привез. Теперь перед кааном с его матерью спину гнет, Танияра ругает. Ничего, сегодня себе язык откусит и проглотит. — Ягиры хмыкнули, я просто вздохнула.

А когда, оставив моего упрямца в стойле, я пришла в дом алдара, меня встретил негромкий звук голосов. Я направилась туда, где шел разговор, но по дороге меня перехватила Сурхэм. Ощупав и придирчиво осмотрев, женщина прижала ладонь к моему лбу:

— Хвала Отцу, живая, — сказала прислужница. А после зашептала мне в ухо: — Ух, что было, когда вернулся. Будто голодный рырх злой был. Сначала домой примчался. Только дверь открыл, да и крикнул: «Ашити!». Я так и подпрыгнула. К тебе заглянул, потом по дому метался, искал, видать…

— Ну, хватит шипеть-то, — послышался голос шаманки.

Она в своей излюбленной манере, без просьб и церемоний, оттолкнула от меня Сурхэм и заняла ее место.

— Злишься?

— Нет, мама, — ответила я с улыбкой. — Ты же знаешь.

— Знаю, — кивнула Ашит. — Ты помыться хотела. Иди. Пока людей соберут, пока костер сложат. По темноте начнем.

Я не спешила уйти. Обняв свою названную мать, я шепнула ей:

— Спасибо, — после поцеловала в щеку, и шаманка привычно отмахнулась:

— Вот еще. На всё воля Отца, — однако потрепала меня по щеке и сурово велела: — В лихур, — живо напомнив время, когда прятала меня от своих гостей.

Лишь погрузившись в теплую воду, я поняла, насколько устала от бесконечно долгой скачки. Блаженно вздохнув, я откинулась на бортик углубления, в котором сидела, прикрыла глаза и…

— Ашити! Ашити!

Вздрогнув, я порывисто села, плеснув воду на дощатый пол перед каменной чашей с горячей водой. Поняв, что попросту заснула и пролежала в лихуре неизвестно сколько времени, я торопливо схватилась за приготовленный пучок подсушенной травы, прекрасно заменявший мочалку.

— Я сейчас! — крикнула я в ответ.

В отличие от дома шаманки, у алдара в лихур вела не кожаная занавесь, а добротная дверь, на которой даже имелся засов, установленный перед тем, как я здесь поселилась. Об этом мне как-то сообщила Сурхэм в доверительном разговоре. Чтобы я могла чувствовать себя в безопасности. Такой засов имелся и на двери в моей комнате, но им я даже и не думала пользоваться, а вот в лихуре закрывалась, хотя была уверена, что Танияр не войдет. Но на первых порах мне так было спокойней, а потом попросту привыкла. Так что заглянуть меня и растолкать заранее никто не мог, и сейчас приходилось спешить.

Впрочем, я всё равно опоздала. Когда я вышла из лихура, в доме осталась одна прислужница. Сурхэм бросила на меня неодобрительный взгляд и буркнула:

— Вещая уже ушла. Танияр ушел еще раньше, а ты там всё сидишь и сидишь. Нельзя столько тереть себя, без кожи останешься.

— Я заснула, — повинилась я, и женщина всплеснула руками, так выказав свое возмущение. — Я быстро оденусь, — заверила я и поспешила в свою комнату.

Придумывать, во что одеться, мне не пришлось. Мама уже успела развлечь себя и похозяйничала в моем сундуке, выбрав для меня то, что ей более всего понравилось сегодня. Даже украшения разложила на туалетном столике, однако столько времени прихорашиваться у меня не было, и потому я просто расчесала мокрые волосы, натянула платье и обувь, а после поспешила к Сурхэм, уже стоявшей возле дверей.

— Наконец-то, — проворчала она и первой вышла во двор.

Здесь нас ожидали ягиры. Они не остались у дверей, а вышли за ворота вместе с нами и направились за крепостную стену. В первую минуту я испытала изумление, но быстро сообразила, что место, где могут разместиться все жители Иртэгена, было за поселением, на той самой большой поляне, где справляли праздник лета. И оказалась права.

Когда мы вышли за ворота, я увидела столпотворение. Признаться, думала, что мы так и простоим за спинами иртэгенцев, но ягиры легко проложили мне и Сурхэм дорогу к центру, где уже стоял Танияр с шаманкой, а рядом с ними Архам и Селек с домочадцами. И когда воины помогли мне выйти вперед, взгляды тех, кто стоял у еще не разожженного костра, обратились в мою сторону.

Любопытно, насколько разные эмоции можно вызвать одновременно у нескольких людей: от приветливости до равнодушия, от любования до презрения. И если моя мать только чуть кивнула, увидев меня, то на лице Танияр отразилась теплая улыбка, и он протянул руку, приглашая меня приблизиться. Я не была уверена, что сейчас мое место рядом с судьей и обвиняемыми. Все-таки я была сторонним наблюдателем и следователем, в некотором роде, но ни к семье, ни даже к тагану пока никакого отношения не имела. А как дочь Ашит я не занимала никакого привилегированного положения в их обществе, однако у алдара был собственное мнение. Я не стала противиться и приблизилась к нему. Наши пальцы переплелись.

— Зачем ты поставил рядом с нами пришлую? — со злостью спросила Хасиль. — Она никто, чтобы стоять рядом с кааном и его женами. Пусть уйдет.

Алдар не обратил на слова бывшей невесты внимания. Более никто не произнес ни слова, даже Селек. Сейчас она была удивительно молчалива, даже не пыталась укусить. С моего места она была мне видна не очень хорошо, но то, как она переступила с ноги на ногу, я заметила. Старшая каанша нервничала, и повод у нее был. Он лежал на земле еще незажженным кострищем. Стоял в ритуальном одеянии с еще молчавшим хотом в руках. Убийца уже однажды проходила через это, и потому не могла не понимать, что сейчас произойдет.

Архам пока молчал, как и его брат. Он взирал в мрачноватом равнодушии на иртэгенцев и ждал. Эчиль осталась стоять, хоть и рядом с мужем и его другими женами, но все-таки чуть в стороне. Она смотрела в сторону, и казалось, будто женщине нет дела до происходящего. А вот Мейлик, стоявшая за Архамом, напротив, не сводила с мужа встревоженного взора, лишний раз показав, какие отношения царят между ними. Думаю, если бы не Селек, почти прижавшаяся к сыну, третья жена сделала бы это вместо нее.

А вот Хасиль не смотрела ни на мужа, ни на свекровь, и до своих земляков ей не было дела. Она развернулась к Танияру и сверлила его пристальным взглядом. Алдар ее требовательного взора по-прежнему не замечал.

— Танияр! — не выдержала Хасиль. — Посмотри на меня! С тобой говорит жена твоего каана!

Ничего не изменилось, алдар даже глаз не скосил. Зато поглядел на шаманку:

— Что скажешь, вещая? — спросил он.

— Нет, — коротко ответила моя мать.

Чего она ждала, я не понимала. Сумрак уже сильно сгустился, и люди на поляне всё больше превращались просто в темные силуэты. Небо было затянуто облаками, и сквозь них проглядывали всего пара звезд. Но еще более меня удивляла тишина. Если не считать Хасиль, да этого короткого диалога между Танияром и Ашит, более разговоров не было. Люди не задавали вопросов, просто стояли и ждали… Чего?

Я знала, чего ожидаю я, Танияр знал, ягиры. Для всех остальных этот поздний сбор был тайной, однако никто даже не пытался выяснить причину. Наверное, хватало шаманки, чтобы понять — дело серьезное.

— Танияр… — снова послышался возглас второй жены Архама и оборвался на высокой визгливой ноте.

Хасиль дернул на себя один из ягиров и попросту закрыл ей рот. Женщина задергалась, но воин что-то прошипел ей в ухо, и каанша, наконец, застыла, более не пытаясь вырваться. Темнота между тем окончательно сгустилась, скрыв от взора людей, окружавших меня. Даже Танияра я уже не видела, только чувствовала его ладонь, лежавшую на моей талии, и это успокаивало, потому что напряжение постепенно заполняло воздух. И было в нем что-то мистическое, жутковатое и… неземное. Даже обычная прохлада вдруг начала ощущаться замогильным холодом, и тем приятней было ощущать живое тепло рядом.

А потом заговорила Ашит. Негромкий звук ее голоса поплыл сквозь темноту, словно туман над озерной гладью. Моя мать говорила с Богами на их языке, древнем, как само мироздание. И сердце отозвалось на ее слова — бум… Нет, не сердце, это запел свою песню хот, а сердце вторило ему. Бум… бум… бум… Голос шаманки стал громче, слова отчетливей, но смысл их по-прежнему понимали только Великие Духи. Бум… бум… бум…

Кто поджег поленья, я так и не поняла. Мне показалось, что они вспыхнули сами по себе. А может, так и было, потому что никто не шевелился, лишь заклинания Ашит и ее хот продолжали нарушать тишину…

— Сын, я устала, — отчетливо донесся до меня громкий шепот Селек. — Я хочу уйти.

— Танияр, зачем ты собрал нас? — вдруг ожил Архам.

— Смотри и слушай, брат, — негромко ответил алдар и вновь замер.

— Архам! — вдруг взвизгнула старшая каанша. — Уведи меня!

— Чего-то боишься? — спросил ее Танияр.

— Я ухожу, — бросила Селек, но так и не сдвинулась с места, потому что к ней и к сыну подступили ягиры. — Предатель! — закричала каанша. — Сынок… — призыв ее вдруг оборвался, и женщина повалилась на землю без чувств.

Архам порывисто опустился перед матерью на колени, приподнял ее, и она застонала. В этот момент я ощутила прилив здорового скептицизма и с усмешкой покачала головой. Но трюк удался, и каан, подняв мать на руки, решительно сделал шаг прочь, однако дорогу ему заступили воины, и Архам рявкнул:

— Танияр!

— Смотри и слушай, — только и повторил алдар.

— Сынок… — простонала Селек.

И в этот момент огонь взвился к небу ворохом искр. Голос шаманки наполнился силой, хот зазвучал чаще и громче. Я потеряла всякий интерес к каанскому семейству и теперь смотрела только на Ашит. Она шла вокруг костра, притоптывая в своем замысловатом танце. Бум-бум-бум — нарастал грохот хота. Подняв взор к небу, я увидела, что оно вдруг стало чистым. Звезды засияли яркой россыпью, переливаясь, будто зимой в морозном воздухе. Я даже ощутила дыхание зимы, и взор мой заметался в поисках Белого Духа, но не нашел его.

Я снова посмотрела на землю, и глаза мои расширились, потому что по траве полз иней. Клянусь! Я видела его! От костра шел жар, но земля вокруг него покрылась изморозью, сияя огоньками в ледяных гранях. А потом шаманка выкрикнула:

— Пробудись! — и пламя опало.

Огонь не погас, остался гореть на нижних поленьях, но совсем исчезло его тепло. Зато ледяное дыхание зимы среди летнего дня стало почти невыносимым. Но вот еще мгновение, и дорожки инея поглотили поленья, не погасив огня, поднялись по обугленным деревяшкам, и вместо дыма над костром появилось слабое кружение снежинок. Оно поднялось, казалось, к самому небу, и опало… оставив вместо себя мужчину.

— Отец, — почти одновременно выдохнули Танияр и Архам.

А я впилась взглядом в павшего каана. Он был еще далеко не стар и так же высок, как его сыновья. И у него были такие же волосы, белее снега, и такие же синие глаза, как у моего воина. Пожалуй, глаза оставались самым ярким на лице призрака. А еще он не был полупрозрачным, как мне думалось. О нет, фигура Вазама обладала плотностью, только кожа его была почти такой же белой, как и волосы, губы серыми, взгляд пустым… Жутко.

— Говори, — велела Ашит.

— Танияр, — без всяких эмоций произнес призрак, — ты звал меня. Спрашивай.

Алдар выступил вперед. Он опустился на одно колено перед отцом, приложил ладонь к груди и склонил голову:

— Прости, что нарушил твой покой, — сказал Танияр. После посмотрел на мертвого каана: — Отец, есть ли среди нас тот, кто виновен в твоей смерти?

Признаться, я мысленно аплодировала. В отличие от меня, алдар умел задавать правильные вопросы. Не имя убийцы, иначе Вазам назвал бы того, кто спустил тетиву, а виновника, настоящего виновника. Не указал, не обвинил, не потребовал подтверждения, а всего лишь спросил — есть ли здесь тот, кто виновен в его смерти.

— Есть, — ответил призрак.

— Назови имя, отец, — попросил Танияр.

Призрак остановил взор на Архаме, томительное мгновение он глядел на младшего сына, после опустил взгляд ниже и, протянув руку, указывал:

— Селек.

И словно круги на воде от брошенного камня, по поляне понесся тихий гул голосов, донося тем, кто не расслышал, имя настоящего виновника.

— Что? — переспросил нынешний каан. — Как мама может быть виновной в твоей смерти, отец?

Теперь я аплодировала Архаму. Вопрос показал, что он не был замешан в козни матери, но помимо воли помог брату в обвинении.

— Сговор, — ответил Вазам. Ни на его лице, ни в голосе не отразилось ни единого чувства.

Он не переживал момент предательства, для мертвого это уже не имело смысла, просто констатировал. И в эту минуту я безоговорочно поверила, что призрак солгать не может. Ему попросту не зачем это делать. Ложь нужна живым.

— Тебя убили по приказу Селек? — и вновь Танияр верно поставил вопрос, не оставив места более развернутому ответу.

— Да, — сказал Вазам.

— Она сговорилась с пагчи?

— Нет.

— Тебя убил не пагчи?

— Нет.

Вот теперь я затаила дыхание, потому что следующий вопрос подразумевал тот ответ, который укажет на илгизитов, и тогда сохранить тайну о том, что нам известно много больше, не удастся даже на короткий срок.

— Убийца из нашего тагана? — спросил Танияр.

— Был в нашем тагане, — вновь ответил призрак.

— Пришлый?

— Нет.

Я недоверчиво хмыкнула, но развить свою мысль не успела, потому что Архам воскликнул:

— Как мама могла сговориться с кем-то? Ты держал ее взаперти!

— Значит, у нее был помощник? — встрял Танияр.

— Да, — ответил Вазам.

— Кто он? — спросил алдар, потому что ответ мертвого каана шел вразрез с нашими догадками: — Он здесь?

Призрак оглядел иртэгенцев, а потом снова посмотрел на старшего сына:

— Его здесь нет.

— Имя! — гаркнул Архам.

Я впилась взглядом в призрака, как, наверное, и все, кто слушал его сейчас.

— Хынчен, — произнес Вазам.

— Кто выстрелил в тебя, отец, назови его, — потребовал Архам.

— Хынчен, — повторил призрак, и я окончательно запуталась.

Если убийца из тагана, то почему ни ягиры, ни Танияр не подумали об этом человеке? Кто он вообще такой?!

— Я узнал, что хотел. Благодарю, отец, — произнес Танияр, немало удивив, потому что у меня-то как раз вопросов прибавилось, но пришлось набраться терпения. Алдар поднялся на ноги и громко спросил: — Вы всё услышали?

Нестройный хор множества голосов ответил согласием. Теперь правду знали все.

— Кому носить челык? — спросила шаманка. — Без тебя решали, теперь скажи ты свою волю.

— У меня один наследник, — произнес Вазам. — Танияр будет хорошим кааном. Его челык.

— Вы все слышали? — спросила Ашит.

— Слышали, вещая, — откликнулись ей.

— Ступай с миром, — сказала моя мать и, подняв хот, ударила в него. Призрак осыпался на землю снегом, и огонь в тот же миг вспыхнул с прежней силой, уничтожив холод жарким дыханием.

Мир вновь ожил, но люди не сдвинулись с места. Они молчали, и все взгляды сейчас были устремлены в сторону двух братьев. Я видела, как кадык Архама дернулся, он крепче прижал к себе мать, но это была его мать, перед остальными же стояла дважды убийца и лгунья. Иртэгенцы не знали обо всех грехах Селек, но им было достаточно того, что они услышали, это я видела по их суровым лицам. Никто не спешил заступиться за кааншу и за ее сына, уже потерявшего челык, который для него добыли кровью отца и обманом. И все-таки Архам продолжал защищать мать…

— Признаете ли вы меня своим кааном, как желал мой отец?! — разнесся над поляной сильный уверенный голос моего воина.

— Да, — отозвались иртэгенцы. — Ты наш каан, Танияр.

Он кивнул, принимая ответ, и заговорил:

— Я — Танияр, сын Вазама. Единственный законный каан Зеленых земель и алдар ягиров обвиняю Селек — первую жену Вазама в смерти ее мужа и моего отца! Она подослала убийцу, который обманом вошел в поселение пагчи и, поднявшись на стену, взял у них лук и стрелы, чтобы убить каана и меня, старшего каанчи. Да, — повторил он, глядя на то, как встрепенулись люди, — мы оба не должны были вернуться, и я жив только благодаря верным ягирам, чьи сердца не знают предательства. А еще обвиняю совет старейшин! Обвиняю в сговоре с убийцей на право стать следующим кааном ее сына и моего брата!

— А меня? — нервно и хрипло усмехнулся Архам: — Меня ты тоже обвиняешь?

— Обвиняю, — твердо ответил его брат. — Обвиняю в слабости духа и воли. Обвиняю в слепоте, которой ты позволил закрыть свой взор. Ты — сын, отвергнувший своего отца. Ты — брат, отвернувшийся от своего брата. Я обвиняю тебя в том, что ты стал глиной в руках своей матери. Но нельзя винить глину в неумелых руках гончара, если горшок вышел с трещинами. И потому я обвиняю во всём этом женщину, воле которой ты был послушен. Я обвиняю и выношу приговор.

— Архам, — Селек вцепилась в руку сына и затрясла его. — Сын, не позволяй! — затем подалась к нему и громко зашипела: — Он никто, сын, никто. Только ты можешь быть кааном, только тебе дано это право, потому что ты мой сын, ты сын первой жены, первой!

— Я приговариваю тебя к смерти, Селек, — произнес Танияр. Архам не сводил с него взгляда, кажется, даже не моргал. — Завтра, когда солнце отмерит половину дня, ты примешь яд. И люди станут свидетелями твоей смерти. Уведите и заприте эту женщину, — приказал он ягирам.

— Сын! — взвизгнула каанша, когда двое воинов отодрали ее руки от Архама. — Спаси меня, сын! Не позволяй им убить твою мать! — Уже бывший каан не сдвинулся с места, казалось, он превратился в изваяние, в статую изо льда с навечно прикованным к брату взглядом. — Что ты молчишь, Архам?! — закричала Селек, извиваясь в руках ягиров. — Неужели ты позволишь ему убить меня? Люди! — она обернулась к иртэгенцам: — Это всё колдовство! Я не виновата! Шаманка и Танияр хотят убить меня и забрать челык у вашего каана из-за грязной пагчи! Это всё пришлая, это всё она! Она заколдовала их, она лишила разума! Почему вы им верите?! Сын, ты ведь знаешь правду, ты знаешь…

Изумленная больше, чем оскорбленная, я наблюдала за тем, как Ашит направилась к Селек. Она не произнесла ни слова, не казалась рассерженной клеветой, лившейся с уст каанши, даже не поморщилась. Просто подошла и ударила билом Селек по лбу. Глаза каанши закатились, она обмякла в руках воинов, и они потащили ее дальше. Иртэгенцы расступались, не мешая им, и снова смыкали ряды. Расходиться никто не спешил, суд еще не был закончен.

— Справедливо ли мое решение? — спросил Танияр.

— Справедливо, каан, — ответили ему.

И Архам отмер. Он дернулся в сторону брата, но ягиры повалили его на колени, заломили руки и подняли взгляды на каана.

— Уведите его, — приказал Танияр. — Я поговорю с ним позже.

— Возьми мою жизнь, брат! — выкрикнул Архам, когда его подтолкнули в сторону поселения. — Возьми мою, но не трогай мать! Она моя мать, Танияр!

Каан остался к его крику равнодушен. Дождавшись, когда брата уведут, Танияр перевел взгляд на старейшин, стоявших в первом ряду, а затем произнес:

— Я обращаюсь к вам, жители Зеленых земель, и хочу услышать ваш ответ: нужен ли нам совет старейшин после того, что вы услышали? Нужны ли вам мудрецы, которые думают о собственном благе? Хотите ли вы, чтобы решения принимали те, кто забыл заветы нашего Отца, кто забыл о стыде и совести? Мне такой совет не нужен! А вам, люди Зеленых земель?

В этот раз ответить ему не спешили. Совет старейшин был столь же привычен, как шаман, как сам каан и законы, по которым жили эти люди. Беда была лишь в том, что сами старейшины показали, что закон может быть истолкован так, как им выгодно. Признаться, я тоже сейчас испытала сомнение — не торопится ли мой воин?

— Уберешь нас, — заговорил один из старейшин, — а потом и шаман станет тебе не нужен? А дальше и Белый Дух не указ?

— Тебе ли говорить об этом? — спросил в ответ Танияр. — Где был шаман, когда ты сговаривался со своей племянницей? Быть может, ты вспомнил заветы Белого Духа, когда подговаривал остальных сделать так, как желали вы с Селек? О чем ты думал в тот момент? О том, что твои сыновья станут советниками каана? Где здесь мудрость? Я вижу лишь корысть. А что видите вы, люди?

И снова ответом была тишина. Впрочем, и дядя каанши уже не смел открыть рта. Остальные старейшины избегали смотреть на нового каана, которого когда-то несправедливо обвинили в гибели отца, не позволили попрощаться с его телом и выбрали младшего брата, потому что пошли на поводу у своего главы и его родственницы.

— Я согласен с тобой, каан, — раздался одинокий мужской голос. — Мне не нужен совет старейшин, если я больше не могу ему доверять.

— И я… я согласна, — поддержала его невидимая мне женщина.

— Да, доверять им больше нельзя, — покивал старик. — А поставь других, так они пример возьмут и для себя будут стараться. Ты прав, каан, и мне не нужен совет старейшин.

— И я согласен…

— Мы тоже согласны…

— Но совет же должен быть, — донесся до нас неуверенный голос.

— Совет нужен!

— Не нужен.

В толпе начал разгораться спор. Я перевела на Танияра встревоженный взгляд, но он на меня сейчас не глядел. Взор каана был устремлен на волнующееся людское море, и когда даже старейшины начали поднимать головы, готовые высказаться, мой воин гаркнул:

— Тихо!

Удивительно, но гул смолк. А кто не услышал, того толкнули, и тишина воцарилась всего спустя минуту. Каан оглядел своих подданных строгим взглядом, а после, приложив ладонь к груди, склонил голову и почтительно произнес:

— Вещая, что скажешь ты?

Это был верный ход. Шаман всегда оставался непререкаемым авторитетом. Он нес слово Белого Духа и его желания, и потому люди посмотрели на Ашит, готовые ей внимать.

— Я скажу, что человеку дана одна голова, чтобы думать. И раз Отец так устроил, значит, больше голов не положено. Совет спросить можно, но думать должен один. А у кого спросить совета, голова решит сама.

— Благодарю, — каан снова поклонился. А когда окинул иртэгенцев взглядом, они уже были готовы выслушать новое повеление: — С этого дня я отменяю совет старейшин, — произнес Танияр. — Но сам выберу тех, кого захочу выслушать. И последнее слово будет за мной. Справедливо ли мое решение?

— Да! — выкрикнули те, кто был согласен с кааном.

— Да, — более сдержано ответили несогласные, но услышавшие слова шаманки.

— Да будет так, — произнес Танияр. — Расходитесь, люди Зеленых земель, мой суд окончен.

— Зато мой только начался, — неожиданно сказала моя мать, и все взоры вновь обратились к ней. — Я слышала, как вы обижали мою дочь, что говорили о ней и обо мне, — взор Ашит устремился к Хасиль, и та поспешила отвернуться. — Вы выказали непочтение Отцу, и он сердит на вас. Белый Дух сотворил этот мир и наполнил его любовью, но люди неблагодарны. Они не могут ценить добра своего Создателя, и тем печалят его сердце. Он сказал, что отвернется от тех, кто забыл его заветы. Отец говорит, что все его дети любимы и равны перед ним, будь они схожи с ним или сотворены иначе. И если Белый Дух отвернется, то отвернутся и шаманы, и вы станете легкой добычей Черного и его отродья. Такова воля Отца и его указание. А я скажу от себя: Ашити — моя дочь, какой бы крови она ни была. Обижаете дитя, значит, не почитаете его мать. Кто откажет мне в почтении, пусть не зовет меня. Не приду.

— Но ты не можешь отказать…

— Белый Дух позволил, — ответила моя мать. После усмехнулась и добавила: — Ашити — не пагчи, это говорю вам я. Она пришла из далеких земель, столь далеких, что вам за всю жизнь туда не добраться. Но Отец принял ее и благословил. Кто идет против нее, тот идет против Создателя. Она нужна вам, а ей нужна ваша дружба. Откройте сердца, и она наполнит их светом своей души. Вот теперь я всё сказала.

Шаманка развернулась и направилась прочь.

— Мама, — позвала я. Она обернулась и махнула рукой:

— Вернусь через несколько дней, — сказала Ашит и больше не останавливалась.

— Расходитесь, — повторил Танияр. — Белый Дух с нами.

* * *

Я сидела в одиночестве в своем кабинете. Мой взор не отрывался от поверхности стола, с которого исчезли все портреты моего воина. Сурхэм обратно не пришла, она жила в своем доме, а больше спросить о судьбе моих рисунков было не у кого. И пока я была одна, мне не оставалось ничего иного, как думать. Танияр, проводив меня, ушел на подворье каана, где сидел под стражей его брат. Что новый каан собирался делать с прежним, я не знала. Мы не успели переговорить.

Сначала я хотела взять «бусину», даже достала ее из ларца, куда убрала перед лихуром, но так и не воспользовалась. Мне подумалось, что разговор братьев должен пройти наедине, соглядатай в такой момент не нужен. И раз более ничего не оставалось делать, я занялась любим делом — размышляла о том, чему стала свидетелем. Нет, не о явлении призрака. Разве что о новом имени, прозвучавшем из его уст. Однако толка в этих размышлениях не было, каан мог дать мне точный ответ, потому что ему как раз слова отца оказались понятны.

Но я думала о первом изменении в привычном укладе тагайни — об отмене совета старейшин. И чем дольше я об этом размышляла, тем больше соглашалась с Танияром. Нет, он не был поспешен, напротив, воспользовался самым благоприятным моментом, когда люди находились под впечатлением от слов призрака, когда было просто протянуть параллель и указать причину, почему совет старейшин изжил себя. Новый каан не стал обвинять их в том, что обошли его, но указал на корысть и умысел, результатом чего стал сговор и помощь убийце каана. Одним махом отрубил сразу несколько голов, которые могли вмешиваться в решения правителя и что-то диктовать ему или влиять на умы подданных. И уже в который раз я восхитилась моим мужчиной, его умом и хваткой. Да, именно таким должен быть правитель. Предприимчивым, решительным и мудрым.

А потом я подумала о моей матери и ее словах, сказанных иртэгенцам. Она же подготовила почву для скорой дружбы с теми, от кого воротили носы — с жителями племен! И подтолкнула к тому, чтобы мне начали доверять. Признаться, я и сама с этим справлялась вполне успешно, но теперь рты закроют завистники и недоброжелатели. И даже если не поверят в то, что Отец отвернется, то хотя бы из опасений, что шаманка не откликнется на зов. Ей привыкли верить, вряд ли усомнились и в этот раз. Защитила…

— Мама, — с теплотой произнесла я и улыбнулась.

Вздохнув, я подумала, как жаль, что у них нет летописцев, и некому записать сегодняшние события, а значит, для истории не остается воспоминаний о том, как начались перемены…

— Вот еще, — фыркнула я, отвечая сама себе. — А я на что?

И спустя всего пару минут, я увлеклась описанием своих впечатлений, решив после доработать изложение, более походившее на запись в дневнике, до описания исторического события. Поворчав на кисть, не позволявшую писать быстро, я подумала, что надо будет заказать себе перья, а после уже не отвлекалась, с упоением окунувшись в работу. И потому пропустила момент, когда оказалась уже не одна. Только вздрогнула, когда тень упала на почти исписанный свиток.

Подняв голову, я встретилась взглядом с Танияром. Он присел на корточки с другой стороны стола, уместил на него руки и опустил сверху подбородок, а после улыбнулся. Улыбка вышла усталой и невеселой.

— Что делаешь? — спросил меня каан.

— Пишу историю, — улыбнулась я в ответ. После отодвинула свиток и встала со стула. — Иди сюда, — позвала я.

Танияр послушно подошел, я надавила ему на плечи, вынудив сесть на стул, а после устроилась на его коленях. Мой воин обнял меня, и я провела по его щеке ладонью, ощутив жесткую щетину.

— Ты устал, — сказала я. — Это был долгий день.

— Бывали и дольше, — ответил Танияр, после уткнулся лбом мне в висок и сказал: — У меня больше нет брата.

Охнув, я застыла на миг, но затем крепче обняла каана, не зная, что сказать.

— Он жив, — усмехнулся мой воин. Отстранившись, я пристально взглянула на него. — Душа Архама отравлена его матерью. Он даже о женах и дочерях не сказал ни слова, только и твердил, что я должен ее отпустить, что вся ее вина в том, что слишком любит своего сына и старалась для него. Он не видит, насколько эта женщина зла и завистлива, насколько любит себя, и что ее сын только путь для ее власти. А я не могу заставить слепца стать зрячим, если ему нравится быть слепым.

— Когда она завтра выпьет яд, твой брат может попытаться отомстить…

— Она не выпьет яд, — прервал Танияр. — Ее даже не будет в Иртэгене. Архам освободит ее, а потом они сбегут. В этом я уверен. Я приказал ягирам позволить ему это сделать и не останавливать. Пусть уходят.

— Что?! — потрясенно спросила я. — Танияр, это же не разумно! Она будет искать помощи…

— Да, — кивнул каан, — на это я и надеюсь. Так мы узнаем, куда она пойдет, и что будет делать.

Тряхнув головой, я снова воззрилась на него, и каан усмехнулся:

— За ними будут следить. А через несколько дней к Налыку и Елгану отправятся мои люди. Илгизиты долгое время наблюдают за нами, и я решил, что тоже хочу знать, что происходит в других таганах. Тем более между этими двумя каанами. И за Иргусом будут следить. Да и ко всем чужакам присмотрятся. Пришло то время, когда нельзя быть слепыми и глухими. Враг совсем близко, я хочу быть готов к его приходу. Поэтому я убрал совет старейшин, чтобы не лезли под руку и не мешали.

— Что будет с женами Архама?

— Они останутся на старом подворье, — ответил Танияр. — Пусть живут, как жили, пока их муж идет за своей матерью. Если пожелают уйти к родным, я держать не стану. Мы пока останемся в этом доме. Потом, когда жизнь наладится, я построю новое подворье. Согласна?

— Да, — кивнула я. — Мне твой дом нравится, он стал и моим домом. — Танияр ответил ласковой улыбкой и объятья стали крепче. Но у меня оставался один вопрос, который я желала задать прямо сейчас: — Кто такой Хынчен?

Каан снова усмехнулся, но в этот раз криво и даже зло.

— Хынчен… Был такой паршивый рырх. И у него и вправду была покалечена правая рука. — Танияр вдруг хохотнул. — Это же пагчи, я должен был об этом помнить! — я ответила непониманием. — Они хорошие люди, но иногда говорят… странно. Алем не солгал, он сказал правду, только по-своему, как могут сказать пагчи, — Каан хмыкнул: — Нет ногтя, и не вырастит… Конечно, не вырастит! Отец отрубил Хынчену часть пальца за то, что он пытался украсть одно из украшений моей матери, потому мы и не подумали о нем. Наверное, Селек надоумила, потому что у нее зудело от желания прибрать к рукам то, что принадлежало маме. Он не выдал, говорил, что хотел только посмотреть. Думал, что отец простит и отпустит, а отец отрубил ему половину пальца и сказал, что в следующий раз отрубит руку полностью. Хынчен затаил зло. Он был лучшим стрелком, даже мог победить ягира, если состязались. А его без указательного пальца каан оставил. Хотя, как оказалось, особо хуже стрелять он не стал, — мой воин снова усмехнулся.

— Но как они могли сойтись? Ты же говорил, что Сурхэм…

— Он служил на подворье, а Сурхэм не всегда была рядом. А после смерти отца, я Хынчена уже не видел, да и не до него было. Я его и без того особо не замечал, а после и вовсе не вспомнил, что был такой. Зато Селек сгодился. Отомстил каану и ушел.

— Выходит, илгизиты могут быть и не причем, — задумчиво произнесла я, и Танияр пожал плечами:

— Вот и посмотрим, причем или нет.

Он ссадил меня с колен, улыбнулся и вышел. Я присела на край стола и в задумчивости потерла подбородок. История разворачивалась новым ракурсом, и что откроется следующим, я уже не бралась предсказать. До того стройная версия начала трещать. Впрочем, я бы не расстроилась, если бы под боком не оказалось илгизитов. Чем враг дальше, тем он безопасней, а у нового каана и без того будет немало хлопот, которые требуют его пристального внимания.

— Хм… — меня посетила новая мысль, и я произнесла, повысив голос: — А коронация будет?

— Что? — отозвался Танияр.

— Ритуал передачи власти, — пояснила я. — Какое-то торжество, когда ты станешь кааном уже окончательно.

— Я уже каан, — голос его прозвучал ближе. — Отец объявил меня, люди приняли — вот и весь ритуал. Ашити…

Я обернулась и воззрилась на Танияра, стоявшего в дверях. Он перешагнул порог кабинета и приблизился ко мне. Я опустила взор на руку каана и увидела небольшую деревянную чашу, наполненную водой. Снова поглядела на моего воина и встретилась с его пристальным взглядом.

— Я начал вырезать его еще зимой в доме вещей, — произнес Танияр. — Уже знал, кому поднесу. Ашити, ты примешь мой тархам?

Тархам — помолвочная чаша. Каждый мужчина сам вырезает ее и подносит девушке, которую хочет назвать женой. Мама когда-то рассказывала мне и об этом. Если девушка согласна, она принимала тархам и выпивала воду. Если ей нужно было время на раздумье, то брала и отставляла в сторону, не делая даже глотка. Отказом считалось нежелание принимать чашу вовсе, а пролитая на землю вода — оскорбление чуть ли не всего рода.

Я посмотрела на тархам, после опять в глаза в Танияра. Вот он — мужчина, в котором мне нравилось всё: лицо, стать, сила, разум. Я любила его и знала, что любима. Мы понимали друг друга с полуслова, и мы готовы были делиться своими знаниями. Он был воплощением моей мечты…

— Ашити?

— Голова у человека одна, — наконец, сказала я, заглянув каану в глаза. — И сердце тоже одно, Танияр. Хочу, чтобы ты знал, я не приму других жен…

— У меня одна душа, Ашити, — ответил он. — Если ее разделить на части, то это будут уже осколки. Я не хочу жить с осколками в груди. — Он протянул свободную руку к моему лицу, провел по щеке ладонью и, поддев подбородок, приподнял голову: — Я выбираю тебя не потому, что так пожелал Белый Дух. Не потому, что это дает мне поддержку твоей матери. И не потому, что ты можешь многому меня научить. Для всего этого хватило бы и дружбы. Тебя выбирает мое сердце, Ашити. Я выбираю, потому что люблю.

И я взяла у него тархам, а после выпила воду, всю до капли…

Конец четвертой книги