Глава 14

– Где я?

Стоило открыть глаза, как перед моим взором оказалась вихрастая и конопатая голова какого-то пацана.

– Известно где, – солидно ответил паренек. – В Красной Слободе.

Я осмотрелся. Маленькая комнатка с беленым потолком. В красном углу стоят иконы, горит лампадка. За оконцем падает снег, слышен какой-то металлический стук.

– А ты кто?

– Я? Васька. Я партизан!

– Точно?

Попытался сесть, но голова закружилась, пришлось откинуться обратно на подушки. Потрогал за ухом – там мощно так было обмотано бинтом. Это же мне у моста прилетело. Точно… К тому же дышать тяжеловато, да и поворачиваться – тоже.

– Я сабуровский! – с не меньшей гордостью произнес Васька. – Знаешь, как мы тут даем немцам прикурить?..

– Вижу как… – Рядом с пацаном на табурете лежал букварь.

– А, это… – Васька тяжело вздохнул. – Заставляют учиться. Александр Николаевич велел школы открыть в нашей деревне.

– Чего же не на занятиях тогда? – Я глянул на часы с ходиками на стене. – Двенадцати еще нет.

– Приглядывать за вами определили. – Васька насупился. – Все девки рвались сюда, ночевать были даже готовы. Параска и эта… вторая, красивая такая…

– Анна?

– Ага. – Парень рукавом рубахи вытер нос. – Но врач Иосиф Эмильевич их разогнал.

Так. Значит, мой знакомец из НовгородаСеверского добрался до леса. Уже хорошо.

– Долго я так лежу?

– Считай, сутки. Ой, совсем заболтался. Мне же велели сказать, как вы очнетесь.

Васька мигом убежал. Я же, переждав еще один приступ тошноты, все-таки встал, преодолевая боль в груди, надел чистую рубаху и выглаженные штаны, что лежали рядом с постелью, пригладил волосы. Побриться бы…

На рукав гимнастерки кто-то уже прикрепил три желтые и красные полковничьи нашивки. Я задумался. Когда будут введены погоны? Кажется, в 43-м. Да, точно. Может быть, предложить Сталину пораньше поменять знаки различия? К идее назвать войну Великой Отечественной он отнесся положительно. Ага, размечтался. Тайный советник вождя, как же. Там без меня хватает.

– Петр Николаевич, а кто разрешил вставать? – В комнату зашел хмурый Иосиф Эмильевич.

Меня тут же уложили обратно, начали обследовать. Послушали грудь, посмотрели зрачки. С чистыми бинтами пришла раскрасневшаяся Параска. Под ее щебет врач принялся перевязывать мне голову. Только вот сначала пришлось отодрать старую повязку. Размачивали простой кипяченой водой. Да уж, перекись получше: пошипит, и засохшие бинты сами отваливаются.

Из болтовни девушки я узнал, что в Красной Слободе открыт целый госпиталь, две хаты отведены под раненых. Их оказалось много, больше двадцати человек. Частью – партизаны из старичков, частью – новгород-северские, которых удалось забрать в брянский лес. Не хватает примерно всего. Лекарств, перевязки, даже карболки…

– Петр Николаевич, дайте приказ Анне сообщить в центр наши нужды! А то она…

Тут на меня полился поток жалоб. И от Иосифа, и от Параски. Вот вынь им и положь целую операционную с бестеневой лампой, рентгеновский аппарат, а еще…

– Все, все, – взмолился я. – Хватит пока! Сделаю, что смогу. – Я начал опускать ноги на пол, собираясь встать, опять стрельнуло болью чуть левее грудины. Потянулся рукой, но сразу отдернул – болит, собака!

– У вас контузия! – неожиданно суровым голосом сказал Иосиф Эмильевич. – И ребро треснуло, так что пока постельный режим. Вставать запрещаю! Покой и сон!

– А в туалет?

– Утка, – отрезал доктор и посмотрел на вспыхнувшие красным щеки Параски. – Да, девушка, а вы как думали, ходить тут и улыбаться всем? В медицине, дорогая моя, только халаты белые, а остальное грязное и дурно пахнет! Не справитесь, так лучше сразу скажите! Мне тут нужны те, кто работать будет, а не фифы всякие, которые начнут рассказывать, что они согласны делать!

Наверное, плакать побежала. Нет, надо же: фифа. Сурово, конечно, но доктора я поправлять не стал – работа у него тяжкая, и лучше персонал на место сразу ставить, чтобы в ответственный момент не думать, кто и что согласен делать.

Медицину в комнате сменил командный состав. Пришли Сабуров, Базанов и Яков. Принесли они три новости. И все хорошие.

Первая была ожидаема. Под Москвой немцам нехило так вломили. Фашисты откатились даже дальше, чем я ожидал. Удалось взять Вязьму, шли бои за Ржев. И тут лучше всего проявил себя мой патрон – Кирпонос. Именно ему доверили направление главного удара. И даже отсутствие командарма Власова ничуть не помешало. Реабилитировался, значит, за Киев.

– Срочно распространить новость по всему району, – велел я. – Пусть подпольщики развесят листовки везде, где только можно. Это поднимет дух населения.

– Все ученики в школе пишут с утра, – улыбнулся наш комиссар. – Пыхтят, но стараются. Что вломили мы немцам как следует и скоро погоним их назад, в их логово.

Насчет последнего были серьезные сомнения. Поди, нашептывает уже Тимошенко Сталину о летнем наступлении на Харьков и разгроме 6-й армии Паулюса. Мерецков сто процентов хочет окружить и уничтожить 18-ю армию Кюхлера. Ну а Конев нацелился на 9-ю армию Моделя. Единственное, где нам что-то светило, – это продолжать давление на группу армий «Центр». Жуков плюс Кирпонос – это сила.

В южное направление я не верил – смотрел карты в штабе в Киеве. Опять погонят дивизии вперед без подготовки и получат удары во фланги – нате вам и Харьков, и Мясной Бор! Нет, не допущу! Надо лететь в Москву. Срочно. Сталин ко мне прислушается. Попробую ему объяснить, что в маневренной войне мы еще немцам не ровня. Не получится Сталину, так есть Кирпонос, ему точно продолблю. Хоть зернышко сомнения посеять, и то хлеб.

Вторая новость прямо отвечала моему невысказанному желанию. К нам направляют из Москвы самолет. Летит лично Старинов, Центр требует обеспечить площадку для посадки, костры.

– Будем прощаться скоро, – грустно вздохнул Яков. – Меня точно заберут отсюда.

Ожидаемо. Так же как и то, что комиссаром объединенного отряда Москва назначила Сабурова. Он, собственно, и до начала войны служил по политической линии. Так что, как говорится, и карты в руки…

Сам наш отряд объединили с подразделениями Сабурова, и теперь у нас снова ровно те самые две пехотные роты, что я создал в Новгороде-Северском. Майор с Александром Николаевичем – на роты, хозвзвод оставили за старшиной Закуской, саперами по-прежнему руководил Ильяз, а разведчиками – Быков и Махно.

Единственное нововведение – в одной из хат на отшибе Красной Слободы появился завод по выплавке тола. На него поставили зама Сабурова – Ревву.

– Взрывчатки нет, – развел руками Базанов. – На мост истратили последнее, теперь даже не знаем, что делать. Бойцы Реввы ищут снаряды, чтобы плавить тол, но дела пока идут плохо.

– Москва обещала со Стариновым передать несколько ящиков… – Сабуров открыл планшетку, достал пачку документов. – И вот что кроме этого. Принято решение собрать партизанскую конференцию в столице. Будут Ковпак, Федоров, еще ряд товарищей из Белоруссии и Украины. От нас просят Соловьева. – Сабуров понимающе улыбнулся.

– До конференции еще много чего сделать надо. – Я попытался повернуться, опять сморщился от боли.

– Везучий ты, Петр Николаевич, – сказал Базанов. – Не иначе в рубашке родился. Пуля по касательной шла и в пуговицу ударила. Вот, держи, память будет. – Он полез в карман, достал расплющенную блямбу. – Если бы не она, кто знает, что было бы.

Я повертел пуговицу в руке. Да уж, всякое на войне случается. Надо спрятать подальше и жене не показывать.

****

– Аня, что с тобой? На тебе лица нет…

Радистка и правда выглядела грустно. Заплаканные глаза, опухшее лицо.

– Сегодня хоронили хороших ребят… И нехороших тоже. Никитин покончил с собой.

– Как?!

– Очень просто. Сунул ствол пистолета в рот – и все.

Я вскочил с кровати. Меня немного повело, но штаны я схватить сумел. Только вот надеть их помешала Анна.

– Тебе нельзя!

– Можно!

– Его уже закопали.

– Базанов мне ни слова не сказал!

– Он утром застрелился…

Я сел на кровать, кинул штаны на пол. Накомандовал…

– Говори. Ты же наверняка знаешь, что случилось! – Я схватил радистку за руку.

– Его травили. Как пришли в Красную Слободу, – Анна тяжело вздохнула, – тут все партизаны, такие из себя боевые, в кубанках с красными звездами… Пацаны! Пару раз стрельнули в немца и вообразили себя героями.

– А остальных? Кашин, новгородских трое, как их там? Гнатюк, Король, третий кто?

– Терещенко. Этих, как ни странно, не трогали. Может, еще и из-за этого Афанасий…

– Аня, о таких вещах надо сразу докладывать. Это не донос, а необходимость. Не обратили внимания, бойца потеряли…

Мы помолчали.

– Тебе радиограмма.

Аня подала листок бумаги, на котором было всего несколько предложений. Жена сообщала, как она меня любит, ждет… А из головы не выходило самоубийство Афанасия. Пытался сосредоточиться на послании Веры, вчитывался, но все бесполезно.

– Кто?

– Что кто?

– Кто конкретно занимался травлей?!

– Я стучать не буду!

– Все равно узнаю!

– Вот и выясняй.

* * *

На «бравых партизан» я натравил Сабурова. Вместе с Яковом. Те сразу провели политсобрания рот, подключили комсомол. Но толку от этого было мало. Один сказал, другой поддакнул, третий неудачно пошутил. Второго «полицая», Кашина, оказывается, тоже травили, но он больше ошивался на конюшне – вместе с Елисеем из ездовых. Ему досталось меньше.

Опять погнали народ в наряды, усилили занятия по саперному делу, минированию. Стрелковую подготовку тоже никто не отменял. Патронов было мало, зато разного оружия – от немецких и советских винтовок до пулеметов – полно. Сборка, разборка, взаимозаменяемость номеров пулеметных команд. Даже миномет, что нашелся в «ганомаге», заставил изучать.

Вот если бы эти бравые молодцы с красными лентами так же хорошо оружие осваивали, как языками трепали, цены бы им не было. А так… Ладно, выбирать не из кого, будем воевать с этими.

* * *

А там подоспел Новый год. А вместе с ним и долгожданный самолет. Ждали мы его? Да не то что ждали – для нас он был всем! Во-первых, это какие-то неотложные для существования отряда вещи. И боеприпасы, и для медицины тоже. Даже обмундирование. Не хватало буквально всего.

Половина бойцов была одета в дикую смесь из гражданской одежды и военной формы, причем не обязательно советской. Зато особым шиком было прицепить на головной убор красную ленту. Желательно на кубанку. Это сразу заносило владельца в ряды самых заслуженных партизан.

Если не было кубанки, цепляли на что придется. Замечательно смотрелись эти знаки на немецких подшлемниках. Впрочем, у таких модников всегда был больший шанс попасть в рабство к Закуске. У старшины работа находилась для всех. Думаю, он без особых раздумий и полк озадачил бы, дай ему такую возможность.

На праздник наши постарались. Женская часть коллектива при участии добровольных помощников, готовых оказать им любое содействие, нарядили отдельно стоящую елку. В ход пошли все блестящие и цветные предметы, до которых дотянулись их неразборчивые лапки. Даже звезду какой-то жестянщик-любитель сварганил. Кривовато слегка, но на это мало кто обращал внимание. Людям хотелось праздника, и они его получили.

Все, кто хоть как-то мог передвигаться, собрались у елки в три часа дня. Во-первых, было еще светло. А во-вторых, не было темно. А зажигать фонарики и прочие бенгальские огни я бы не разрешил, даже имейся они у нас.

Дедом Морозом стал, конечно же, Паничев. Дороднее его в нашем отряде никого не было. Поэтому роль досталась ему. Снегурочкой назначили Параску. Коса у нее была своя, так что даже особо наряжать не пришлось. Вот с бородой для Деда Мороза чуть было не пролетели, вату «на детские забавы» главврач долго давать не хотел, в итоге согласился, чуть не под расписку потребовав вернуть перевязочный материал без потерь. Это мне потом Яков рассказал. Хотя я, если честно, доктора поддерживал: у него и этой ваты, выглядящей так, будто ее надергали из старых матрацев, было совсем чуток.

Началось празднование с того, что к людям вышел Сабуров. Его-то все знали, так что народ притих в ожидании, что начальство скажет. Но Александр Николаевич долго рассказывать о международном положении не стал, а только позвал Деда Мороза со Снегурочкой. Единственным отличием от обычной одежды была обтянутая красной материей шапка и окладистая ватная борода. Впрочем, никого это не волновало, все дружно зааплодировали. Паничев вместо новогоднего поздравления достал листик, на котором была записана вчерашняя сводка Совинформбюро, и начал зачитывать сообщения о геройских подвигах на фронте и в тылу, да сколько километров нашей территории удалось отвоевать у фашистов.

Торжественность момента сбил ветер, сорвавший дед-морозову бороду и потащивший ее по сугробам. Охнув, за ней бросилась Параска, боявшаяся доктора Иосифа Эмильевича до мокрых штанов. Драгоценный перевязочный материал, будто насмехаясь над ней, подпускал санитарку на расстояние шага, а потом ветер снова поднимал злосчастную бороду вверх и тащил ее по снегу. Так бы Параска и бегала, если бы на помощь не пришел восьмилетний партизан Васька, совершивший глубокий фланговый охват беглянки и прижавший предмет снегуркиного интереса к земле.

Дед Мороз дочитал последние новости уже в обычном виде, и начались народные гуляния. Гармонист хоть и знал уверенно, наверное, только две песни – частушки и «Ти ж мене підманула», это не мешало приспосабливать их под любые слова. И это тоже никого не смущало. Веселились все от души, будто и не было войны, а праздничное меню отличалось от обычного только тем, что в кулеш добавили, мелко порубив, нескольких зайцев, пойманных в силки.

А про командира, лежавшего на больничной койке и тихо постанывающего при любом движении, никто и не подумал. Это я так грустил, жалея себя. Но действительность показала, что про меня помнят очень многие. Сначала ко мне ворвался Иосиф Эмильевич и попытался сделать из меня антисемита путем потрясания той самой бородой и обвинениями именно в мой адрес, будто это я направил струю ветра на Паничева в попытках довести главврача до сердечного приступа.

Потом просочилась заплаканная Параска со своей версией событий. К счастью, это как раз доктор, а не я, в данной истории пытался сжить ее с белого света. Наверное, он вату за ниточку и таскал. Хорошо, что вскоре явился Ильяз, про бороду не сказавший ничего, а только потащивший санитарку куда-то прочь, наверное, утешать. Мысленно пожелав ему успехов в личной жизни, я аккуратно начал разворачиваться на другой бок, но тут пришел Сабуров. С Базановым. И Яковом. Эти тоже про диверсию с ватой не сказали ничего, а только начали в сто первый раз обсуждать ожидающийся сегодняшней ночью самолет.

А что там обсуждать? Вот прилетит, выгрузим, тогда и начнем думать, что кому и сколько раз. Место обговорено, поле подготовлено. За работу, товарищи. А я, извините, тут немного полежу, путем постельного режима укреплю здоровье.

На самом деле я с этим аэропланом всю душу извел. Как же некстати прилетела проклятая пуля! Сам же и виноват: не добил я того поганца-фельдфебеля на мосту, вот он и потратил последний в своей жизни выстрел на меня. А ведь я ему дважды в грудь саданул, а потом – в голову! Или это я только собирался? Точно, как сейчас вижу: я иду вперед, останавливаюсь возле лежащего охранника, и… начал стрелять пулемет, я упал, причем рядом с немцем… встал… и пошел дальше… Никто фашиста штыком не приголубил, мучения не прекратил. Вот он обиделся и подстрелил меня. Стареем, Петр Николаевич, хватку теряем…

Соратники, глядя на мою задумчивость, видимо, решили, что командирское благословение получено, потихонечку встали и пошли переживать без меня. А как же: утрамбовано ли поле, хватит ли его длины, чтобы самолет сел, хорошо ли будут гореть костры-ориентиры, увидит ли наш летчик, куда ему садиться, не помешает ли облачность, не заявятся ли немцы? Вопросы, вопросы, а ответов на них пока нет. И я тут лежу с треснувшим ребром и почти дыркой в голове! Эх, мне бы самому туда! Вот чувствую, что без меня накосячат!

Впрочем, долго переживать не пришлось. Совсем под вечер опять заявились раскрасневшиеся Параска, Анна, несколько партизан, прямо скажем, навеселе. Вместе с гармонистом.

– Смотри, что мы нашли! – Радистка кивнула Ильязу, тот достал из-за спины… гитару!

– Смуглянку! – тут же заверещала Параска. Партизаны ее дружно поддержали.

– Да тут у нас теперь целый оркестр! – Я посмотрел на гармониста с залихватским чубом. – Звать тебя как?

– Егор.

– Ну что же, Егор… – Я аккуратно, стараясь не охать, сел на кровати, подвинул ноги поближе к гудящей печке. – Подыграй, как сможешь. Мелодия простая. Это Алексей Сурков стихи написал.

Перед глазами промелькнули наши посиделки тюремной самодеятельности. Похожая печка, снег за окном…

Я подмигнул ошарашенной Анне, продолжил:

Москву пришлось заменить на брянский городок, но так даже получилось лучше.

Подействовало! Да еще как… Глаза девушек увлажнились, лица парней нахмурились. Четыре шага до смерти тут, считай, везде.

Допевал я уже под рулады гармониста. Егор быстро понял нехитрые аккорды, подстроился.

– Еще!

– На бис!

Стоило закончить, и партизаны тут же загалдели, в хату начали заглядывать новые бойцы. Новогодний вечер обещал стать жарким. Но тут пришел главный врач. Палата опустела вмиг, он даже не успел спросить, что здесь творится. Только оставленная второпях гитара жалобно дзынькнула первой струной.

– Как дети, честное слово! – начал отчитывать меня Иосиф Эмильевич. Понятное дело, я же убежать не могу. – Сказано же: постельный режим и покой, а не концерты устраивать! Песня хорошая, не спорю, но надо думать и об отдаленных последствиях. А то потом будете ходить и просить: ой, доктор дорогой, дайте порошочек, голова болит и кружится… – Последние слова он проговорил, явно кривляясь. – А я предупреждаю всех, что в случае нарушения режима ответственности не несу! Санитарка! – крикнул он куда-то в коридор. – Полы здесь протереть! У нас больница, а не хлев!

* * *

Все-таки болезнь – дело такое, сильно ослабляющее. Хотел дождаться, когда наши придут с новостями про самолет, и не выдержал, уснул. Мне даже приснился сон, в котором я в гостинице «Москва», в том самом номере с роялем, где в последний раз останавливались с Кирпоносом. И будто лежу я в роскошной пятиспальной постели, но никак не могу из нее выбраться, хотя и очень хочу, потому что в соседней комнате рычит немецкий танк. И тут я проснулся.

Немецкий танк оказался вполне себе нашим советским мужиком, который выводил рулады высокохудожественного храпа. Почему я его определил как нашего? Так все просто: он начал поворачиваться, видать, что-то заболело, и он четко и ясно произнес название ноты «ля». Фашисты так не скажут, ответственно говорю.

На улице еще темно было, а мне хотелось досмотреть сон про гостиницу. Может, там и жена будет. Но новоявленный сосед все никак не унимался и храпел так, что я начал опасаться за целостность стекол.

– Эй, слышишь! – позвал я его. Одна надежда, что он проснется, а я успею заснуть раньше, чем он начнет храпеть.

– Чего надо? – заворочался мужик. Говорит в нос, видать, из-за этого и храпит.

– Спишь, – говорю, – очень громко. Не по-партизански это, у нас шуметь нельзя.

– А ты кто такой? – спрашивает он. И так по-командирски говорит, сразу видно, привык.

– Я тут командиром отряда, – отвечаю. – А вот ты кто, я не знаю. Представься.

– Богатым буду, Петр Николаевич, – говорит мужик. – Знакомы вроде, встречались. Старинов я, Илья Григорьевич.

– Извините, товарищ полковник, не признал, темно тут…

Вот же невдобняк получился, на самого Старинова голос повысил. Хотя в больнице вроде, как и в бане, генералов не видно, а все же.

– Так в одном звании, что каяться, – ответил Илья Григорьевич.

– А как вы… здесь? – только дошло до меня. – Самолет? Что случилось?

– Не знаю даже, – ответил Старинов. – Обстреляли нас немного, но вроде прошло без особых осложнений. А тут уже на самом подлете что-то стряслось, мне крикнули, чтобы прыгал. Приземлился неудачно немного, на дерево, побило сильно. Меня сюда вот, что дальше было, не знаю. А ты чего здесь прохлаждаешься?

– Да вот, немец в пуговицу попал, ребро треснуло. И по голове прилетело.

Мы поговорили еще немного, и Илья Григорьевич уснул. А у меня, как назло, ни в одном глазу. Желание спать пропало напрочь. Так и лежал, пока не пришел Сабуров.

Новости оказались хреновые. Самолет разбился километрах в пяти от нас. Чащоба, ни на каком транспорте не добраться. Летчик – насмерть. Груз придется тащить на себе.

Настроение упало ниже некуда. Вот и дождались транспорта и помощи. Теперь еще и Старинов с нами застрял. Замначштаба инженерных войск всей Красной Армии лежит в партизанском госпитале со сломанным носом (который, впрочем, главврач уже вправил). Нехилый у нас отряд: сын вождя, главный диверсант и я, перешагнувший три ступеньки в званиях, в придачу.

– Но это еще не все плохие новости, – добавил после самолетной эпопеи Александр Николаевич.

– Что? Не тяни, выкладывай, – нетерпеливо подогнал его я. Уж лучше узнать все сразу.

– Да вот, читай сам, – подал он мне сложенный вчетверо листок.