Глава 23

Марк

– Ты могла предупредить, что вылет задерживают? Почему мне пришлось самому искать информацию на сайте авиакомпании? – обрушиваю на Моник свой праведный гнев, когда она является не в пятницу вечером, а в шесть утра в субботу с самым невозмутимым видом.

– Мама ждала нас вчера, – упрекнул я молчаливо взирающую на меня Моник. Она сидит на кровати с натянутой спиной. Выражение ее лица, как всегда, непостижимо для меня.

– О чем ты думаешь, черт возьми? Скажи что-нибудь! – требую я. Но получаю в ответ холодное равнодушие.

– Я очень устала. Сейчас приму душ, переоденусь, и мы поедем, – подает голос Моник, когда я направляюсь на балкон, чтобы покурить.

– Отлично, – не оборачиваясь, бросаю я.

Через час мы все-таки выезжаем. Я взял машину на прокат, чтобы не зависеть от такси. В пригороде, где расположен родительский дом, без автомобиля совсем никак. Не хочу никого дергать и просить отвезти, если что-то понадобится.

Моник всю дорогу спит. С момента ее прилета мы сказали друг другу не больше дюжины фраз. А когда-то не могли наговориться. По полночи болтали о всякой ерунде. И скучно никогда не было и темы находились. И по началу, несмотря на спонтанность и нелепость нашего брака, я еще верил, что у нас есть шанс на что-то длительное, серьезное. Но выходки Моник с исчезновениями все во мне уничтожили. Я не знаю, когда… но мне придется ей сказать, что я собираюсь подать на развод. С каждым днем наши отношения все больше заходят в тупик. Я не понимаю ее, она ведет себя иногда совершенно неадекватно, а я не собираюсь бороться с ее заскоками. Думаю, что она тоже понимает, что наш брак не сложился. Мы разные люди, несмотря на то, что в самом начале мне казалось, будто у нас много общего. Я был влюблен в нее. Отрицать бессмысленно, я испытывал к ней сильные эмоции и не только страсть. Ей досталось в жизни. И все могло бы сложится иначе, скажи она мне правду, не играя роль человека, которым никогда не являлась. Сейчас уже поздно. Я не могу ей верить. Каждый день, как на иголках. Я боюсь прийти вечером домой и снова не найти ее. Моник – моя жена, я несу за нее ответственность, и она небезразлична мне. Оба ее исчезновения стоили мне огромных нервов. Я чуть с ума не сошел от беспокойства. Временное затишье вовсе не означает, что она не сорвётся снова.

Когда мы подъезжаем к воротам, я бужу Моник и даю ей наставления. Мы проговорили с ней основные моменты еще в Лос-Анджелесе, но лучше напомнить.

– Ты помнишь, что тебе не стоит увлекаться алкоголем? Моник, я серьезно. И никакого кокетства с моими братьями. Они могут неправильно понять. Ничего из подробностей нашей жизни. Давай просто переживем этот день, как идеальная американская парочка. Ты согласна?

Темные глаза смотрят на меня безо всякого выражения. Я пристальнее всматриваюсь в отстраненное замкнутое выражение лица. Поднимаю лицо Моник за подбородок, глядя в глаза. Зрачки неестественно расширены. Вот почему она такая заторможённая.

– Черт, – вырывается у меня. Яростно хватаю ее за руку, закатывая рукав легкого темно-синего платья из полупрозрачного шифона. Должен признаться, что моя жена не просто алкоголичка, которая иногда принимает легкие наркотики. У нее зависимость от героина. И видимо, неизлечимая. На сгибе я вижу свежие следы от уколов.

– Зачем? – кричу я на нее. – Зачем?

Беру за плечи и встряхиваю, как куклу.

– Прости. Мне было так плохо, – шепотом произносит Моник, виновато глядя на меня. Темные глаза наполняются слезами, и я чувствую, что мне необходимо покурить. Выхожу из машины, достаю сигареты.

Три минуты, чтобы перевести дух.

Это катастрофа. Странно, что она вообще приехала. Я застываю с сигаретой в зубах, когда Моник тоже выходит и встает рядом со мной, глядя на окна большого дома.

– Мне нравится здесь, – произносит она с мягкой интонацией. Ее улыбка неуверенно дрожит на красивых губах. Я напряженно смотрю на нее, пытаясь подобрать слова, и не могу.

– Ты понимаешь, что завтра тебя будет ломать? – как можно сдержаннее спрашиваю я. – Что ты будешь делать? Побежишь искать новую дозу?

– Нет. Я справлюсь. Обещаю, – беспомощно лепечет она.

– Зачем ты все портишь, Моник? А потом снова просишь прощения? Что с тобой не так? – бросая сигарету, я беру ее за плечи, вопросительно глядя в глаза в поисках ответов, но их там нет.

Она не успевает ничего сказать, потому что ворота начинают открываться, и к нам выбегает мама. Первой она обнимает Моник, целуя в обе щеки. Потом приходит моя очередь.

– Что же вы здесь встали, и не позвонили. А я смотрю в окно, смотрю, мальчик мой с красавицей своей стоит. Ты представляешь, все уже приехали! – эмоционально восклицает мама.

Я смотрю на часы.

– Еще только десять, мам, – озадаченно замечаю, – Вроде, в два договаривались. Мы выехали раньше, думали помочь с приготовлениями.

– Так и все тоже решили помочь, – смеется мама счастливым смехом.

– Вы идите с Моник, а я машину поставлю, – открывая дверцу, сажусь за руль и въезжаю в ворота, оставляя позади мою мать и жену, которые в обнимку направляются к дому.

Меня не покидало нехорошее предчувствие с самого утра, и теперь, когда я увидел вены Моник, оно только усилилось.

День обещал быть морально выматывающим, долгим и тяжелым. И мое предчувствие в итоге не обмануло.

Все оказалось еще хуже, чем я представлял.

Дмитрий

Суета больших семейных праздников меня напрягает. Я устаю от мельтешащих лиц, рук, перетаскиваемой туда-сюда посуды, стульев и прочей мебели. Мне доверили развешивать шары в саду на специально подготовленной площадке с большим столом по центру и лавочками. Огромные растяжки с плакатами в стиле «Поздравляем любимую мамочку с юбилеем» и в «65 все только начинается» натянул кто-то до меня.

Дети всей гурьбой играют на детской площадке с другой стороны дома под присмотром злючки Стеллы. Максим повсюду ходит с камерой и снимает каждый шаг гостей, его сестра-близнец Виктория исполняет роль аниматора и в костюме феи тоже развлекает детей, разрисовывая им лица и разыгрывая забавные сценки. Машина подружка Ирка Самойлова и Артем, привязав пару шариков, и уединяются в беседке. Странные отношения. Маша говорила, что Тема по полгода не появляется, не пишет, пропадая на соревнованиях, а Ира его совсем не ждет, с другими встречается. Никто не грустит и не скучает, но, когда Артем возвращается в Москву, страсти кипят по новой. Вот и сейчас, пошли «покипеть» видимо.

Перехожу от куста к кусту, пытаясь пристроить как можно больше шаров, но они не убавляются. Мне прислали на подмогу Марину, которую я, вообще, впервые вижу. Маша рассказывала, что она фигуристка, и по большей части живет за границей. Там же тренируется. Марина не выдерживает больше десяти минут столь муторного занятия, и, сказав, что ей нужно достать посуду, сбегает. Конечно, некому больше. На кухне хлопочут теща, Маша, Светлана, Юлия. Муж Юлии маринует шашлык, а муж Светланы колдует над мангалом. Я бы, кстати, тоже мог. Но нет, на тебе шары! Кайфуй…

Что за глупость? Неужели нельзя было заказать украшение в специальном салоне? Чувствую себя идиотом. Отправленной мне в помощь жены Артура, хватило ровно на пятнадцать шаров. Я считал.

Хочется курить и материться. Думаю о том, какой дурак надувал все сто пятьдесят шаров? Или у них специальный насос сесть? А развешивателя нет? «Нечаянно» лопнул три шарика. Артур посмотрел на меня укоризненно. Я мысленно перекрестился, хотя шибко верующим себя не считаю.

Смирение, помню.

Вешаю дальше. Наблюдаю за суетой, пытаясь отвлечься от монотонного занятия. На улице жарко. А я как раз на самом пекле. Жена Артура приносит мне воды, привязывает еще три шара и с чувством выполненного долга уходит. Я считаю сколько мне осталось.

Пятьдесят семь.

Черт.

– Привет, я Моник, – произносит сбоку приятный женский голос на-английском. Я поворачиваю голову, натягивая вежливую улыбку.

– Дима, – протягиваю руку. Она пожимает ее, пристально глядя на меня большими темными глазами. Я знаю, кто она. Жена Марка Красавина. Красивая девушка. Черные волосы, белая кожа, черты лица, словно нарисованные кистью художника. Очень интересная внешность. Ее можно смело отнести к разряду запоминающихся. Один раз увидишь – не забудешь. Но есть в ней какой-то излом. Уверен, что Моник что-то принимает. Я подмечаю подобные вещи, иначе в моей профессии нельзя добиться успеха. Не так давно они с мужем ругались, отойдя подальше от дома, чтобы избежать огласки. Я не вникал в суть склоки, но видел, как Марк вырвал у нее из рук бокал с шампанским, вылив содержимое. Потом развернулся и ушел в дом, бросив жену в тени яблоневых деревьев.

– Тебе помочь? – спрашивает Моник с рассеянной улыбкой. В ее длинных тонких пальцах тлеет сигарета. Я пожимаю плечами, и она воспринимает этот жест как согласие. Берет сигарету большим и указательными пальцами и еще пять шариков приказывают долго жить. Она бы продолжила «помогать» мне, если бы я не остановил.

– Немного осталось. Я справлюсь, – пряча улыбку, говорю я. Английским я владею в совершенстве, поэтому проблем в общении у нас не будет.

– Никто не заметит, если мы уничтожим остаток шаров. Артур зашел в дом. Боже, ты знаешь, что он священник? У них тут дурдом на выезде. Фигуристки, фотографы, врачи, футболисты, актрисы. Почему нет шизофреников, а? Скучно же. – спрашивает Моник, бросая окурок на газонную травку и доставая из пачки еще одну. – Будешь? – предлагает мне.

– Да, давай, – беру сигарету, Моник прикуривает мне, потом себе. Улыбаемся друг другу, как заговорщики. Одновременно затягиваемся. Моник наблюдает за мной своим затуманенным взглядом.

– Ты не куришь. Или мало куришь, – произносит с лёгкой доброжелательной улыбкой.

– Как догадалась? – любопытствую я.

– Я художница, вижу детали, – пожимает плечами. Смотрю на нее с любопытством.

– Не знал, – признаюсь я. – Здорово. А я адвокат.

– Знаю, – улыбается Моник, морща носик. – Нудно, но зато престижно. Ты крут, я читала.

– Ты читала обо мне? – удивляюсь я, снова затягиваясь.

– Да. Я интересуюсь многочисленной семьей Марка. И девочка у вас с Машей очень красивая. На тебя похожа.

– Ее в газетах точно не было, – качаю головой с легкой полуулыбкой. Моник лопает еще один шарик. И еще…

– Упс. Я помогаю просто, – невинно улыбается, пожимая плечами. Забавная. И без лишнего гламура. Стильная короткая стрижка, простое черное платье, стройная фигурка, туфли без каблука.

– В газетах, может, и нет, – продолжает она. – а вот у Марка много фотографий Маши и Евы. Он говорил мне, что твоя жена хотела быть балериной. Что за семья такая? Талант на таланте. Я, когда приехала, вообще испугалась. Столько лиц незнакомых. Елизавету, я, конечно, знала, и Машу сразу узнала. Она у тебя красавица невероятная.

Я больше не улыбаюсь, пристально глядя на Моник чуть прищуренными глазами. Жалею, что оставил на кухне солнечные очки. Я понимаю, что Моник не просто так подошла ко мне, и весь этот разговор ведет к чему-то важному для нее. Мне не нравится то, что она рассказала про фотографии Маши и Евы, которые, оказывается, есть у Марка. Как и то, что Моник из всех, кого увидела сегодня в доме, узнала только мою жену.

– Кстати, ты видел, какой подарок он ей привез? На день рождения. Специально вылетел раньше. Романтично, правда? Так по-братски, – с иронией усмехается девушка, выпуская струйку сигаретного дыма, не сводя с меня своих черных глаз. Что она несет?

– Какой подарок? – думаю «вслух». Внутри зарождается неприятное ощущение. Мне хочется заставить замолчать эту безумную девушку, но я, как под гипнозом, продолжаю слушать ее.

– Музыкальная шкатулка. Танцующая балерина. Так символично. Он завет ее «Джульеттой». Есть идеи, почему?

– Я не знаю. Может быть, что-то из детства, – бормочу я, оглушенный новостью о происхождении шкатулки в нашей спальне. Отвожу в сторону глаза, невольно находя взглядом Машу, которая как раз выходит с подносом, наполненным посудой для сервировки и идет к столу.

Не могу поверить. Маша солгала мне. Сказала, что ей подарили танцующую балерину родители детей, которых она тренирует. Но даже не это самое страшное. Раз подарок появился в нашем доме, значит, Маша забрала его как-то. Вывод очевиден. Она встречалась с Марком в четверг. Потом я застал его с ней в пятницу. Я спросил у нее, что забыл этот клоун в ее центре. И она снова солгала мне. Что за? Чувствую, как от напряжения сводит скулы, окурок обжигает кожу пальцев, догорев до фильтра, и я выкидываю его.

Поднимаю на Моник бесстрастный тяжелый взгляд. Она закусывает губу, и выглядит невероятно уязвимой.

– Я ничего не утверждаю. У меня нет никаких фактов. Да, и быть не может. Мы живем через океан от вас, – тихо, сбивчиво и нервно говорит очень быстро Моник, подходя ко мне ближе на шаг. – Но я нахожу странным то, что мой муж постоянно пишет ей, хранит ее фотографии, несколько недель по всему Лос-Анжелесу ищет ей подарок, а потом везет ровно в день рождения. Я долго ничего такого не думала. Правда, я верила, что это просто дружба….

– Долго ничего такого не думала? Вы женаты год, – скептически замечаю я, обрывая девушку. – Моник, всему, что ты перечислила, есть объяснение.

– Серьезно? – криво улыбается она, вздергивая одну бровь. В ее губах третья сигарета за то время, что мы здесь стоим. Я забыл про шарики. Маша уходит в дом за следующей партией посуды. На ней красное свободное платье и простые босоножки белого цвета.

– Какое объяснение? – спрашивает с истерическими нотками Моник, переходя в наступление и вторгаясь в мое личное пространство. Мой висок болезненно пульсирует, я отступаю, не собираясь выслушивать истерики ревнивой бабы, – А хочешь, я расскажу о нашей свадьбе?

– Лучше не нужно, Моник. Ты расстроена…

Она обрывает меня на полуслове.

– Я не расстроена. Он звонил ей каждую гребаную минуту, прямо с церемонии. Думаешь, поделиться радостью?

– Моник, тебе стоит поговорить о своих сомнениях с мужем. Не со мной, – произношу я сдержанно. Кладу ладонь на плечо девушке, пытаясь успокоить. – Дело ведь не только в Марке, правда? Ты употребляешь наркотики, Моник? – мягко интересуюсь я. – В таком состоянии некоторые вещи кажутся не такими, какие они есть на самом деле. Тебе стоит завязать. Ты молодая, тебе нужно подумать о своем здоровье.

– К черту, папочка. Нотаций мне твоих не нужно, – отмахивается Моник. Она нервно подносит к губам сигарету. Глубоко затягивается, потом резко выпускает дым. Выглядит спокойнее. – Я просто тебя поставила в известность. – заканчивает она.

– Это смешно, – качаю головой в ответ на слова девушки. На самом деле мне не до смеха. Я вижу, что Моник на взводе. Я боюсь, что она может понести этот бред кому-то еще. С Машей и причинах ее вранья я разберусь позже. И с этой странной дружбой, которая мне не нравится – тоже, позже. Не время и не место для разбора полетов.

Долбанные шарики кончились.

Выдыхаю.

– Пойдем, выпьем кофе? Или тебе лучше чай? – миролюбиво предлагаю я, пытаясь сменить тему и помочь девушке расслабиться.

– Нет. Спасибо, – с замкнутым видом качает головой Моник. – Иди, я покурю здесь.

– Ты в порядке? – я мягко касаюсь ее локтя, и она больше не пытается оттолкнуть меня.

– Да, спасибо. Извини, что вела себя, как дура. Забудь. Это просто нервы. – пожимает плечами Моник. Я понимающе улыбаюсь.

– Не нужно курить так много, но это не мое дело. Можешь пока присесть, заодно и место самое лучшее займешь, – я киваю в сторону огромного стола под установленным по случаю шатром. – Пойду посмотрю, не нужно ли еще помочь с чем-нибудь. Не скучай.

– Увидимся, – говорит Моник уже совершенно спокойно и даже беспечно улыбается.

Сначала я иду проведать дочь. Ева увлечена игрой и даже не замечает моего присутствия. Я вижу, как она и другие дети разных возрастов катаются с горки, прыгают в бассейне с шариками, носятся, как угорелые, догоняя друг друга. Виктории нигде уже не видать. Видимо, не выдержала шумной компании, в отличии от Стеллы, которая едва заметно мне кивает. Ни она, ни я вступать в диалог не горим желанием. Обхожу дом и поднимаюсь по крыльцу внутрь. Надо поговорить с Машей, но придется подождать до дома.

Слишком многое в этой истории кажется странным. С момента появления Марка в больнице четыре года назад и до шкатулки с балериной в нашей спальне. Меня тревожит то, что Маша никогда не говорит о нем. Словно его и вовсе не существует, а факты свидетельствуют о том, что на самом деле их связывают достаточно близкие… Нет, мне не нравится это слово. Теплые отношения.

Меня тревожит то, что она лжет мне, тайно с ним встречается. Меня тревожит то, что она принимает от него подарки и снова лжет мне, выдавая их за чужие. Черт возьми, если бы с такой дилеммой ко мне пришел очередной клиент, вердикт был бы категоричен и скор, но я не могу смотреть на вещи объективно, когда задействованы мои чувства. Когда речь идет о Маше, мне сложно мыслить здраво.

В доме шумно. Все суетятся, болтают, смеются, торопят друг друга. В гостиной собралась небольшая компания из Виктории, старших сестёр-близнецов, Марины и Марка. Он в центре женского внимания, и явно не выглядит смущенным этим обстоятельством. Играет на публику смазливый засранец. Широко улыбаясь и жестикулируя, Марк что-то рассказывает про свою шутовскую работу, женщины смотрят ему в рот, млея от удовольствия. Я неприязненно отмечаю, что в белой рубашке и черных брюках он выглядит менее легкомысленно, чем в футболках, которые специально куплены на размер меньше, чтобы подчеркивать бицепсы. Это же так примитивно. Но даже классический стиль он умудряется подстроить под себя. Рукава рубашки расстёгнуты и загнуты до самых локтей, открывая на всеобщее обозрения цветные татуировки. Никого, похоже, не смущает, что этот парень выглядит, как герой из трешевого боевика.

Мы сегодня с ним здоровались, и поэтому, когда я прохожу мимо, он бросает на меня быстрый непроницаемый взгляд и тут же переключается на облепивших его сестер. Мы почти незнакомы, но я на физическом уровне ощущаю воцарившуюся между нами неприязнь.

И этому может быть только одно объяснение.

Ревность.

Я не хочу и не буду разбираться с причинами этого чувства сейчас. Нахожу Машу на кухне с Елизаветой. Они о чем-то тихо разговаривают, и когда я захожу, умолкают, глядя на меня.

– Вам помочь? – вежливо интересуюсь я.

– Все уже готово. Нужно только на стол отнести. Сейчас все вместе и возьмемся, – напряженно улыбается Маша. Она выглядит грустной, даже подавленной, но изо всех сил старается это скрыть. Я вижу, как она бросает взгляд в окно и понимаю, что она смотрит на Моник, которая стоит на том же месте, где я ее оставил.

– О чем вы говорили? – спрашивает Маша, не сводя хмурого взгляда с жены Марка.

– Ничего особенного. Просто познакомились, – пожимаю плечами, прямо сейчас приняв решение не выдавать Моник. Я попробую помочь Маше сказать мне правду, не ставить перед фактом, что я знаю про шкатулку и ее свидан… встречи с Марком. Маша рассеянно кивает, поворачиваясь ко мне.

– Я знала, что она мне не понравится.

Удивленно вскидываю брови, но удерживаюсь от комментариев.

– По-моему, очень милая девушка, – разряжает атмосферу Машина мама. – Дим, давайте отнесем вот эти салатники. Ребята захватят остальное.

Через полчаса наконец-то полукруглый огромный стол под шатром в саду накрыт всевозможными яствами и вкусностями, все гости рассажены, шашлык готов и даже откупорена первая бутылка шампанского. Первые три бутылки. Первый тост произносит Артур. Конечно, это долгая речь, пронизанная религиозными мотивами, нравственная и нудная. Все потихоньку начинают зевать, кроме самой юбилярши, которая выглядит тронутой до глубины души и едва не плачет от умиления.

Невозможно не удивляться феномену семьи Красавиных, их сплоченности, взаимовыручке, искренности и теплому отношению друг к другу. Каждый из них по-своему уникален, и я не могу не восхищаться Елизаветой и ее умершим мужем, и тем, как они смогли создать свой собственный островок идеальной семьи.

Я достаточно рано потерял мать, потом отца и сестру. Иногда находиться здесь, среди парящей в воздухе атмосферы единства, очень сложно. И я не могу объяснить, в чем дело. Почему я чувствую себя чужим, ведь все ко мне так добры и внимательны. Я смотрю на Машу, которая с мягкой улыбкой слушает Артура, который еще только дошел до середины своей речи. Накрываю ее ладонь, лежащую на столе, и она инстинктивно, привычно прижимается ко мне плечом. Ее спина выпрямлена, осанка безупречна, подбородок вздернут. Рядом со мной сидит невероятно красивая уверенная в себе женщина, которая разительно отличается от той девочки, которая переживала из-за дырявых носков. Эта мысль неожиданно заставляет меня задуматься кое о чем еще.

Как сильно она изменилась? Мог ли я упустить что-то важное? Не слишком ли много свободы ей дал?

Протягивая руку, убираю волосы с ее плеча за спину и, наклоняясь, нежно касаюсь губами ее шеи возле мочки уха. Аромат дорогого парфюма волнует мои обонятельные рецепторы. Маша предпочитает свежие, прохладные или цитрусовые запахи. Никакой приторности и ванили. Я дергаю ее за сережку, и Маша шутливо бьет меня по пальцам. Она одела комплект с рубинами, который я подарил ей. У меня есть еще один подарок, но я приберег его на пятилетие нашей свадьбы. Уверен, что ей понравится.

Улыбаясь своим мыслям, пробегаю случайным взглядом по гостям с противоположной стороны стола. Натыкаясь на тяжелый немигающий взгляд Марка Красавина, невольно цепенею. Улыбка сползает с губ, и мы какое-то время напряженно смотрим друг на друга.

Я замечаю множественные детали: напряжённые скулы и играющие желваки, и яростные всполохи в зеленых глазах парня, и скомканную в сжатом кулаке несчастную бумажную салфетку. Он первым отводит взгляд. Я пытаюсь проанализировать то, что сейчас произошло, и не могу, потому что Артур, наконец-то, закончил, и пришло время чокаться бокалами и пить за здоровье Елизаветы. Далее грядет бесконечный поток громких и красивых поздравлений, благодарностей и признаний.

С шампанского собравшиеся переходят на более крепкие напитки, градус веселья повышается и уровень шума тоже. Прибегает оголодавшая гурьба детишек, и взрослые ненадолго уступают им свои места. Народ начинает циркулировать по территории. Кто-то танцует, кто-то жарит новую партию гриля.

Я сам не замечаю, как оказываюсь вовлеченным в копчение рыбы вместе с мужьями Светы и Юли. Представляю, как завтра будет пахнуть моя рубашка за пятьсот евро. У меня, кстати, неплохо получается. После двух бокалов шампанского и трех стопок коньяка общаться стало гораздо легче и проще. Мужья близнецов оказались неплохими мужиками, с которыми есть, о чем поговорить. Я на время отвлекаюсь от своих тревожных мыслей, но, когда вижу разговаривающих возле шатра Машу с Марком, мгновенно выключаюсь из общего разговора о возможной совместной рыбалке.

Обладая знаниями о науке, называющей «физиогномика», которая базируется на невербальных методах общения и коммуникациях, я могу заметить сразу две вещи, которые режут глаза. Марк вторгается в личное пространство моей жены, но она при этом не выглядит встревоженной или напряженной, что говорит о близости между ними. Но в тоже время, скрещенные руки на груди означают желание Маши держать дистанцию от этого человека или же… желание удержать саму себя от каких-либо опрометчивых действий. Марк говорит тихо, но настойчиво, даже нервно, словно пытается убедить ее в чем-то. Маша же практически не участвует в разговоре и почти не смотрит на собеседника. Ее стремление избежать зрительного контакта можно так же интерпретировать двояко. Он же не сводит с нее глаз.

Какого черта, сукин ты сын?

Я сцепляю челюсти, когда вижу, как татуированный сученыш кладёт руку на плечо моей жены. Она вскидывает голову, коротко что-то говорит и, сбрасывая его ладонь резким движением, разворачивается и уходит в сторону дома.

Он идет за ней, черт возьми.

По спине проходит волна ледяного озноба, которая распространяется по всему телу, заставляя мышцы сокращаться.

Смешанное ощущение неверия в происходящее и бешеная злость.

Я оглядываюсь и нахожу взглядом Моник, которая сидит на резной скамеечке вместе с Викой и Максимом, что-то оживлённо обсуждая.

– Так, как насчет следующей субботы? Отличное озеро. И место проверенное, – доносится до меня голос Андрея, мужа Светланы. Я перевожу на него взгляд, но практически не вижу. Я слышу шум крови в висках и ощущаю безумное желание что-нибудь сломать.

– Договорились. Я позвоню, – киваю я отстраненно.

– Ты куда, Дим? – спрашивает Андрей мне в спину, когда я разворачиваюсь и иду к дому.

– Сейчас вернусь, – коротко отвечаю я.

Дорога в пятьдесят метров кажется бесконечной. Я пытаюсь успокоиться, взять себя в руки и не делать поспешных выводов….

Но это сложно. Гораздо сложнее, чем что-либо в моей жизни.

В голове нет ни одной здравой мысли. Я в полном замешательстве. Все мои внутренние радары кричат о том, что я проживаю последние минуты своей счастливой жизни. В глубине души я уже знаю правду.

«Я не тот брат, к которому стоит ревновать».

«Он называет ее Джульеттой, как думаешь, почему?».

Я не хочу слушать разум. В такие моменты проще притворится слепым идиотом, но я слишком умен и самоуверен, чтобы закрывать глаза и жить в придуманном мире.

В доме тихо…В гостиной горит свет, но я не вижу там ни своей жены, ни Марка. Прохожу в коридор и двигаюсь в сторону кухни. Меня ведет моя интуиция, которая еще ни разу не подвела.

На кухне царит полумрак, но мои поиски окончены. Они здесь. И слишком увлечены друг другом, чтобы заметить, что их уединение нарушено. Я не могу поверить. Мне кажется, что это просто пьяный бред, обман зрения. Но процесс запущен и неумолим. Ледяная ярость поднимается откуда-то из глубин сердца и топит, смывает, разрушает все то, что жило там раньше.

Мне не нужно включать свет, чтобы различить бледные пальцы моей жены на смуглых щеках Марка Красавина и его татуированные руки, сжимающие ее задницу. Мне не нужно включать свет, чтобы различить, как страстно, почти отчаянно моя жена целуется с парнем, которого я мысленно называл клоуном. И мне не нужно включать свет, чтобы понять, что ей это действительно нравится.

Наверное, я начал догадываться еще раньше, просто не хотел верить. У меня был заготовлен свой сценарий на нашу жизнь. Возможно, ничего и не было. Я придумал все сам от начала до конца, включая Машу. То, что происходит, не случайная интрижка под действием шампанского…. То, что происходит – необратимый снежный ком, превращающийся в лавину с каждым новым оборотом, и началось это не вчера.

Может быть, я никогда по-настоящему не знал женщину, которая сейчас целует другого мужчину.

Я щелкаю выключателем, наблюдая, как парочка резко отлипает друг от друга, моргая и щурясь от яркого света. Маша смотрит на меня с ужасом и отчаяньем. Я мрачно ухмыляюсь, но это, скорее нервная реакция на перетянутые мышцы лица.

– Я смотрю, ты вовсю веселишься, любимая, – сардонически произношу я, чувствуя, как болезненно пульсирует венка на виске и напрягаются до скрежета скулы. Она все еще в шоке от того, что так глупо и банально попалась. Недоумение, страх, медленное осознание реальности, как вспыхивающая лампочка… ярче и ярче.

В отличие от наглого ублюдка, посягнувшего на мой идеальный мир.

– Послушай, она не причем… – начинает он, делая шаг в мою сторону. Я перевожу на него острый, как бритва, взгляд. Могу ли я убить его и не понести ответственность за преступление? Я всерьёз над этим думаю.

– Она отчаянно сопротивлялась. Я заметил, – едко отмечаю, глядя в самоуверенное лицо Марка Красавина. Ни тени смущения, растерянности или хотя бы подобия неловкости. Удивительный экземпляр. Совершенно бессовестный. Наглый. Испорченный. Гнилое яблоко среди остальных самородков. Я пытаюсь понять, что Маша нашла в нем и не могу.

– Дим… – начинает она дрожащим голосом. Но я обрываю ее сразу, не желая ни видеть, ни слышать, ни дышать сейчас с ней одним воздухом. Я словно впервые вижу ее, смотрю и не могу узнать.

– Просто заткнись, Маш, – стальным тоном приказываю я.

– Не говори так с ней, – вступается татуированный придурок. Я вскидываю брови, глядя на него с нескрываемым интересом.

– Удивительная самоуверенность, Красавин. Ты правда думаешь, что можешь вот так просто приехать сюда, лапать мою жену, и еще диктовать мне, как я должен с ней разговаривать? – насмешливо спрашиваю я, не чувствуя на самом деле ни капли веселья. Меня переполняет ярость, кипящий гнев, который я сдерживаю из последних сил. Одно неверное движение, и я убью его. Марк делает еще шаг в мою сторону, собираясь ответить, но Маша хватает его за руку.

– Не надо, не спорь с ним. Марк…. Просто уйди. Не надо сцен. Это мамин день, – произносит она тихим надтреснутым голосом. Марк поворачивает голову, глядя на нее. Я не вижу выражение его лица, но вижу ее….

Черт возьми, Маша…. Что ты делаешь, б**ь. Зачем? Чего тебе не хватало?

Мне хочется кричать и трясти ее, как куклу, но это вряд ли что-то изменит. Пять лет нашей жизни были перечеркнуты только что одним ее взглядом.

– Я помню, – кивает Марк, он перехватывает ее руку, которой она удерживала его за запястье, нежно сжимает ее пальцы. У меня в глазах темнеет от вспышки бешенной злобы. Резко дергаю ублюдка за рубашку, разворачивая к себе и бью кулаком в лицо. От неожиданности он теряет равновесие и падает на пол.

Последний раз я бил человека на тренировке по рукопашному бою в двадцать лет. Не думал, что день, когда мне понадобятся полученные уроки, снова настанет. Маша сдавленно кричит, зажимая дрожащей ладонью губы, испуганно глядя на меня. Она делает шаг в сторону Марка, но останавливается, когда я, сощурив глаза, медленно качаю головой из стороны в сторону.

– Только попробуй, – мрачно произношу я. Она цепенеет под моим взбешенным взглядом.

Красавин поднимается с пола, вытирая разбитую губу рукавом рубашки. На губах кривая усмешка.

– Нет, Марк… – кричит Маша, когда, сжимая кулаки, ублюдок собирается продолжить драку. Бросаясь вперед, она встает между нами, спиной ко мне. – Уходи, уходи, – как молитву шепчет она. – Оставь меня в покое, Марк. Хватит.

– Маша…

– Убирайся! – отчаянно, через боль кричит она.

Я вижу, как Красавин сжимает челюсти, окидывая ее тяжелым взглядом, и быстро выходит из кухни, оставляя нас одних. Она закусывает губу, глядя на меня все с тем же ужасом, что и вначале.

– Ди…

– Заткнись, я сказал, – отрезаю ледяным тоном. – Сейчас ты берешь Еву и едешь домой. Поговорим, когда я буду готов, – сообщаю я план ее дальнейших действий.

– А ты? Ты не едешь домой? – хриплый еле слышный голос полон боли. Я вижу, как потух ее взгляд. Она словно лишилась всех эмоций в одно мгновение.

– Это теперь тебя не касается, – отрезаю я, разворачиваясь и покидая место ее преступления.

– Дима… – надломленный голос за моей спиной, но я не оборачиваюсь.

– Ни слова. Домой, и быстро, – последний приказ, прежде чем я покидаю этот дом.

Может быть, навсегда.

Пока я уверенными быстрыми шагами двигаюсь в сторону припаркованного автомобиля, мой мозг пытается проанализировать случившееся, разложить по полочкам и сделать определенные выводы, выработать план действий.

Я всегда так поступал, сталкиваясь с проблемой.

Так устроен мой разум, натренированный годами пользоваться логикой в любых обстоятельствах.

Но я не учел того, что наступит случай, который не впишется ни в одну из моих схем. Нет правильного алгоритма действий, который я мог бы применить сейчас.

И нет ни одного единого шанса на то, что мы когда-нибудь станем прежними. Что бы не сулил завтрашний день, то, что случилось сегодня – разобьет наши жизни на «до» и «после». И дело не в поцелуе на кухне. Если бы это было просто пьяным наваждением… Если бы я был слеп и глуп.

Теперь вся наша жизнь мне кажется иллюзией, сном, пародией, идеальной картинкой, которая треснула, разовралась, стекла по холсту размазанными красками. Ложь, в которую она заставила меня поверить. Возможно, она не хотела лгать и тоже верила.

Я думал, что времена потерь для меня закончились с уходом сестры. Считал, что самое страшное уже случилось. Я был так уверен в своем стабильном будущем, в своей жене, и в нашей любви. Она не давала мне ни малейшего повода усомниться в ней, чтобы вот так, одним махом. Наотмашь.

Открывая машину, я сажусь внутрь, кладу руки на руль и смотрю на свои напряженно сжатые пальцы.

Я не сдамся.