Глава 8

— А у вас там на Той Стороне такое есть? Р-раз! И свет, — юноша хвастался электрическим светом, нажимая на рычажок, — Р-раз! И нет. Как вам такое, а? Вряд ли у вас там найдется что-то подобное. А у нас обычный огонь уже скоро скорее для красоты будет, уверяю вас.

— Впечатляюще, — равнодушно отозвался Арион, позволяя мальчишке потешить самолюбие.

Устраивать конфликты из-за чьей-то мелкой гордыни он не собирался. На пути к мирному договорю таких еще будет слишком много, чтобы позволять себе лишний раз щелкать кого-то по носу, рассказывая о гораздо более дешевых колдовских огнях, коими усеяна в темное время суток их земля. Тем более, лампы накала ему нравились. В поместье Нельме у него такая стояла в покоях и «поиграться» с ней он уже успел, как и разобраться в механизме ее работы.

Когда мимо них вдруг лихо пронеслась герцогская чета, не обратив на гостя никакого внимания, юноша наконец оторвался от игрушки.

— Кажется, миссис Нельме чем-то расстроена, — не удержался от комментария мужчина.

Маленькую герцогиню сразу стало жалко. Грустила она почти как ребенок трогательно. Глаза блестели то ли слезами, то ли искренним непонимаем того, как мир может быть так жесток. Глупо, но мило.

— Наверняка с сестрой поговорила, — усмехнулся юноша, — Той только повод дай гадость сказать. Обиженные женщины — страшные существа!

— А вы там были? Слышали?

— Что? — не понял он.

Арион наконец посмотрел на собеседника, будто только его заметил.

— Говорю, откуда вы знаете, что случилось? Вы же все время были со мной. Или вам только повод дай гадость сказать. Неужто… — мужчина едва заметно прищурил глаза в улыбке, — Обиженный мужчина? Слышал, обиженные мужчины — страшные существа.

Мальчишка вспыхнул, но прикусить язык и не отвечать ума ему хватило.

— Я пойду проверю, что у них там… — пролепетал он, тут же разворачиваясь на каблуках.

— Пойдите, проверьте, — кивнул Арион, щелкнув переключатель, чтобы затушить свет.

Сам он наконец зашел в гостиную. Мисс Лилье он увидел как-то сразу, просто взгляд моментально упал на нее. Судя по всему, что-то они с сестрой и правда опять не поделили. Ее глаза непривычно пылали, щеки раскраснелись, а вся поза выражала сдерживаемое бешенство. Чуть опущенное лицо и взгляд исподлобья, от которого по плечам пробежались волной мурашки.

Это было красиво. Обычно холодно-спокойная, иронично-вежливая и не выражающая большой эмоциональной вовлеченности, сейчас она была вся накалена и будто звенела переполняющими ее чувствами. Арион залюбовался, не таясь.

Вообще-то, он решил для себя, что его мало волнует история сестер и он не хочет иметь к ней никакого отношения.

Но решить легче, чем сделать. С раздражением от этой дурацкой истории «великой любви» он почему-то ничего поделать не мог. Интересно, почему?

Потому что герцогиня показалась ему приятным человеком, пусть и дурочкой? Или потому что ему понравилась мисс Лилье и ее причастность к этой истории выглядела нелепо, почти абсурдно?

В его голове все никак не могло уместиться, что такого хорошего в этом Атисе Нельме, что из-за него две приятные женщины оказались в такой ситуации. Он стоит слез своей хорошенький жены? Разве в этом скучном парнишке наскребется что-то, из-за чего могут так пылать глаза мисс Лилье? Это вызывало и недоумение, и досаду.

Мисс Метида наконец поймала его взгляд. Точнее он — ее. Она раздражено дернула плечом, выпрямилась, хотела было отвернуть лицо, прерывая контакт, но вдруг передумала и уставилась с вызовом.

Арион уже занес руку, собираясь привычно прикрыть улыбку, но в его голове вдруг прозвучало:

«Да до сих пор люблю»

Нет, это просто невыносимо. Что такого хорошего в любви этого мужчины, чтобы из-за нее не только самой грустить, но еще и отталкивать свою семью?

Арион почти скривился от досады, вспоминая все ее красивые слова про брак, любовь, ответственность. И ведь почти всерьез их воспринял! Но что по итогу?

Все та же вульгарная, пошлая драма.

— Вау, кто бы мог подумать, что вы так жестоки? — шепнула мне довольно миссис Випер, — Где вы прятали этот мерзкий характер так много лет? Я уже начала было думать, что вы из тех скучных дам, что в своем желании быть хорошими позволяют вытирать о себя ноги налево и направо! Жалкое зрелище, если хотите знать мое мнение.

Я ничье мнение знать не хотела. Я, как и Галатея, очень хотела подышать.

Да, я не хотела видеть Тею и Атиса. Я не собиралась никого прощать, не собиралась идти на уступки, не собиралась быть милой и входить в чье-то положение. Не собиралась принципиально.

Но я и вовсе не собиралась никому бить по-больному. Мне не доставлял никакого удовольствия вид раздавленной сестры. Я не испытывала удовольствия и от того, что Атис не нашелся, что мне ответить, что, пусть на мгновение, но ему точно стало стыдно за свою резкость в мою сторону. Мне не доставил никакой радости его последний взгляд перед тем, как он выбежал за женой.

«— Клянусь, я счастливее не был, чем в тот миг, когда любимая подарила мне сына…

— Не клянитесь так мимоходом, мистер Нельме, — перебила его я, — Хотя бы когда говорите о своем ребенке. А то ведь мы все знаем, что клятвам, прозвучавшим из-за обстоятельств, грош цена»

Атис дернулся, как от пощечины, и, видит бог, она была заслуженной. Он и сам это понял. Скомкано попросил прощение, прежде чем уйти.

Это могло бы быть приятно, будь они оба мне чужими, не знай я их хорошие стороны. Если бы я не знала, что Атис злится на меня не потому, что от природы у него ни капли совести, а потому, что совесть у него как раз есть. И она его съедает, не дает покоя. И в попытке ее приглушить он ищет себе оправдания, пытается перевести стрелки.

Что то же происходит с Теей. Их способы облегчить муки совести малодушны, а порой жестоки. И я им помогать не собираюсь. Напомогалась уже. Но это вовсе не значит, что мне приятно видеть их страдания. Не значит, что я желаю им быть несчастными.

И все же во мне росло и копилось раздражение, которое уже не хватало сил сдерживать. Я жалела о том, что сказала, но будь у меня возможность отмотать время назад, не думаю, что наскребла бы в себе сил поступить иначе. Да и не хотелось. Даже не смотря на то, что результат меня вовсе не радовал. Потому что да, как и сказала миссис Випер — жалкое зрелище.

Это чертовски жалкое зрелище, когда в своем желании быть хорошей для всех делаешь вид, что не замечаешь, как о тебя вытирают ноги. Уж кому как не мне это знать.

Я вдруг поймала внимательный взгляд господина Ариона. Под этим взглядом, холодным, но внимательным, меня охватила дурацкая тревога, будто он сейчас заглянет в мои мысли. Будто я вся, взъерошенная, запутавшаяся и слабая даже в собственной голове перед ним как на ладони.

Я почти отвела взгляд, а потом вдруг вспомнила, как он не пришел. Не пришел и даже не объяснился. Просто взял и не пришел, хотя я его ждала. Может он мне и ничего не должен был, может мы и знакомы недолго, но обида в душе взвилась с новой силой, смешалась со всеми остальными обидами и направила жало прямо на него.

Что, жеребец бесстыжий, переломился бы, если бы хоть предупредил, что не придет?! А вообще-то мог бы и прийти! Я ждала…

— И что, лелеять теперь в себе мерзкий характер? — так же тихо уточнила я, именно этим и занимаясь.

— Ну мы же обе стрелянные, дорогуша! — хохотнула миссис Випер, — Так что да — еще как лелеять. Вы и сами это в глубине души понимаете, просто признавать не хотите, чтобы не дай бог слухи о вашей натуре не превратились в правду. Но сердце нужно держать закрытым, а от тех, кто ближе всего — особенно.

— Мне вас жаль, если вы так живете, — вполне искренне поделилась я.

Женщина мило улыбнулась, ничуть не задетая словами.

— Да? А мне вот вас жалко. Почти искренне. Это ж надо так бездарно упустить свое, спасовав перед собственной сестрой. Вроде неглупая девочка, а сколько-нибудь достойного боя даже не дала… Так что лелейте. Лелейте в себе мерзкий характер. Может хоть что-то в вашей жизни получше станет. Не ценят люди доброту. Зато уж как ценят то, что недоступно — вы бы знали! А хотя, — она не удержалась от многозначительной улыбки, — Вы же знаете!

Надо подышать. Надо скорее подышать свежим воздухом. Подальше от любимой родни, светских гадюк и заморских коней. У входа в гостиную, к сожалению стоял господин Арион, к которому я боялась подойти, потому что его внимательный взгляд, который он даже не подумал отвести, пугал и бесил настолько, что хотелось выцарапать ему глаза. А я сегодня плохо себя контролирую.

Но отсюда, к счастью, был еще один выход на крытую застекленную веранду.

К сожалению, она была длинной и соединяла почти все крыло, а значит выйти на нее можно было из разных комнат. Но самое ужасное — она была уже занята теми, у кого день сегодня тоже не задался. Моими стараниями и не задался.

Неужто мне суждено стать рецидивисткой?

В первый момент никто не смог выдавить из себя и слова, не мог даже пошевелиться, чтобы выйти. Все замерли и всё замерло. В другой день Атис бы встал перед женой, окинул меня предостерегающим взглядом, с моей голове даже почему-то нарисовалась дурацкая картина из одной театральной постановки, где принц подхватывает принцессу на руки и гордо уносит от всех бед под торжественный аккомпанемент напевая о любви.

Из горла вырвался смешок, и они оба вскинули на меня затравленный взгляд. Да, сегодня торжественно не получится. Одно дело ныть о том, как я не давала ему развод, а другое — сказать гадость мне в лицо. Ему было стыдно, но он и не хотел передо мной извиняться, если я не извинюсь перед Теей. Извиниться стоило нам обоим, но я точно знала, что делать это никто не будет.

Тея вдруг вздохнула, будто на что-то решаясь и заглянула мне прямо в глаза.

— Ты можешь уделить мне пять минуток? Пожалуйста.

— Тея, это… — начал было Атис.

— Мне нужно. Пожалуйста. Оставь нас? Ненадолго.

Она ободряюще ему улыбнулась. Атис замешкался, не решаясь, перевел на меня взгляд. Хотел, чтобы я пообещала, что не буду кусаться? Зубы тут же зачесались.

— Я рядом, — зачем-то уточнил он.

Он зашел за дальнюю дверь, впрочем не закрывая ее.

Я молчала. Возвращаться в зал не хотелось, оставаться тут — тоже. Я задержала взгляд на мотыльке, случайно залетевшем на веранду и теперь бесполезно бьющимся всем своим существом в стекло в попытке выбраться наружу. Сделаем вид, что я здесь для наблюдения за дикой природой, а кто там на фоне жужжит — это уж не мое дело. Я-то своего согласия на разговор не давала.

— Метида… — начала наконец она, — Я знаю, что виновата. Что заслужила все, что ты мне скажешь. Я ужасный человек, я…

Вот же дурной мотылек, ну здесь же стекло! Нет же, бьется и бьется. Глупенькая тварь… Зато какие крылышки красивые!

— …мне никогда не искупить свой грех, я ведь и так знаю, но, Тида…

Интересно, возможно ли, что закуски были испорчены? Конечно, ожидать такого странно, раз уж Ее Высочество собиралась сегодня посетить этот дом, все должно быть на высшем уровне… но ведь всякое возможно? А то иначе отчего меня так тошнит. Палец будто сам собой раздраженно стучал по подоконнику, отсчитывая секунды до момента, когда моя голова вхорвется от потока ненужной мне информации.

— …ведь ты сама говорила, что не любишь его как мужчину и я…

— А если я скажу, что я люблю его именно как мужчину? Если я скажу, что соврала, чтобы тебе легче было высказаться? Что тогда?

Я не удержалась и посмотрела на нее. Что-то темное сидело внутри и требовало сделать ей больно, даже если я потом сто раз пожалею. В конце концов сколько раз я должна объяснить, что не хочу разговаривать, прежде чем до нее дойдет, что мне разговоры вовсе не нужны? Что они нужны ей? А во мне от них только копится и копится «мерзкий характер», который уже начинает срываться с поводка.

Мне это не нравилось. Мне это совсем не нравилось, и я бы предпочла пережить это и взять под контроль подальше от тех, кто меня провоцирует раз за разом всем своим существом. Что мне для этого нужно сделать? Разучиться разговаривать? Оглохнуть и ослепнуть? Сбежать в лес и жить в пещере, как какая-нибудь дикарка?!

— Что тогда, Галатея? Если я тебе скажу, что я люблю его, что я мечтала с детства о мгновении, когда стану его женой, что я больше всего хотела растить его детей? — я усмехнулась, — Это и есть твое оправдание? Что в момент, когда я спрашивала тебя о чувствах, я сделала все, чтобы тебе не страшно было мне открыться? Ты этим себя оправдываешь, нежась в его объятиях? Тогда мой ответ тебя не успокоит.

Она смотрела на меня поражено. Ей не верилось в то, что она слышит, но и не было причин этому не верить.

— Я поняла, — сипло выдавила из себя Тея, — Я еще хуже, чем думала, да? Я поняла, прости, я поняла…

Ни черта она не поняла, как и всегда…

Мне хотелось воскликнуть, что это не так, что это ложь, что я его вовсе не любила так. Хотелось хоть немного успокоить ее совесть, обратно убедить в том, что да, мы с Атисом не любили друг друга любовью из баллад, что, в конце концов все закончилось закономерно, пусть и гадко, и далеко не только ее вина в этом есть.

Но я стояла и молчала, продолжая фальшиво улыбаться и только ждала, когда же она уже оставит меня в покое.

Не знаю, сколько я еще здесь стояла.

За стеклом уже успели сгуститься сумерки, и, хотя небо еще было светло, сад превратился в монолитную черную массу. Мне и правда повезло, ведь за все это время никто даже не подумал сюда зайти, и я наслаждалась тишиной и уединением. Приводила мысли в порядок.

Я решила, что напишу Тее письмо. Попрошу прощения за сегодняшнюю резкость, потому что мое поведение было ужасным, но потребую, чтобы не попадалась мне на глаза. Это будет правильно. Я вовсе не собиралась лелеять в себе дурные стороны, как советовала миссис Випер. Не ради остальных, а ради себя. Но пока что ничего не могла с собой поделать, так что письмо — идеальный вариант.

Нет ничего хорошего в несдержанных, необдуманных словах, цель которых — ударить побольнее. Если бы я себя держала под контролем, я бы не сказала и половины того, что сегодня вылетело из моего рта. И вовсе не потому, что слова были несправедливы. Мне не нравилось, как я себя при этом чувствую. Это не те эмоции, которым стоит потакать.

Вдруг тишину разорвал щелчок, а темноту — искусственный свет. Электричество с тихим гудением потекло по металлической нити. В отражении неожиданно резко появился отчетливый в свете ламп силуэт господина Ариона.

Я не обернулась. Смотрела на него через окно, в котором он отражался почти как в зеркале из-за темноты, сгустившейся на улице.

— Вы что-то хотели, мистер Вассергайст? — уточнила я, натягивая вежливую улыбку.

Он слегка прищурил глаза, будто бы даже недовольно. Отчего-то в этой тишине, в этом островке искусственного света казалось, что все вымерло и мы совсем одни. За дверью играла музыка, за дверью звучал смех и джентельмены уже приглашали дам потанцевать. За дверью все так бурлило жизнью, а здесь только мотылек продолжал бесполезно биться о стекло и электричество шумело, как ручеек с сильным течением.

— Уже мистер Вассергайст?

— Для джентельменов, которые заставляют дам часами сидеть на жаре и переживать, все ли с ними в порядке — только так.

— Одни подлецы вас окружают, да? — кивнул он вроде бы серьезно, но, кажется, нисколько не сожалея.

Оттого так очевидна была насмешка в его словах. Сердце вдруг упало и стало так себя жаль, как не было, наверное, никогда. Как не было даже когда я спросила у мужа, чьего ребенка носит под сердцем моя сестра, прекрасно зная ответ. Просто потому что тогда еще я не была такой уставшей.

А сейчас вроде бы не произошло ничего ужасного или даже нового. Просто очередной человек, до которого дошли наконец слухи, и он изменил ко мне свое отношение. Вполне ожидаемо, но почему-то все равно было жутко себя жаль. Не знаю, на что я надеялась. Что мою версию событий тоже спросят?

И что бы я рассказала? Что мой муж изменял мне с моей сестрой, она забеременела и он сделал все, чтобы их ребенок не родился бастардом? Мне было стыдно даже за намек в обществе, а уж сказать прямо… Я вовсе их не ненавидела, чтобы говорить о таких вещах, чтобы еще больше усложнять ситуацию. И, откровенно говоря, мне вовсе не хотелось плодить еще больше слухов, даже если они меня обелят.

И все же он мог бы хоть спросить. Не знаю зачем, но мне хотелось, чтобы именно он спросил.

— Истинно так, — скуксилась я показно, — Одни подлецы! Представляете? Ни в ком не вижу хоть капли сострадания.

Я всего на секунду опустила взгляд, а стоило поднять его, мужчина уже стоял за моей спиной, слишком близко.

— А в вас оно есть? Знаете, я совсем вас не понимаю, — он наклонился ко мне, заглядывая в глаза через стекло.

Внутренности опалило жаром, и дыхание сбилось, как бывает, когда вдруг происходит что-то ужасное. Но ничего ужасного не происходило, и я не понимала, почему сердце так колотится.

— А вы очень уж пытаетесь? — шепотом спросила я.

— А вы пытаетесь понять окружающих? Или за своими чувствами ничего и никого не видите?

Меня этот упрек так взбесил, что я крутанулась, оказавшись с ним лицом к лицу и заглянула в неправдоподобно-бирюзовые глаза. Тугая прядь черных, витых волос коснулась щеки, почему-то мазнув по коже влагой. Его близость, то, как он неприлично нависал надо мной и пугало, и толкало на что-то. Толкало спровоцировать его, разозлить. Не знаю, зачем. Возможно, он просто оказался не в то время и не в том месте. Я и без того была в растрепанных чувствах.

— Понимаю, почему вам так сложно меня понять, ведь у вас, — я усмехнулась, — Аж целый гарем! Одной больше, одной меньше — велика ли беда? За своим равнодушием к серьезным чувствам вы что-нибудь видите? — уточнила я, — Или слепит глаза самоуверенность, господин Жеребец?

— Вы судите о вещав, в которых ничего не понимаете, — раздражающе-спокойно покачал головой он, улыбнувшись вдруг на обращение и раздражая меня этим еще больше.

— Зато вы понимаете все? — продолжала давить я, — И судите о вещах, в которых разбираетесь? Чего вы от меня хотите-то, я только понять не могу!

— Возможно, не все, потому и лезу к вам. Просто объясните… Неужели эта ваша одна на всю жизнь любовь так важна? — пророкотал он с усмешкой в секунде от моих губ, — Настолько, что стоит слез родной сестры? Любимый мужчина правда важнее родной крови? Вы говорили что-то про то, что полигамия — верный путь к разложению личности, кажется? А ваша одержимость предавшим вас мужчиной — она к чему ведет?

Я замерла от шока.

Мужчина смотрел не то что бы с осуждением. По большому счету казалось даже, что ему все равно, и вот эта равнодушная насмешка била больнее, чем оголтелое осуждение. Он был уверен, что подловил меня на противоречии, что я пыталась произвести на него впечатление, но просчиталась — и он меня поймал. И теперь это демонстрирует просто чтобы по носу щелкнуть, просто чтобы не зарывалась. Показывает мне место. Возможно, любопытно ему тоже было, но даже это любопытство было каким-то отстраненным.

Я не краснела от стыда или возмущения просто потому, что удар был настолько болезненный, настолько в яблочко, что все внутри туго скрутило, а в горле встал ком.

Я любила Тею, любила больше всех… И она мне всегда была дороже любого мужчины. А вот я ей оказалась не дороже Атиса. И если не придираться к отведенной мне роли, то да — любимый мужчина оказался важнее родной крови. Вот только не мне. И я могла бы это принять, скажи она мне как есть — честно и без попыток перевести стрелки, но она ведь даже себе в этом не признается. А ее посыпание головы пеплом ни разу не признание своей ответственности.

«Просто так вышло, просто так случилось» — или что-то в этом роде?

Это же не дождь прошел! Это решения, которые принимали люди, другие люди, не я!

Только почему раз за разом виноватой выставляют меня? Почему раз за разом упреки за чужой выбор выслушиваю я?

Казалось, я сейчас или заплачу или упаду в обморок.

Это было несправедливо. Если есть в справедливости что-то объективное, то это все было объективно несправедливо.

У меня мог бы быть друг. Заботливый, ироничный, интересный друг. Но надо мной висит эта туча из слухов, домыслов и преувеличений и отгоняет от меня всех, кроме разве что миссис Випер, которой просто-напросто плевать, как все было на самом деле.

Это был один из тех моментов слабости, когда хотелось объясниться. Когда хотелось наплевать на гордость и рассказать, как все было на самом деле. Но, боже, кто мне этот мужчина, чтобы перед ним душу выворачивать? Да и даже если вывернусь… Что он сделает? Опять посмотрит на меня с этим отстраненным любопытством, как ученый на любопытную букашку? Почему-то в его глазах совсем не хотелось быть лицемеркой, но еще больше — жалкой. Поэтому я кривовато улыбнулась.

— Что мне чьи-то слезы! Знаете, иногда я думаю, что любовь стоит чьих угодно жертв, — совершенно искренне, но отнюдь не про себя, поделилась я.

В его глазах совершенно неожиданно вдруг загорелся интерес. По спине пробежались мурашки от его взгляда.

— Правда? — он задумался на мгновение, — А знаете… Звучит интригующе.