Глава 17
Если честно, я вот эти все подсмотрел-подслушал не очень люблю. Для дела если, то да, тут сам отличился не раз. А вот так, для праздного любопытства, кто с кем, сколько раз и зачем – я пас. А вот вляпался по самое не могу. И перед товарищами неудобно, хотя они зла на меня не держали.
Виной всему какая-то ерунда, попавшая мне в сапог. Да так неудачно, что я идти не мог. Вроде и осталась пара шагов всего до крыльца, а вот остановился, чтобы вытряхнуть помеху. И как раз под окном нашей со Стариновым палаты. Хоть и выздоровели вроде, а все продолжали полушутя эту комнатку между собой так называть.
Пока стащил обувку, опираясь о подоконник, слышу, как через приоткрытую форточку разговаривают Старинов и Базанов. Причем беседа официальная вроде, судя по тону, и только началась.
– Ты пойми, Иван Федорович, я ведь не для того спрашиваю, чтобы материалы собирать.
Я сам считаю, что Соловьев – очень хороший командир.
– Ну, насчет очень хорошего командира – это ты, товарищ Старинов, погорячился, – отвечает Базанов. – Опыта маловато пока. Но он имеет качество, которое отличает его от нас всех.
– Это какое же? – Слышу, Илья Григорьевич заинтересовался. Да и мне тоже любопытно стало.
– Удача. Фарт, если хочешь, – торжествующе заявил Базанов.
Ну и начал травить про взрывы в Киеве, побег из лагеря и прочие наши похождения. И везде подводит к тому, что если бы не я со своей везучестью, то всех бы давно похоронили и забыли, как звать.
Бывает такое: как втемяшит кто какую идею себе в голову, так и подгоняет под это дело теории всякие. А на войне насчет удачи был пунктик. У всех, наверное. Жить хочется, вот и придумывают обереги, приметы появляются, как грибы после дождя. Ну и легенды про ребят, которых пули не берут, само собой. Вот и Иван Федорович мимо этого не прошел. Хотя и Кирпонос, помнится, тоже нет-нет, да вспоминал про это дело.
Тут я наконец-то справился с хреновиной, мешавшей мне ходить, и натянул сапог на ногу. Зашел в палату и сразу повинился: мол, стал невольным свидетелем. И категорически против всех измышлений товарища Базанова как не соответствующих диалектическому материализму, научному атеизму и граничащих с поповским мракобесием пополам с потаканием малограмотным предрассудкам. Посмеялись, конечно, но Иван Федорович вроде как слегка ненатурально.
– Ты пойми, – сказал я ему, – что удача сопутствует только тем, кто тщательно подготовился и правильно использует в свою пользу все обстоятельства. А то так можно с верой в удачу и в лужу сесть.
Короче, вроде обиды не осталось. Да и что мы, барышни на выданье, губы дуть за любую хренотень?
Тем более что нас отвлекли совсем на другое. В дверь кто-то постучался довольно требовательно, не сапогом, конечно, но близко к этому, и в комнату решительно вломилась слегка запыхавшаяся Прасковья Егоровна, которая тащила за собой Ильяза. Товарищ Ахметшин, в отличие от своей спутницы, выглядел как-то немного ошарашенно.
– Так, товарищ командир, вы должны зарегистрировать брак сию же минуту! – заявила Параска тоном, не предполагающим возражений.
А, ну теперь понятно, почему татарский лейтенант и надежда всего Агитпропа выглядит так, будто его стукнули из-за угла пыльным мешком. Видать, девушка озвучила условие для доступа к своему телу, а он, пока думал не той головой, что на плечах, согласился. Наверное, просто сказал: «Конечно, любимая!» Нет бы добавить «как только одержим полную и безоговорочную победу над германским нацизмом и мировой буржуазией». Молодой, не понимает тонкостей ухаживания. Это как в старом анекдоте про потерпевших кораблекрушение. Выбросило на остров троих мужиков: двадцати, тридцати и сорока лет. Смотрят, рядом тоже остров, а там спасшиеся женщины. Вот молодой с воплями «Бабы!» бросается в воду и собирается плыть. Тридцатилетний останавливает его и предлагает: «Не спеши, сейчас плот построим». А самый старший мужик садится под пальму и говорит: «На фига вообще париться? Скоро сами приплывут».
Ладно, надо помочь товарищу хоть немного. По крайней мере, дать время в себя прийти.
– Прямо сию секунду не могу, – ответил я как можно серьезнее невесте. – У нас с товарищами совещание, и прерывать его, даже по такому важному поводу, не вижу смысла. Заявление вы написали? – оборвал я зарождающийся протест.
– Н-нет, – мотнула головой Параска. Видать, думала, что все пройдет без препятствий.
– Так напишите заявления. Жених кто?
– Как кто? Вы издеваетесь, Петр Николаевич? Вот же он! – И она ткнула локтем Ильяза, закивавшего, как китайский болванчик.
Так, глаза заблестели, сейчас слеза брызнет. Ничего, деточка, поплачь, меньше писать будешь.
– С чего ты взяла? Я тебя недавно спрашивал, собираешься ли ты замуж, ты сказала, что нет. Теперь вот собралась, суток не прошло. Мне же надо выяснить все подробности. Все, идите, завтра принесете заявления, посмотрим, – вытолкал я парочку за дверь. А то и самому смешно, и товарищи вон давятся, скоро не выдержат.
* * *
– В Москве снежная буря, – выглянул из кабины «Дугласа» пилот. – Аэродром не принимает, ухожу на Рязань.
Мы с Яковом переглянулись. Как день начнется, так он и закончится. Сначала долгожданный самолет опять блуждал над полем, где мы готовились к его приему. Утаптывали снег, жгли костры с дымом взамен шашек, чтобы показать ветер. Да и попробуй еще найти такую площадку, чтобы такая дура с пробегом в четыре сотни метров приземлилась. Потом при посадке «Дуглас» въехал в какую-то ямку и чуть не перевернулся. Всем отрядом вытаскивали его обратно, ругая пилотов. Разгрузка тоже шла с приключениями. Когда самолет приподнял хвост, весь груз сорвало и раскидало по фюзеляжу. А как народ увидел кучу детонаторов, вывалившихся из ящиков, мат стоял такой, что даже я, привычный к тюремным загибам, обалдел. Отличился Ильяз, который выдавал одновременно из русского и татарского. Собирать вручную все это добро мало кому хотелось.
И вот теперь эта снежная буря…
– Ничего, – махнул рукой Яков. – Переночуем в Рязани, отдохнем, потом – в Москву. Чую, там нас припашут к чему-нибудь сразу.
– Жалеешь, что отозвали из отряда?
– По ребятам… ну и девчатам, – усмехнулся сын Сталина, – буду скучать, конечно. А по Брянщине… Я же артиллерист. Мне в действующую армию надо.
– Партизаны тоже воюют!
– Даже в мыслях не спорю. Но масштаб! Вот поставят меня опять на гаубичную батарею… – Яков мечтательно закатил глаза. – Знаешь, сколько немцев мы перемножим на ноль?
– Это ты просто не видел правильно пущенный под откос эшелон с живой силой фашистов. Такое месиво… Никакой гаубичный полк не повторит.
– В том-то и дело, что не видел! – ожесточился лейтенант. – Сидел сиднем на базе… Ну какой из меня замполит. Или особист…
– Но Кириченко ты вычислил!
– Я воевать хочу, а не шпионов ловить! Да и вычислять там было… один раз глянуть…
Пока мы спорили, самолет стал заходить на посадку. Над Рязанью тоже валил снег, но пилот как-то умудрился найти окно и начал строить заход. Болтанка усилилась, у меня опять разболелась голова. Да, отвальная выдалась на славу.
Самолетом передали всякие пока еще редкие ленд-лизовские вкусности: конфеты, тушенку, яичный порошок, который тут же нарекли «яйцами Рузвельта». Из последнего мы наделали разных омлетов. С колбасой, с сыром, с овощами… Благо молоко у нас было. Ну, само собой, водка и вино. Москва расщедрилась на несколько ящиков грузинской «Хванчкары» и «Цинандали». В одной из коробок лежали аккуратно пересыпанные стружками бутылки. Я достал одну: интересная этикетка, однако. Под гордой надписью «Александреули» приписка красивым девичьим почерком с завиточками: «Дорогому товарищу Сталину от виноделов Кахетии». Показал стоявшему рядом Старинову, тот улыбнулся, подмигнул. Да уж, понятно, от кого приветы и благодарности.
Как народ увидел подарок вождя, тосты посыпались один за другим. И честно сказать, я перебрал лишнего. Во-первых, как за свое здоровье, за удачу, победу – и не выпить? Просто невозможно. Во-вторых, вино быстро закончилось, и мы повысили градус – перешли на разведенный спирт. И это была ошибка. Выйдя проветриться, я столкнулся нос к носу с Анной, которая возвращалась после радиосеанса. Ну и наговорили друг другу лишнего.
Аня считала, что из Москвы я уже в отряд не вернусь. Почти сразу заплакала. А женские слезы – это страшное оружие. Я вспылил. Сначала что-то начал обещать, потом пытался унять рыдания. Дошло до криков. Хорошо, что появилась Параска, и мы замолчали.
– Эх, жаль, на свадьбе не погуляем…
Я выглянул в иллюминатор. «Дуглас» уже заруливал на стоянку.
– Из скороспелых браков редко что путнее выходит, – вздохнул Яков. – Ну сколько Параска с этим твоим Ильязом встречалась? Пару недель?
– Он хороший парень! Шебутной слегка, конечно.
Я задумался. Здорово бы вытащить за собой в Москву Ильяза, Аню, Базанова… Но моя собственная судьба была в тумане. Кто я? Адъютант у Кирпоноса? Не смешно. Мне же полкана дали. Подрывник-террорист Старинова? Его, кстати, так и не отозвали в Москву, остался налаживать рельсовую войну на месте.
Или я глава партизанского отряда? Родина, конечно, не забудет, все-таки Гиммлера я ухайдокал. Да и других фашистов накрошил немерено. Война идет лучше, чем могла бы. Киевского котла, считай, не случилось. Разгром немцев под Москвой оказался сильнее, наши войска взяли и удерживают Вязьму, Ржев. Наступление, правда, застопорилось, но оно и понятно: надо подтянуть резервы, перегруппироваться.
На взлетном поле Дягилево нас никто не встречал. Мимо бомбардировщиков, «Илов» мы побрели на КПП. А там нас первым делом оглушила выведенная в динамик сводка Информбюро:
– В течение ночи на 15 января на ряде участков фронта продолжались активные боевые действия наших войск. Бойцы тов. Ефремова (Западный фронт) за один день боев захватили 8 немецких танков, 22 орудия, 68 пулеметов, 8 автомашин и 40 повозок с боеприпасами. Подразделение тов. Вороновича, совершив глубокий обход, вышло в тыл отступающим вражеским частям и в ожесточенном бою истребило свыше 100 немецких солдат и офицеров. Бойцы тов. Гордова (Юго-Западный фронт) за один день уничтожили 5 вражеских орудий, 2 миномета, 5 пулеметов и 12 подвод с боеприпасами. Противник потерял 4 взвода пехоты. На другом участке фронта часть тов. Подласа в бою за один населенный пункт вывела из строя до 400 гитлеровцев и уничтожила 100 немецких автомашин…
Мы поздоровались с летным начальством, представились. Показали документы. Народ, мягко говоря, впечатлился. Не от меня, конечно, от Якова. Нас тут же напоили чаем, целый майор побежал на пункт связи сообщить в Москву о нашем прибытии.
– Брянские партизаны захватили документы 5-й роты финского пехотного полка… – продолжала бубнить черная тарелка на стене.
Яков тут же ткнул меня в бок локтем:
– Это же про наших!
– В числе документов, захваченных у противника, найден «штрафной журнал». Судя по записям этого журнала, в роте нет ни одного солдата, не подвергавшегося дисциплинарным взысканиям. Многие солдаты имеют по 5–6 взысканий. 4 десятка с лишним страниц журнала испещрены записями о наказаниях за пьянство и дебош. Стрелок Тойво Виртанен и ефрейтор Йоханесс Вайненен в пьяном виде учинили погром в ротной кухне. Унтер-офицер Бруно Тюлле украл 2 килограмма масла из военного склада. Унтер-офицер Ярко Юкко продал свое обмундирование. Нило Тиканен и другие стрелки обокрали своих сослуживцев.
В неотправленном письме на родину, найденном у убитого финского ефрейтора Ласса Кахма, написано: «Две недели тому назад мы потерпели поражение и должны были отступить. Оружие и машины мы в значительном числе оставили. Лишь немногие товарищи сумели спасти свою жизнь и остались в той одежде, которая была у них на теле. Я буду помнить это всю жизнь».
– Да, Сабуров молодец! – Я вздохнул, вспоминая отвальную. Я вот пьянствовал, а Бондаренко по заданию Сабурова устроил засаду у Новгорода-Северского. И попали в нее трубчевские финны, которых направили для разбора завалов.
– Надо же, как быстро передали в Москву… – покачал головой Яков.
– Утром в газете – вечером в куплете, – покивал я, допивая чай. – Товарищи, а как насчет переночевать?
ВВС, разумеется, не оставили нас без крова. Устроили в летном общежитии, выделили койки, даже полотенца с бритвенным станком и одним помазком на двоих. Предложили помыться в баньке. Ну как, воды теплой выделили и полкусочка мыла. И то хлеб, скажу я. А уж бельишко свежее – вообще песня, доложу вам. Жизнь налаживается, особенно после того, как толщина кожного покрова немного уменьшилась под воздействием мочалки. В лесу у нас мы, конечно, мылись: что же мы, дикари какие? Но большей частью так, поплюхаться, чтобы запахом не сильно шибало. Мыло – не всегда, в основном зола и песочек. Да разве я жалуюсь? Если надо, я и до самой победы так могу, мне не жалко. Но не так, как некоторые: мол, подштанники менять не стану, пока Гитлера не упокоим. Да оттого, что твои товарищи от вони страдать будут, до Берлина быстрее не дойдешь.
Помылись, легли покемарить. Проснулся я, слышу – бодрствует сосед мой, ворочается.
– Что, Яков Иосифович, не спится?
– Да вот, полночи проворочался, а сна ни в одном глазу. От нервов, наверное.
– Ну так давай пройдемся, проветримся немного.
Мы умылись, оделись, пошли. Сначала узнать про перспективы дальнейшего полета. Погода, к сожалению, не радовала. В лучшем случае нам светила вторая половина дня, да и то с большими сомнениями. Позавтракали и сели, глядя друг на друга. Чем бы теперь заняться? По аэродрому особо не нагуляешь – пространства, конечно, хватает, но все оно какое-то… однообразное, что ли. Обратились к дежурному: мол, а куда еще можно сходить?
– Так сейчас машина в Рязань пойдет, прокатитесь до города, – обрадовал он нас. – А там договоритесь, чтобы шофер вас забрал по дороге назад. Или как получится.
Сказано – сделано. Нам что собираться? Ремень поправить да по сапогам тряпочкой пройтись. Залезли в кузов полуторки, устроились рядом с какими-то мешками и коробками, да и поехали. До Рязани оказалось совсем недалеко – и десятка километров не наберется. Так что если и придется назад пешочком, не утомимся. Ну как, по морозу, снегу и с ветерком тяжеловато будет, но мы же в лесу натренировались немного.
Высадили нас возле вокзала. Тут же договорились и встретиться часа через три. А если не будет нас, то ждать не станут. Мы здраво рассудили, что этого времени нам как раз должно хватить на экскурсию по городу и покупку сувениров типа чего-нибудь пожрать.
Встали, осмотрелись. Да уж, прошлась война по городу. Вроде тридцать километров немцы не дошли, потом их развернули отсюда. Вокзал существовал только в виде небольшого домика в стороне и живописных развалин на месте основного здания. Расчистили уже все, конечно, но смотреть на останки сооружения было не по себе. Вроде и видел этого добра достаточно, одного Киева хватило бы на троих, а не привыкнешь к такому. Не замыливается взгляд, каждый раз как первый. Ничего, ребята, поквитаемся. За мной не заржавеет, не переживайте.
Побрели мы дальше. Центр города, конечно – половина зданий в виде руин, а те, что есть, почти все без стекол. Где чем окна заткнуты. Нашли и базарчик. Да уж, не разгуляешься. Торгуют дребеденью всякой: одежкой бедненькой, обувкой латаной-перелатаной. Книги какие-то, пара патефонных пластиночек, статуэточки покоцаные. Ни сала, ни молока, да даже картохи вареной в мундирах никто не предлагает. Потыкались мы с Яковом, так ничего и не нашли толкового. Ну и ладно, потерпим, не дадут же авиаторы с голоду помереть.
Собрались мы уже назад, когда показалось мне, что с карманом у моего полушубка что-то не так. Я руку сразу туда и успел прихватить чью-то шаловливую ручонку. Девка, что ли, малюсенькая совсем? Но рядом закряхтел пацаненок. Не угадал я, значит. У меня в этих наружных карманах никогда и не лежит ничего, даже засморканный носовик там не найдешь, а мне все равно обидно стало. Сжал я руку воровскую еще крепче, вытащил наружу. Посмотрим, что тут за щипачи в Рязани.
Ох, повывелись люди. Такие шибздики даже на подхвате не стояли, чтобы лопатник поймать и отнести в сторону. Что с него взять? Видно же, что с голодухи полез. Ладно, руки ломать не буду, зверь я, что ли? Придал ускорение пониже спины, да и все. Даже время терять не хочется.
Но тут вступилась общественность. Они такие: как у них этот пацаненок ерунду какую с прилавка цапнет, так хай поднимают до самого неба, а если другой кто, то сразу «ой, что творится, как же дитеночка обижать». Откуда только и набежали? Вроде же не было никого, три калеки своих слоников с тремя ногами и без хобота торговали, а тут прямо демонстрация трудящихся на Первомай.
Я молчал, понимая, что спорить с толпой профессиональных скандалисток толку мало. А Яков даже пытался их утихомирить и объяснить, что случилось, но это мартышкин труд, бабоньки уже давно слушали только сами себя.
Да уж, жаль, что день не солнечный, от такого количества брызг слюны, которое исторгали в одну секунду собравшиеся дамы разного возраста, точно радугу бы увидели.
Пока я думал, как нам выбираться, подоспела советская милиция. Видать, отставник какой-то, по возрасту не призванный, был мобилизован поддерживать порядок. Вместе с ним дружинницы, наверное. Да, от такого патруля любая банда врассыпную полетит. А что делать? Других нет.
Отставник даже слушать не стал никого, сказал что-то одной из помощниц, та убежала в сторону. Вернулась живо, мухой слетала. И привела патруль. Ну вот, сейчас быстренько разберемся и пойдем по своим делам. А то бабоньки эти немного притомили уже.
Старший патруля, лейтенантик, совсем молоденький, шинелька новая еще, топорщится. Козырнул, представился невнятно. А документы попросил вполне разборчиво. Ну это мы запро… Я еще тянул руку к внутреннему карману и понимал, что делаю это совсем напрасно. Как наяву я видел наши бумаги, мои и Якова, не очень аккуратной стопочкой лежащие на столе в общежитии летунов. Ну попали! Как новобранцы какие-то! Ну все, кому рассказать, засмеют же! Расслабились мы в лесу, там как раз с документами ходить не рекомендуется. Вот и подвела нас привычка.
– Товарищ лейтенант, у нас ЧП, – говорю я. – Документы наши в части.
– Номер части? Фамилия командира? – сразу начал наседать лейтенант.
А я стою и только глазами хлопаю. Ответов потому что не знаю. И фамилия командира вылетела из головы, как назло. Яков рядом со мной тоже шипит русским командным. Не на меня, а так, на общую обстановку.
– Давайте пройдем в комендатуру, там разберемся, – выдавил я. – Нечего уши кормить. – И кивнул на не собиравшихся расходиться женщин.
Лейтенант махнул рукой патрульным, скорее всего, взятым из команды выздоравливающих в ближайшем медсанбате, те изобразили служебное рвение, и мы побрели в комендатуру. Главный же пошел сбоку, перепрыгивая через сугробы и держась рукой за кобуру. Будь мы диверсантами, его тело уже лежало бы в снегу, а сверху бы кучкой громоздились помощники. Но мы же свои люди, так что дошли без приключений.
В комендатуре нас завели в довольно прохладную комнату. Так что мы как были в полушубках, так и сели, не расстегиваясь. Сделали мы это без разрешения, но меня выразительные взгляды лейтенанта, если честно, волновали мало. Якова, похоже, тоже. Ну выговор впаяют нам за прогулку без документов. Неприятно, но терпимо. Особенно по сравнению с тем, что и Якова, и меня собирались повесить. Посидели в тишине пару минут. Оказывается, ждали начальство.
Пришел артиллерийский капитан, в годах уже, постарше меня точно, худой как щепка, шея в воротнике болтается, как птичья. Сел за стол, посмотрел на нас. Пододвинул чернильницу, взял ручку и только после этого спросил:
– Вы в каком лесу воспитывались? Приветствовать друг друга, как это предписано уставами, уже не надо? К вам заходит представитель военной комендатуры, а вы тут развалились, как баре в кабаке! Стыдно должно быть, товарищи!
Аж проняло. Умеют же люди! Мы вскочили, будто нас пружиной подбросило.
– Извините, пожалуйста, – решил я взять инициативу как старший по званию. – Наши документы на аэродроме, в Дягилево. Но мы некоторым образом действительно из леса. Нас со старшим лейтенантом буквально сегодня эвакуировали из партизанского отряда, из-за погоды наш самолет совершил вынужденную посадку…
– Представьтесь! – не стал дослушивать нашу эпопею до конца капитан.
– Полковник Соловьев Петр Николаевич! – гаркнул я. – Последнее место службы – адъютант командующего Юго-Западным фронтом.
– В таком звании – и адъютантом? – удивился комендач.
– Я тогда был старшим лейтенантом, – попытался объяснить я, но, судя по выражению лица собеседника, только запутал его еще сильнее.
– Ладно, вы? – Капитан перевел взгляд на Якова.
– Старший лейтенант Джугашвили Яков Иосифович, – невозмутимо произнес мой спутник. – Последнее место службы – командир шестой артиллерийской батареи четырнадцатого гаубичного полка четырнадцатой танковой дивизии седьмого мехкорпуса двадцатой армии.
– В-вы что тут… ваньку валяете? – совершенно охреневшим голосом произнес комендач. – Один из старлея в полковники прыгает, второй… повторить страшно… Как вы смеете?! Думаете, раз капитан Терентьев контуженый и инвалид, издеваться можно? Да я!.. – И он выскочил из кабинета, хлопнув дверью.