Глава 6.
Август вполз в город, словно раскалённая толстая змея.
Жара всё не спадала, напротив, отяжелела, набрякла и впитала в себя все летние городские запахи – и горячего асфальта и холодного пива и кваса, и бензинового смога, и ленивого летнего моря. Владивостокцы разморённо страдали и каждую свободную минутку старались проводить на море, на воздухе, где угодно, только не в раскалённой городской душегубке.
Даже в тени деревьев было душно и невмоготу.
У пенсионеров участились сердечные приступы, даже здоровые и молодые становились жертвами солнечных ударов. Как ни странно, воспалений лёгких тоже хватало – хвала кондиционерам. Работы «Скорой помощи» заметно прибавилось. Вот тебе и время отпусков…
Нина и Димка Корж, в быту неоригинально именуемый Коржиком, вывалились из подъезда. Полноватый Дмитрий вытирал градом катящийся со лба пот мятым несвежим платком и непрестанно отдувался. Нина спорхнула по лестнице следом, в легкомысленно распахнутом белом халате, под которым красовалось лёгкое бежевое шифоновое платьице в мелкий цветочек. Дмитрий мрачно покосился на неё и проворчал:
- Ты будто не по вызову «Скорой» ездила, а совсем по другому… вызову.
Нина весело фыркнула и привычным жестом перекинула косу через плечо.
- Димыч, уймись. Дедуля оклемался, везти его не пришлось, соседка приглядит, дочка вот-вот подъедет. Вот и прекрасно! Радуйся!.. Как я!
Она ослепительно улыбнулась.
Шофёр сонно глянул на них, липко моргнул и завёл двигатель.
- Погоди, Вась, - окликнул его Дмитрий и плюхнул на лавку тяжёлый пластиковый чемодан с медикаментами. – Если я сейчас холодного квасу не выпью, придётся вам меня на каталку укладывать. Вон ларёчек, погоди, сбегаю.
- О, - оживился Вася-шофёр. – И мне кваску. А то сдохнуть можно…
- Тебе?.. – повернулся Дмитрий к Нине.
- Нет, спасибо, - отказалась Нина весело. – Эх вы, медицина, разве можно в жару дуть ледяной квас? Чай надо пить зелёный или тёплую воду. А лучше ничего не пить… Я тут в теньке на лавочке посижу.
Василий и Дмитрий одновременно закатили глаза и застонали. Кого в «Скорой» не достал Нинкин бзик – здоровый образ жизни. Пить нельзя, есть нельзя, жить – вредно… Дмитрий яростно обтёр платком шею и потрусил к ларьку.
Нина пристроилась в тень раскидистого тополя, достала из сумки книжку. Водитель снова сонно прикрыл глаза.
Минут через пять появился Дмитрий с пластиковыми пол-литровыми стаканами, передал один шофёру и плюхнулся пить свой рядом с Ниной. Та не подняла головы. Шумными глотками осушив полстакана, Дмитрий облегчённо, с наслаждением выдохнул, рассеянно заглянул в Нинину книжку. И у него округлились глаза.
- Стихи-и-и?.. – протянул он недоверчиво. – Ну-ка, ну-ка…
Неожиданно быстрым и ловким движением он подцепил обложку и успел прочитать название, прежде чем Нина выхватила книжку. Какое-то время он осмысливал увиденное, потом по-птичьи склонил голову набок и уставился на Нину иронично блестевшими зеленоватыми глазами.
- Ну и что? – спросила слегка разозлённая Нина. – Успокоился?.. Тебе есть разница, что я на досуге читаю?
- Шота Руставели, - торжественно произнёс Дима и воздел руки, словно призывая всё окружающее в свидетели. – Нина Саблина на досуге читает «Витязя в тигровой шкуре»! Ой, держите меня, люди добрые!.. – и мелко, заливисто расхохотался, забыв про квас, который от сотрясения выплеснулся ему на колени. – Блин!.. – воскликнул он и принялся оттирать брюки всё тем же многострадальным платком.
- Так тебе и надо, - злорадно усмехнулась Нина, брезгливо покосившись на платок. Потом сунула книжку в сумку и встала, подбоченившись.
- Прочь печали и тревоги! Будем жить и веселиться! – продекламировала она, изящно выгнув руку. – Это красиво, между прочим, Коржик! Это называется поэзия. А ты просто лопух малообразованный.
- Ну-ну, - хитро прищурился Коржик и тоже встал в вычурную позу, скомкав в кулаке платок. - А что ты на это скажешь:
Час придет, враги восстанут,
Захотят сравняться с нами, –
Воробьи и те стремятся
Стать свободными орлами.
Нина от изумления открыла рот, так и застыв с изогнутой рукой, словно античная статуя. Дмитрий какое-то время откровенно наслаждался произведённым эффектом, а потом почему-то печально вздохнул.
- Между прочим, я в школе посещал литературный кружок, а в мединституте декламировал со сцены великих поэтов, так что попрошу… А ты-то влюбилась, Нинка!.. Вот тут я действительно лопух. Ведь ты уже давно… такая. – И он залпом допил остатки кваса. - Вася, заводи!
Они уже дошли до машины, как опомнившаяся Нина схватила Димку за рукав.
- Какая – такая?... С чего ты взял? – сердито зашипела она. – Что за брехня!
Дмитрий хмыкнул весело и подтолкнул её внутрь. Нине осталось только подчиниться, если она не хотела посвящать шофёра Васю в подробности своей личной жизни. Но как только машина затряслась по дороге, надёжно отсекая водителя от разговоров в кузове, Нина набросилась на бедного Коржика, как ястреб на крысу.
- Димка, всё это чушь, и не смей нашим языком трепать, а не то…
Дмитрий снова взглянул на неё, и в его взгляде была непривычная грусть и растерянность.
- Да ведь это же здорово, Нин, - сказал он серьёзно, наклонился и сжал Нинино предплечье. – Просто…
Он снова вздохнул, не закончив, и откинулся на сиденье, сцепив руки. Пустым взглядом уставился в окно.
У Нины вдруг неприятно и знакомо-холодно заныло за грудной костью. Словно чьи-то тяжёлые шаги нарушили ритм и рисунок мыслей, дрогнула и стала лоскутами расползаться старая, ненавистная, но такая обжитая и удобная реальность. И медленно раскатываясь, словно тяжёлая ковровая дорожка, реальность новая ложилась, не спрашивая, под ноги…
И случилась эта развилка вот сейчас, когда Димка Корж вздохнул и отвернулся к окну. И нельзя, уже нельзя вернуться, хотя старая дорога ещё видна, ещё не скрылась за поворотом.
Она всегда чуяла точно эти повороты судьбы. И только сейчас она отчётливо осознала, что бессмысленно дальше сопротивляться. Григорий Геловани, и всё что он нёс с собой, всё, чем была она сама, слилось в единое целое, сплелось в один причудливый орнамент.
Кто ткал эти узорчатые полотна судеб? Какие силы так легко и безразлично играли, крутили в бушующих водоворотах щепками людских жизней?..
Нина не знала. Но ей было дано чувствовать ключевые узлы таинственного плетения. Снами, озарениями, видениями и просто древним, почти животным инстинктом. И этим же обострённым чутьём она впереди ощутила страшную чёрную пропасть.
Перепрыгнуть или погибнуть…
И остановиться нельзя. Кони уже понесли.
Стало очень, очень страшно…
Дима потряс её за плечо. Она медленно сфокусировала на нём взгляд, с трудом вынырнув из тёмных глубин подсознания.
- Нина, - встревоженно загудел Коржик. – Я, конечно, не скажу ничего. Забудь вообще. Я просто… расстроился немного. Без тебя в «Скорой» всё совсем… А, – махнул он рукой и поморщился. – На самом деле, как здорово, что ты оттуда выберешься, наконец. Тебе ещё жить да жить… Семью, детей завести. Только ведь наши всё поймут, рано или поздно. Ты здорово изменилась, а мы просто… какие-то бесчувственные все стали, ничего не замечаем вокруг, кроме своих проблем…
Он в смущении потеребил кончик носа, не глядя на неё.
Нина медленно улыбнулась, отрешённо глядя, как проплывает за окном городской пейзаж.
Димка абсолютно прав. Всё изменилось… изменилось. Растаяла кабина «Скорой» с дерматиновыми кушетками и медицинским оборудованием. В лицо пахнуло луговыми цветами и истомлённой солнцем землёй…
- Его зовут Григорий, - сказала она и улыбнулась мечтательно и печально. - Он… он…
Как описать Григория Геловани несколькими простыми словами она понятия не имела. Но всё же попыталась:
– Он… какой-то… ненастоящий. Таких не бывает... Он почти как… сон. Он учит меня ездить на лошади и… - она не выдержала и засмеялась. – И любить поэзию!
… - Ты любишь стихи?.. – спросил он, когда после нескольких километров резвой скачки они с лошадьми отдыхали у излучины небольшого ручья под сенью тенистых деревьев.
- Нет, - честно ответила Нина, даже не смутившись. – Я в них ничего не понимаю, а по литературе в школе у меня всегда была твёрдая тройка, – и весело рассмеялась.
- Не может быть, - улыбнулся Григорий. – У тебя просто был плохой учитель.
- Хуже некуда, - согласилась Нина. – Старая толстая больная тётка с кучей проблем, за которые отдувался весь класс. Неудивительно, что мы все дружно ненавидели Пушкина с Лермонтовым и Толстого с Достоевским, хотя, если разобраться, эти ребята вообще ни при чём.
- Н-да.. – фыркнул Григорий. – Хотя как это банально. Школа… Просто обычная школа.
Он обхватил руками колени, закусил травинку и уставился куда-то в небо, надолго замолчав.
- Ну, у тебя-то наверняка была хорошая школа, - осторожно сказала Нина.
Вот уже скользкая территория... Они очень мало говорили о своём прошлом, словно боясь перешагнуть какую-то невидимую черту.
- Лицей, да… - задумчиво пробормотал Григорий, по-прежнему глядя в небо. – Но тоже ничего особенного, одни понты. Но вот Учитель у меня был. Настоящий. Анатолий Владимирович Порошин, профессор лингвистики. – Он повернул голову, в глазах замерцали знакомые искры. – Пойдём-ка.
- Куда?.. – удивилась Нина.
Но он уже потянул её за руку, пришлось подчиниться. А в груди всё равно уже начинало щекотать от волнения и любопытства.
Какое-то время они просто бродили по цветущему лугу, держась за руки, как школьники. Слепило солнце, пахло разморённой травой и душисто-сладкими цветами клевера. Тяжело гудели шмели, стрекотали цикады и кузнечики, доносился острый клёкот большой птицы, медленно кружившей в высоте. Нине захотелось упасть в траву и зажмурить глаза, искупаться в искристых потоках света и летнего воздуха. Знойная летняя благодать расползалась по венам сладкой истомой...
И неожиданно с изумлением ощутила, как её руку плавно, но твёрдо потянуло вниз.
- Ты чего? – прищурилась она, мгновенно насторожившись.
Григорий мягко рассмеялся.
- Ты как дикий зверёк, - заметил он. – Вроде и ласковый, но готовый цапнуть в любой момент. Ложись, - он снова потянул её к земле. И просто расслабься, раскинь руки. Ты мне доверяешь?.. Или боишься?
Нина какое-то время посверлила его глазами – надо же было как-то за «зверька» рассчитаться. Но бояться его она уж точно не собиралась. Плотно сжав губы, она легла в траву и раскинула руки, однако, не спуская с него глаз.
Он присел рядом, поглядел на неё сверху вниз. У неё мгновенно вспотели руки. Захотелось тут же вскочить и сдёрнуть с себя, как колючее душное одеяло, дурацкое чувство абсолютной беззащитности.
- Ты не умеешь доверять, - заметил Григорий с лёгкой ноткой печали и погладил её по напряжённой руке. – Просто полежи, посмотри в небо и расслабься… Я не собираюсь делать ничего плохого, просто посижу рядом.
Как ни странно, эта простая ласка успокоила её. Тревожно и громко бьющееся сердце плавно замедлило ритм… она широко распахнула глаза, и в них пролилась небесная знойная синь.
Небо обняло её, приняло в себя, как тогда, когда она упала на асфальте. Только теперь оно было простым, чистым, ласковым, в нём не чувствовалось скрытой мощи и грозной глубины. Просто лазурь, просто ароматы полевых цветов и низкое гудение насекомых. Просто рядом человек, с которым хотелось бы пройти, как по этому цветущему лугу, через всю жизнь, ощущая надёжное тепло крепкой ладони.
Жизнь прожить – не поле перейти, говорят в народе. Но почему? Почему не цветущее поле? Почему обязательно боль, страдания, ненависть, потрясения, горные обвалы неудач, топкие болота неурядиц, горькие пустоши потерь?..
Под сомкнутыми веками защипало глаза.
И тут Григорий тихо, напевно начал декламировать:
И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной...
Срок настанет - господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»
И забуду я всё - вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав -
И от сладостных слёз не успею ответить,
К милосердным коленям припав.
Нина не выдержала и резко села, прижав ладони к глазам, из которых сплошным потоком лились слёзы.
- Перестань, - хрипло сказала она, борясь со слезами. – Не надо больше.
- Это всё, - мягко ответил Григорий.
Они долго молчали. Он деликатно смотрел в сторону, туда, где в жарком мареве дрожал, сливаясь с небом, холмистый горизонт.
Нина с трудом выровняла дыхание, и торопливо стёрла со щёк слёзы, но отзвук его чистого глубокого голоса, мелодия прекрасного стиха вонзились куда-то в самую глубь и жили теперь там своей жизнью. Ни выдернуть, ни выцарапать…
Она сердито смотрела на него, силясь понять, откуда он взялся такой и что с ним делать. Сколько она знала его, столько и мучилась этими нехитрыми вопросами, не находя на них ответов.
- Ну вот, - улыбнулся он, наконец. – Всё ты правильно чувствуешь и понимаешь.
- Ты просто… попал в струю, - неохотно признала Нина. – Я о чём-то таком и думала, когда лежала.
- В этом и суть поэзии, - согласился Григорий. – Попасть в струю. Точно и вовремя попасть. И красиво. Знаешь, какая ты сейчас красивая?.. Взволнованная до глубины души, со сверкающими глазами, на фоне неба и луговой травы? И ветерок шевелит растрёпанные волосы цвета воронова крыла?..
Он улыбался и смотрел, не отрываясь, полулёжа в душистой траве. Потянулся и коснулся зажатым в руке колоском кончика её носа. Она фыркнула от щекотки и вскочила на ноги.
- Ну, хватит, - заявила она поспешно, и отряхнула джинсы. – Пора по коням. Кто, кстати, это написал?..
- Иван Бунин, - ответил он и, лукаво прищурившись, склонил голову к плечу. Длинная чёлка закрыла один глаз.
Она очень боялась, что не выдержит, что подведут непослушные колени, и она плюхнется рядом с ним и горячими от солнца и внутреннего жара руками обовьёт его шею и тогда… Краска бросилась ей в щёки, она поспешно отвернулась и быстро пошла к деревьям, под которыми стояли привязанные лошади.
Как ему-то удаётся оставаться таким невозмутимым?.. Может, она ему вовсе и не нравится?.. Может, это у него такая игра?.. С какой луны он свалился такой?..
Последний романтик современности…
… - Сегодня, наверное, весь день будет лить, - неуверенно улыбнулась Нина. Струи дождя красиво стекали по чёрной металлической шкуре «Ягуара». – Конной прогулке каюк. Надо было созвониться… отменить…
Она, конечно, не сказала ему, как всё утро просидела у окна с телефоном, отчаянно заклиная небеса, чтобы они прекратили хлюпать. Но позвонить так и не решилась… Надела плащ под недовольное ворчание матери и отправилась на место встречи, ни на что особенно не надеясь… Но «Ягуар» как ни в чём ни бывало, плавно затормозил около их столба…
- Не переживай, - спокойно ответил Григорий. – Садись – поедем в океанариум. Ты была в новом океанариуме?..
Она помотала головой, счастливая оттого, что ничего не отменилось, что она всё равно целый день проведёт с ним. Ей было уже всё равно, куда, хоть в океанариум, хоть в цирк, хоть на Кудыкину гору. Лишь бы с ним...
- Сегодня ты должен рассказать мне стихотворение про дождь, - заявила она весело, когда они, устав от созерцания разноцветных диковинных рыб и кораллов, сидели в кафе океанариума, ели мороженое с корицей и пили из трубочек нежный воздушный молочный коктейль. – Сегодня ведь целый день дождь…
Григорий молча улыбался, по своему обыкновению, задумчиво глядя на неё из-под чёлки.
Нина побулькала трубочкой в стакане, поелозила креманкой по столу и лукаво склонила голову к плечу. Ей очень нравилось ощущать себя маленькой избалованной девочкой. Это чувство для неё было совершенно новым, но с ним как-то само получалось… Да и он, казалось, всегда был не против.
- Что, приятель, выдохся?.. Кончился твой запас стихотворений? – ехидно поинтересовалась она.
Григорий невозмутимо побулькал трубочкой, отодвинул стакан и сказал:
- Нет, подружка, просто настала твоя очередь.
Нина так удивилась, что уронила ложечку, которая громко звякнула о креманку.
- Я?... Кто у нас поэт, ты или я?.. При чём тут я? Я вообще стихов никаких не знаю.
- Ну, пусть не стихи. Может, песню какую-нибудь или просто воспоминание. Не может быть, чтобы такой прекрасный обложной дождь, почти тайфун, не вызывал у тебя никаких ассоциаций, - он откинулся на стуле, развернулся к окну и некоторое время созерцал хлещущие по стеклу струи. - Вот посмотри в окно и впусти в себя дождь… как ты умеешь впускать в себя небо. Это ведь то же самое небо – только затянутое тучами…
Нина послушно уставилась в окно, невольно взволновавшись. С чего он взял, что она «впускает в себя небо»?.. Да, конечно, он видел её там, на лугу… и на асфальте… но откуда ему было знать, что она при этом чувствовала?.. Откуда он так хорошо её знает?.. Его проницательность и глубина иногда немного пугали. Никто и никогда… ну, может быть, отец Алексий… но это совсем другое. Отец Алексий был её духовным учителем и просто другом. Он понимал её, да..
Но этот удивительный, почти незнакомый мужчина, в котором странным чарующим образом переплелись тонкость, глубина и сила…
Он словно видел её насквозь.
Нина послушно смотрела в серую хлябь, на мокрый асфальт с пузырящимися лужами, слившееся с горизонтом серое неуютное море. Косые серые нити угрюмой кисеёй висели над всем обозримым миром. Всё серое… всё плывёт… сами собой закрываются в серой истоме глаза… И прохладная влага попадает прямо в грудь и холодит так приятно и нежно…
Она вдруг отставила стул, встала и медленно приблизилась к огромному панорамному окну. Прикоснулась к стеклу, по которому непрерывно стекали ручейки прозрачной влаги. Постояла, вдыхая свежий холодный воздух, идущий от стекла… И из самой глубины сердца вдруг исторглись полузнакомые строки:
Летний дождь… летний дождь
Начался сегодня рано,
Летний дождь, летний дождь
Моей души омоет раны.
Мы погрустим с ним вдвоём
У слепого окна…
Последние строки еле вытолкнулись из севшего горла. И снова яростно щипало глаза. Пришлось зажмуриться, вдохнуть глубоко и задержать дыхание, чтобы опять постыдно не разреветься, как на том цветущем лугу.
Тёплые сильные руки осторожно легли ей на плечи.
- Вот видишь, - прошептал он, почти касаясь губами её уха, - ты меня не обманешь. В тебе бездна поэзии, Нина Саблина. И Игорь Тальков со мной бы согласился, я думаю…
- Я сама не знаю, откуда это взялось, - сердито сказала Нина.
Его дыхание щекотало ей ухо. По всему телу пробежала волна восторга и предательской дрожи.
Он тихонько засмеялся, и в голове помутилось окончательно. Она повернулась, провела руками по его груди, ощутила быстрый напряжённый перестук под пальцами. Они замерли, не отрывая глаз друг от друга, и не осталось никого, кроме них и всемогущего, всепоглощающего дождя…
Но тут за ближайший столик начала рассаживаться необыкновенно шумная семья с маленькими детьми, громко требовавшими мороженого, и волшебство мгновения дрогнуло, поплыло и растворилось в обоюдном смущении.
Григорий и Нина одновременно отстранились, неловко отводя глаза.
И Нине стало немного обидно и боязно – их «дружеский» кораблик стал давать опасный крен...
… - Сегодня мой черёд тебя удивлять, - заявила Нина, когда они уютно устроились с термосом и кружками на тюках пахучего сена в амбаре. Снаружи бушевала гроза. Они, хохоча, верхами влетели в конюшенный двор под непрерывную бомбардировку тяжёлых и крупных, как винтовочные пули, капель. Мокрые и счастливые, расседлали коней, поводили их по крытой арене в поводу, чтоб остыли, а потом, прихватив сумку с припасами, отправились в сенной амбар. В высоком, полутёмном помещении воздух напоминал чай, настоянный на луговом разнотравье.
Григорий постелил на тюки попону Раджи, они залезли на неё, поджав ноги, и Нина разлила по пластмассовым кружкам крепкий чёрный кофе.
- Правда? – Григорий порылся в сумке, и на свет появился кулёк с шоколадными конфетами. Среди этих конфет всегда присутствовали нежно любимые Ниной черносливины в белом шоколаде. И этот простой факт почему-то очень трогал её. Раньше она позволяла себе эту роскошь, только если к ней попадали случайные деньги. И она поедала эти конфеты втихаря, растягивая удовольствие, блаженно жмурясь и прихлёбывая крепкий чай из огромной кружки.
А теперь любимое лакомство можно было есть горстями…
Она никогда не говорила Григорию, что любит именно эти конфеты. Но он откуда-то знал. И от этого сладко щемило в груди…
- Правда, - она с наслаждением вдохнула кофейный парок из кружки. – Я тебе сейчас прочитаю стихотворение. Про лошадей…Точнее, это песня из старого бардовского сборника… стоял на полке сто лет, никому не нужный… но поскольку в детстве на моих ушах хорошо потоптались медведи, я её прочитаю, как стих. Ладно?
Он склонил голову к плечу, и в глазах замерцали любопытные искорки.
- Ну, посмотрим, посмотрим… под силу ли вам меня удивить, сударыня.
Нина хлебнула кофе для храбрости. Напряжение и робость нахлынули разом, словно она стояла перед строгой экзаменационной комиссией. Сердце затряслось, как овечий хвост.
Да что ж это такое?.. Почему это так важно для неё?
Она учила это стихотворение почти всю ночь, в перерывах ругая себя на все корки и грозясь выбить из самой себя романтическую дурь. Но ей очень, очень хотелось его удивить…
Она встала на попоне, найдя ногами баланс, расправила плечи... Взгляд устремился в грозовое небо в тусклом окошке, руки сцепились за спиной, и она начала:
Вечереет, вечереет,
День уходит во вчера.
В небе реет, в небе реет
Дым далекого костра.
Кто смеется, кто там стонет?
Это чей там звон струны?
На лугах пасутся кони -
Кем они стреножены?
В небе звезды - капли крови.
Месяц - острый, лютый.
Вот зажать его в ладони,
Перерезать путы.
Запустить коней галопом -
Пусть гуляют в поле.
Ах, не дело быть холопом
Рядом с вольной волей!
Вечереет, небо ниже,
Ароматы трав хмельней.
И люблю, и ненавижу,
Что стреножили коней.
Вот она, любовь какая, -
Ах, как любят - хоть кричи!
Обогреют, обласкают,
А за поясом - бичи...
Вечереет, вечереет,
Кони топчут ковыли.
Знаю: надо быть добрее,
Да смогу, сумею ли?..
Да смогу, сумею ли?..
…Вся уйдя в декламацию, она не заметила, когда руки её расцепились и начали действовать сами по себе, порхая, словно птицы, иногда трепетно соприкасаясь кончиками пальцев. Потом в движение пришёл торс, плавно и упруго покачиваясь в такт речитатива. Григорий следил за ней, как заворожённый, его чуткие пальцы бессознательно следовали ритму её звучного сильного голоса.
- Вечереет… вечереет… - закончила она тихо, плавно опустив руки с раскрытыми ладонями, словно сожалея, сострадая…
И, внезапно очнувшись, она не слишком грациозно плюхнулась обратно на попону, смущённо буркнув:
- Ну вот. Типа того.
Она с трудом заставила себя поднять глаза, потому что ждала реакции и не дождалась. Он молчал, и только глухое ворчание грома за окнами под крышей нарушало пыльную сумрачную тишину. Их взгляды встретились, и она ощутила, как стремительно наливаются жаром щёки.
- Кофе остыл, - сказала она и неловким жестом чуть не опрокинула кружку. – Тьфу-ты… Тебе… не понравилось?..
Как хорошо, что здесь так сумрачно… Зачем вообще она связалась с этой поэзией?.. Сидела бы вот себе и хлебала кофеёк с черносливиной. Не лезла бы в высокие материи и…
Она даже не поняла, в какой момент это случилось.
Кружка выпала из внезапно ослабевших пальцев, и в следующее мгновение она поняла, что он целует её губы, глаза и волосы, обхватив её лицо ладонями. А она в смертельном испуге замерла, застыла, как подстреленная птица и боится даже шелохнуться.
Он словно вынырнул на поверхность из тёмной горячей глубины. Отстранился, чтобы отдышаться, и только теперь решился посмотреть ей в лицо.
Её огромные, переполненные страхом глаза, подействовали на него, как холодный душ. Что же он наделал… Но руки все равно отказывались отпустить живое смуглое тепло, пальцы нежно, как заведённые, перебирали тяжелый чёрный шёлк волос.
А Нина разбилась.
Вот просто разбилась, как хрупкая стеклянная ваза, задетая неосторожной рукой.
Всё, что она годами строила вокруг себя, стены, которые с таким трудом и усердием возводила вокруг души и сердца – всё разлетелось вдребезги на тысячи, миллионы мельчайших осколков…
Осталось только что-то маленькое, хрупкое, но необыкновенно живое, дышащее, остро, до боли чувствующее… И в то же время такое огромное, что нельзя вместить даже в бесконечность мироздания.
Если был бы я маленьким, как Великий океан…
Кажется, это Маяковский.
- Прости меня, - наконец, хрипло пробормотал Григорий.
Он резко отпустил её, соскочил с тюков и, отойдя к оконцу под крышей, в отчаянии запустил руки в густую шевелюру.
– Я не должен был… Не должен был… Ты просто…
Он закрыл лицо руками и потерянно замолчал, раскачиваясь с пятки на носок.
Нина наблюдала за ним, словно в трансе. То, что от неё осталось – чего оно хотело, это новое, полузнакомое, странное и очень хрупкое существо?..
Наверное, прошла вечность, прежде чем она сползла с тюков.
Он молча смотрел, как она приближается, стараясь утихомирить бешеный болезненный перестук в груди.
Его неосторожный порыв мог, как ураган, смести всё, что он так бережно выстраивал в их отношениях. Ту теплоту и силу, которые он по крупицам вкладывал в хрупкую нежность их отношений, осторожную ласку, которой старался согреть её израненную душу… всё могло уничтожить этим припадком страстного безумства.
Но эти падающие, словно уставшие крылья, гибкие руки и глубокая, неземная печаль в глазах и всей хрупкой фигурке бросили его к ней словно невидимой пружиной.
Как будто она падала в пропасть, а у него остались только жалкие мгновения, чтобы её подхватить…
- Я просто… чересчур тебя удивила, да? – робко пошутила она, приблизившись, и осторожно коснулась его руки.
Он улыбнулся, обхватил её ладонь и прижал к груди.
- Ты меня просто поразила. В самое сердце… Но я напугал тебя, да?.. Всё испортил?..
- Нет, - мягко улыбнулось странное существо, которым теперь стала Нина. – Ты меня… тоже поразил… В самое сердце. И я совсем теперь не знаю, как мне быть, что делать, как жить дальше…
Новая Нина вдруг легко и просто положила голову на плечо человеку, которого любила, и уткнулась носом в ямку над ключицей. Вдохнула полной грудью острый, сильный и одновременно нежный запах, засмеялась… Голова радостно и легко кружилась…
Всё шло, как надо.
Он тоже засмеялся облегчённо, весело и легко подхватил её на руки.
Гроза затихала, отдалённо ворчал угомонившийся гром, в тусклом окошке блеснул освобождённо солнечный луч.
Двое молодых людей целовались в сенном амбаре, обо всём позабыв…
… Каждая их встреча становилась маленькой волшебной симфонией. А вечерами он провожал её до угла сквера, как в тот первый вечер, и она молча смотрела ему вслед. Каждый раз она боялась, что он не придёт, но ровно в одиннадцать чёрный «Ягуар» послушно замирал около столба, заклеенного объявлениями.
Сказка продолжалась. Нина снова забросила Родняки. На звонки подруг отвечала растерянно, уклончиво отшучиваясь. Она не хотела, чтобы хоть кто-то ЗНАЛ. Ей казалось, что пока никто не знает, этой странной сказки будто бы и нет... Словно очередное сновидение: вот она проморгается хорошенько и, повздыхав немного, всё позабудет… Чего взять со сна, пусть и такого красивого?..
Глупо, конечно, но это создавало иллюзию спокойствия.
… А тут Димка со своей излишней проницательностью взял и всё испортил. Скоро поймут и Анька с Иркой. И – самое неприятное – мама. Все всё равно узнают, если только она не прекратит прямо сейчас.
Но у неё нет таких сил… И узел плетения уже затянулся накрепко… И батюшки Алексия, которому всё-всё можно рассказать и облегчить душу, давно уж нет на этом свете.
Они уже вошли в дежурку, когда в её нагрудном кармане резко завибрировал телефон, залившись звонкой трелью. От неожиданности Нина вздрогнула и вцепилась в Димкину руку. Димка, дурачась, громко воскликнул:
- Кто это?! - и ткнул пальцем в сторону сидевшего за столом дежурного врача.
Дежурный врач, Николай Федотович, тут же подхватил хохму, жахнул по столу кулаком и заорал:
- Все вон!!! Убью!!!
Он так резко вошёл в роль, что с носа слетели очки. Ловко поймав их за одну дужку, он расхохотался могучим раскатистым басом. Коржик тут же присоединился, и крошечное помещение дежурки почти ощутимо затряслось от дружного мужского гогота.
Нина сердито фыркнула и улыбнулась. Любой другой человек на её месте перепугался бы до обморока, но она давно изучила все повадки и примочки своих коллег, обладавших недюжинным, отточенным и порой весьма чёрным чувством юмора.
Другие в «Скорой» надолго не задерживались.
У неё была собачья работа и самые лучшие коллеги в мире. Она их обожала. А они её.
«Тебе ещё жить да жить… Семью, детей…»
Дурак он, Димка. Никуда она от них не денется…
Она отмахнулась от всё ещё гогочущих мужиков, плюхнулась на кушетку и нажала на приём.
- Привет, Ириш… На работе, да… Завтра? Ну, вообще-то у меня другие планы… А что?.. Что?!.. Куда уезжаешь?..
Иркин голос в трубке что-то радостно верещал про Байкал, Рязань, Геленджик, какие-то слёты, и до Нины стал медленно доходить давно позабытый июльский разговор с Иркой.
- Погоди, погоди, не тарахти… - взмолилась она, яростно потерев лоб. – Перестань тарахтеть… так ты что, и вправду собралась?.. Куда ты собралась?...
Она откинулась на стену. Стены у них были чудовищно толстые, бетонные, за зиму насасывали столько ледяной сырости, что оставались холодными даже в самую жару. Спину тут же захолодило.
Ирка уезжает. Вот так финт.
- И когда?.. Послезавтра?.. Уже?.. Завтра провожать?..
Спина окончательно замёрзла, и Нина снова согнулась.
- Я?.. А… ну, конечно, конечно, приеду… Ирка, надо же, ты всё-таки собралась… Ну, даёшь… Да нет, не помешает…
Ещё как помешает, сердито и растерянно подумала Нина. Завтра они с Гришей… А, чёрт. Понесло же Ирку всё-таки. И чего её понесло именно завтра?.. Но ведь свинство будет полное, если не приехать. Вторая единственная подруга…
- Ну ладно, конечно, Ириш… Подъеду пораньше, помогу там... Всё, всё, пока…
Она нажала «отбой» и снова прислонилась к стене.
- Проблемы? – поинтересовался Дмитрий, разглядывая её потерянную физиономию.
- Нет, - отстранённо пробормотала Нина. – Точнее, да… Узелок затянулся…
- Какой узелок? – в голосе Димки, словно сало на сковородке, шкворчало неприкрытое любопытство.
У Николая Федотовича, деловито шуршащего бумагами за столом, почти зримо оттопырилось ухо.
Нина сердито зыркнула на коллег, потом резко и решительно встала. Глубоко вздохнула, одёрнула халат.
- Я сейчас вернусь, - сказала она строго, глядя куда-то сквозь Димку.
Тот понимающе-успокаивающе поиграл бровями, демонстративно отошёл к столу и налил из графина воды.
Выйдя из застеклённых дверей, она привычно взглянула в небо. Жаркое, бледное, выцветшее небо с белёсыми, словно седыми разводами.
Небо глухо молчало.
От батюшки Алексия тоже не последовало ценных указаний.
Молчите, сердито подумала она. Все вы молчите, когда нужно принимать решения, от которых зависит жизнь…
Ну и Бог с вами со всеми. Кстати, и Бог хорош - тоже молчит. Но молчит с большим смыслом. Словно подмигивает оттуда, из вечности. Нина вдруг весело улыбнулась. И впервые нажала заветное имя в телефоне.
Время остановилось. Только тяжёлым молотом бухала в виски кровь.
- Да, Нина. Привет, - ответил бархатистый голос.
Колени тут же задрожали, язык намертво прилип к нёбу.
- Гриша… Я хочу завтра тебя кое-куда пригласить… ты не против?..