Глава 7

– Стоять, гады! – послышался зычный крик капитана. – Что ж вы творите, сволота? – По трапику, так до сих пор и не втянутому на борт, прогремели сапоги Павла Никаноровича, и он добавил уже на берегу: – Перестань толкать! Соляру слить забыли…

– Тихо ты! – Я догнал Закуску, схватил за отворот бушлата. – Немцев к нам хочешь навести?! Сам же знаешь, как по воде хорошо звук расходится…

Проняло. Капитан заткнулся, помчался к «ману».

Ладно, пора разобраться, что тут и как. На первый взгляд, на этом катере народу гораздо больше, чем свободного места. Для рыбалки, может, и нормально было, а для отряда «Победа» – тесновато. Главного пассажира уложили на пол. Да уж, ему и без виселицы скоро кирдык пришел бы, с голодухи бы загнулся. Вот как к нему обращаться? По имени-отчеству? По званию? Хрен его знает, определимся позже.

– Ну, как оно, на воле? – спросил я для завязки разговора. Заодно размоченный сухарь подсовываю. До кормежки еще хрен знает сколько, а подкрепиться не помешает. Тут у всех сейчас проблем с аппетитом не будет, никакими плюшками не перебьешь.

– Спасибо, что спасли, – вполне твердо сказал Яков, когда схарчил сухарик. Он у него, наверное, еще во рту целиком рассосался, как кусок рафинада. – Это что, из-за меня… весь этот тарарам затеяли?

– Получается, что да, – ответил я. А чего таиться? И так понятно, что по его душу.

– Вас… из Москвы прислали? – Вестимо дело, про батю думает. Но лучше я ему сразу скажу, чтобы не обманывался.

– Нет. Я так думаю, что в Москве даже не знают еще об этом. Мы про вас случайно услышали… – Ну а дальше я ему коротенько, пока кораблик готовился отчалить, изложил, что и к чему.

Яков подумал над вывертами судьбы, когда одни военнопленные спасают других военнопленных, под это дело похрустел еще немного сухарями, а потом спросил:

– И куда мы теперь? Как выбираться будем?

А вот это хорошо. Раз человек планы на будущее строит и в коллектив себя сразу включает, не все так плохо. Подкормится чуток, на ноги покрепче встанет и обузой не будет.

– Сейчас мы по Десне поднимемся, – объясняю ему расклад, – а там до Брянщины недалеко, скроемся в тамошних лесах на время. Обоснуемся на месте, найдем способ и с Москвой связаться.

А глаза-то у товарища Джугашвили загорелись, обрадовался. Надеется, значит, что папка не забудет. Ну и мы тоже этого будем ждать, скрывать не буду.

Остальные и сами распределились. Вон, Махно, не успели мы еще отчалить, уже кемарит, посапывая. И прибившийся к нам Елисей тоже возле него мостится. Так что сейчас подождем, когда запасливый капитан наберет соляры с немецкого грузовика, – и в путь.

* * *

Уж не знаю, какими тайными тропами продвигался Никанорыч, мне оно все едино – вода и есть вода. Тем более что стемнело быстро, и плыли мы большей частью ночью и в утренних сумерках. Тихонько так крались. Повезло, что почти сразу повалил снег: надвигающаяся зима хорошо нас скрыла.

Я, если честно, тоже уснул после всех этих приключений. Да, пора, наверное, переходить в пенсионеры. Мемуары диктовать, с пионерскими организациями встречаться, после обеда читать газетку, сидя в кресле-качалке. Еще трубочку завести. Как у Закуски. Попыхивать себе. Все лучше папирос.

А с утра, еще только засерело, мы с капитаном поменялись местами. Ну, сначала он нас поднял, мягко похлопывая по плечу каждого и шепотом говоря: «Доброе утро». Это мне только показалось, что он рявкнул: «А ну хватит дрыхнуть, бездельники!» – и еще что-то из области специальных корабельных терминов. Потом все дружно растягивали маскировку, хотя небо по-прежнему давало благополучный прогноз в виде сплошной облачности на высоте двенадцати метров.

Не, объем работ у Никанорыча, конечно, запредельный. А ну, порули в темноте, да еще и не на рыбалке в мирное время, а под угрозой расстрела. И это при благоприятном исходе. А я ведь так и не спросил у старика, что он собирается делать после того, как доставит нас на место. Судя по всему, живет он один. Я бы его взял старшиной, тогда за хозяйство отряда можно было бы и не переживать. Ладно, время есть, посоветуюсь с Базановым еще, поговорим с дедом.

А вот наши, сойдя на берег, и без меня нашли чем заняться. Уже соорудили костерчик в ямке, поставили котелок с деснянской водой, готовят что-то. Ну и треплются.

– Я в будке капитана шахматную доску видел… – Быков отрезал прутик от опавшего куста, помешивает им. – Кто хочет сыграть?

– А давайте турнир? – загорелся Енот. – Федорович, ты как?

– В гробу я видел эти шахматы, – нахмурился майор. – Случай у нас тут был. На передке. Сидели в окопах возле УРа, играли с товарищем на скорость. Даже часы специальные были. И вдруг обстрел. Фашисты мины кидают. Мы даже залечь не успели, взрыв, товарищу осколком полчерепа срезало. Он наклоняется… и мозги прямо на игральную доску вывалились.

Народ резко сбледнул, но никто блевать не побежал. Даже Аня. Крепкие тут у нас люди подобрались, пищей бросаться никто не собирается.

– Пойдем, я промою тебе рану, – подпольщица потянула обратно на борт Елисея. – У меня спирт есть.

– У медицины всегда спирт есть, – вздохнул Гаврилов. – Хорошо им живется. Хотя и среди врачей встречаются так себе… В июле тоже был случай. Проткнул чем-то ногу. Болит – сил нет. Прихожу к нашему санинструктору. Бабища такая… Поперек себя шире. Ее даже комбат боялся. Говорю: вот, нога болит, спасу нет. А она мне: ты – симулянт, так тебя растак… Я сейчас в особый отдел сообщу, тебя шлепнут у стенки! Нам как раз в атаку надо было идти, Клейста бить. Я плюнул, ушел. А ступня все сильнее болит. Тут вижу, что наши на передок на телеге едут. Ну я и попросился подкинуть. А нога в сапоге вся распухла…

Гаврилов стянул обувь, портянку показал нам ступню. Там действительно был шрам. Чистили, что ли?

– Ну и прямо до окопов довезли, посадили к пулеметному расчету. До атаки у нас дело не дошло – немцы поперли. Танки, «ганомаг», полроты автоматчиков. А у нас кроме пулеметов и гранат – ничего. Все пушки разбило еще в первую атаку. Я командую хлопцам: затаитесь, подпустим ближе и закидаем гранатами. Ребята у нас были трусоватые новички, что с них возьмешь? Смотрю, двое навострили уже лыжи. Вот-вот, и рванут поближе к тылу. Я им говорю: «Бойцы, вы же знаете, я убежать не могу, нога у меня распухла. Вы идите, только оставьте мне гранаты». Переглянулись так, покраснели. Никто не ушел.

– Да ты герой, Гаврилов, – протянул майор. – Отбились?

– Танки наши подошли.

– А начал про медиков, – пожал плечами Махно. – Бабища-то что? Осталась в живых?

– В котел все вместе попали, а там кто его знает? Женщин сразу отводили в сторону.

Я оглянулся. Что радует, так это прогуливающийся вместе со всеми свободными от вахты по приготовлению пищи Яков. Очухался, значит, немного. Ну и хорошо, потому что тащить на себе даже сорок кило – радости мало. Тут бы себя донести.

А уж по организации отряда и думать не хочется. Надо найти местного, который покажет зимовник для базы, там обустроить место, вырыть землянки. И все это необходимо делать очень быстро. Температура уже около нуля, плюс-минус пара градусов. Земля пока просто холодная, не промерзла. А ударят морозы, что тогда? Медведей из берлог выгонять? Так не хватит на всех Михал Потапычей. Что-то, конечно, знают Енот и Анна. Уж ее точно не в сугроб отправили. Вот сейчас позавтракаем, я ее, разомлевшую от приема пищи, и прихвачу. Должен я как командир отряда знать всю правду? Или я погулять тут вышел и только протоколы собраний подписывать буду?

На завтрак у нас были кулеш с салом и чай. Не индийский, конечно, какие-то листья сушеные типа смородины выделил капитан, но цвет воды изменился и пахло чем-то. Ну и сало в кулеш покрошили, наверное, из опасений, что оно начнет разговаривать. По крайней мере, цвет у него приближался к яичному желтку, скорее всего. Но это я потом начал рассуждать, когда поел. А до приема пищи цвет сала меня волновал мало, так же, как и факт, что кабанчика, возможно, забили еще до революции.

Пока ели, решил поднять парням настроение. А то что-то рассказы у них один другого хуже. То про выпавшие мозги, то про плохих врачей. Хороших-то в разы больше!

– Тоже у нас был случай в полку. Шли в атаку, подбили моего дружка. Санинструктор перевязала его, начала вытаскивать. А тут – артналет. Уже ее ранило. Перебило руку. Так она его одной рукой вытащила. А потом еще помогала на операции – других врачей на передке нет. Сначала дружка зашили, а после – ее. Представляешь?

– Ты же вроде адъютантом при командующем был? – тихо, мне на ухо удивился майор.

– Так… еще до этого было, – махнул я рукой. – Повоевал так, что многим и не снилось!

– А в рукопашной был?

– Тоже приходилось. Дерьмовое дело это, Иван Федорович.

Мы отошли по берегу, я осмотрел все в бинокль. Хоть и выставили посты (Сырцова – вверх по течению, Ильяза – вниз), но все равно берегся.

Ибо береженого бог бережет, а небереженого конвой стережет.

– Почему дерьмовое?

– Звереешь! Была у нас одна линия окопов, которая переходила из рук в руки. То мы немцев выбьем, то они нас. После одной рукопашной я чуть не двинулся головой. Положил троих фашистов. Одного – штыком, а тот застрял. Других – саперной лопаткой. Атака закончилась, я начал метаться по траншее. Где третий?! Помню, что блондинистый такой был, голубоглазый. Бегаю, переворачиваю трупы. Добить все хотел. Лопатка косо прошла, жив, поди… Так и не нашел.

– Да, есть такое. Звереют люди на войне, – покивал майор. – Кстати, с Анной надо что-то решить.

– А что?

– Ну… женщина в отряде. Да еще такая красивая… Жди беды.

– Ладно, что-нибудь придумаем. Землянку так точно отдельную выроем. А сейчас пусть для начала вшами займется. Вон по Якову ползают! Да и не только по нему.

* * *

Анна Матвеевна, первая красавица нашего отряда и самый полезный человек киевского подполья, скорее всего, собиралась на досуге подумать о работе Ленина под названием «Материализм и эмпириокритицизм», а потому намылилась куда-то в сторону. Я эту книгу не читал, но заголовок выучил. А что, скажешь вот так, без ошибок, сразу за умного сойдешь. Но планам на политическое самообразование или на что-то другое сбыться не было суждено. Потому что прихватил я нашу штатную радистку под локоточек и повел в нужном мне направлении.

– Давай, рассказывай, – начал я сразу и без прелюдий. Знаю, женщинам нравится, когда медленно, с ухаживаниями и цветами, а потом чтобы тоже не спеша, но у нас тут сокращенный вариант. Надо побыстрее разобраться, а после уже видно будет, куда цветы носить.

– Что рассказывать? – прикинулась она, что не понимает ничего.

– Куда идем, с кем встречаемся, что за человек, каковы ресурсы на месте. Ты, Анна Матвеевна, не стесняйся. Я же как-никак командир отряда. Если не в курсе, то отвечаю за своих людей, в том числе и чтобы им было где поспать и что поесть. А вести их в неизвестность не хочется. Особенно вон того парня, – кивнул я на прохаживающегося поодаль Якова.

– Ну, в Новгороде-Северском мне дали адрес явочной квартиры, там нам выделят проводника, он доведет нас на место. И человек этот, он поможет обустроить там все. Вот так примерно, – сообщила мне радистка.

– То есть мы, как в сказке, идем туда не знаем куда. Все зависит от неизвестного кренделя, которого еще найти придется. Как-то мне такое не очень нравится.

– Все будет хорошо, – неуверенно улыбнулась мне Аня. – Вот увидите, получится у нас.

Зато в глаза мне после этого посмотрела так, что я начал сильно переживать за свой моральный облик. После таких взглядов, наверное, много всякого ранее незапланированного происходит. Вот о чем и говорил только что Базанов. Ладно я – морально стойкий и политически подкованный, любую неправильную мысль цитатой классика марксизма-ленинизма заглушу. А глянет она таким макаром на пацанов молодых, думая, что боевой дух поднимает, так и до мордобоя с дуэлями недолго. А оно нам, отряду «Победа», надо? Правильно, не надо. Это будет полное «Поражение». Значит, сейчас произойдет твердое командирское внушение:

– Ты, – говорю, – поменьше вот так зыркай, боками играй, а то и до греха довести можешь. А от этого дисциплина только разлагается.

– Я, товарищ Соловьев, – лыбится она мне бесстыдно прямо в глаза, – впредь обещаю только на вас таким образом смотреть. А насчет греха – это я вроде как и не против. – Засмеялась, гадкая девка, вырвала руку и умотала куда-то в лесок. Покачивая бедрами!

Не, я своей вины не отрицаю, нечего было поцелуйные сражения под колючкой устраивать. Но бабу эту надо обязательно прищучить, чтобы особо много о себе не воображала. Это я даже записывать не буду, и так запомню. Нет, ну вот откуда у них это умение берется? В тайных женских школах обучают, не иначе.

Ладно, воспитательная работа удалась не очень, пойду поближе знакомиться с новым членом отряда. А то сведения о нем у меня самые отрывочные. Большей частью про папу – лучшего друга всех физкультурников.

Яков как раз присел поближе к костру, погреться. Конечно, на улице холодно и сыро. Точно, надо бы всех подстричь наголо, а то на кого ни глянешь, так и норовят поймать что-нибудь в голове. Хоть и говорят ученые, что просто так живые существа появиться не могут, на вшей это не распространяется – вот они как раз точно из грязи зарождаются. Вместе с крысами.

– Ну что, Яков Иосифович, как настроение?

– Не надо так официально, пожалуйста, – посмотрел он мне в глаза. – Знаете, как надоедает? Все почему-то думают, что я в Кремле живу и в ЦК партии заседаю. А я ведь и из Москвы уехал, чтобы подальше от этого быть. Помощником электромонтера в Ленинграде работал, потом уже в столицу вернулся, когда поступил в институт инженеров транспорта. А в военное училище пошел, мне тридцать уже стукнуло. Отец настоял… На войне с первых дней. Не успел батарею принять, а мы уже в бой вступили. Но ничего, дали жару немцам, – улыбнулся он.

Я только сейчас заметил, как он похож на Сталина, прямо копия, разве что ростом чуть повыше, ну и помоложе, конечно. Голос позвонче.

– Значит, артиллерист и электрик? – уточнил я.

– Еще по турбинам специалист, но это вряд ли в обозримом будущем пригодится, – вздохнул он. – Немецкий еще неплохо знаю.

– Вот это хорошо, – сказал я ему на языке противника. – Будет с кем практиковаться.

– Акцент у меня тоже неистребимый, – ответил на том же наречии Яков, – но подтянуть друг друга сможем.

– Тяжело в плену было? – спросил я уже на русском после недолгой паузы.

– Поначалу терпимо, – просто начал рассказывать он. – Я же документы сжег, когда понял, что в окружении. Многие наши так сделали. Но как в плен захватили, то узнали, кто я, очень быстро. В тот же день меня потащили на допрос к одному тузу, потом – ко второму. И главное, – улыбнулся Яков, – один там натурально начал требовать, чтобы я доказал, что не вру и на самом деле тот, кем назвался. А еще вербовали стать командиром освободительного батальона. «Чистить Россию от евреев и комиссаров». Так и сказали. Но я сразу отказался!

М-да… Дело РОА живет и процветает. Власова не будет, а кто вместо него?

– Дубов в любой армии хватает, – поддакнул я, игнорируя тему вербовки. В это лезть… – Точно такие же анекдоты и про наших рассказать можно.

– Поначалу и кормили, и содержание было куда ни шло, – продолжил рассказ Джугашвили. – А как прошел слушок, что Гиммлера взорвали, так и начали лютовать. А потом и в Дарницу переправили. Сказали, меня вроде вешать собирались, а мне, верите, уже все равно стало. Такая тоска взяла, что сделать ничего не могу…

– Значит, не надо было эсэсовца взрывать, так получается? – спросил я. Очень уж меня этот вопрос волновал.

– Я такого не говорил! – выставил он вперед ладони. – Как можно такое подумать даже?! Я же понимаю, что, не случись этого, фашисты другое придумали бы. А представляете, как бойцам нашим это дух подняло? Получается, даже на захваченной территории люди борются! Не сдались! Да встреть я того, кто это сделал, в ноги поклонился бы!

Нет, земных поклонов мне не надо, не стоит оно того. Не для почестей ведь делали. Так что потихонечку разговор скомкал и пошел командирить: нагонять страху на часовых и снимать пробу с кулешей. А то без контроля людям свойственно расслабляться, по себе знаю.

* * *

День прошел как-то незаметно. Вроде и не делал ничего особенного, а время улетело. То в одно место сходил, то в другое, переговорили с одним, с другим – а уже и темнеть начало. Вылез на берег, потягиваясь, Никанорыч. Я с Базановым посоветовался, и он оказался за то, чтобы старика к нам пригласить. Видать, тоже впечатлился вчера суровым нагоняем.

Так что я дождался, пока капитан поест неспешно, запьет кулеш чайком, закурит трубочку. Вот только после этого и подсел с наветренной стороны, чтобы не дышать дедовым самосадом, очень уж он у него ядреный, глаза щиплет.

– Разговор есть, Павел Никанорович, – со всем вежеством обращаюсь я к нему. Вот примерно так, как если бы я с тестем по пьяни подрался, глаз ему подбил, а наутро пришел в долг просить.

– Ну, говори, чего надо, – буркнул Закуска. Не может, видать, простить, что я его вчера как пацана отчитывал, да так, что даже последнего слова сказать не дал.

– А вот чем вы, к примеру, собираетесь заниматься после того, как мы расстанемся? – не обращая внимания, продолжаю я стелиться перед ним.

– Пойду в церкву, свечку поставлю, что с таким хамьем расстались наконец-то, – не прекращает бурчать Никанорыч.

– А после этого?

– Вдову себе найду, лягу с ней на печку и буду за жопу держаться! Что пристал?! – взвился капитан. – Тебе какое дело?

– Да хотел вот предложить должность старшины у нас в отряде, – пытаясь не улыбнуться, ответил я, – но, наверное, не буду: вдовья задница все же слаще получается.

– А ну подожди! – не веря своим ушам, перебил меня Никанорыч. – Не брешешь?

– Собаки брешут, – дал я ему ответочку. – А я – командир Красной армии, предлагаю вам, товарищ Закусин, должность старшины партизанского отряда «Победа», чтобы и вы могли внести свой вклад в борьбу с врагами. Или все же на печку?

Самосад в трубочке у капитана давно прогорел, так что попытка затянуться поглубже закончилась ничем. Он начал выбивать ее о ствол дерева, на котором сидел. Думает, значит. Цену себе набивает.

– Только вот что я скажу, – начал ставить условия Никанорыч. – Ко мне не лезть! Хоть командиру, хоть кому. Я в жизни копейки чужой не взял, но и разбазаривать не давал! Договор? – И протянул мне руку.

– Договор, – сказал я и скрепил наши слова рукопожатием. – Товарищи! – Тут я встал, а капитан – за мной. – Хочу представить вам старшину нашего отряда Павла Никаноровича Закусина. Он себя уже проявил как человек ответственный и рачительный. – Тут кто-то, по-моему, Енот, довольно громко крякнул, от восторга, наверное. – Так что за наше хозяйство я спокоен.

* * *

А дальше все пошло по плану: маскировочку свернули, на борт погрузились – и вперед. Капитан даже песню какую-то замурлыкал, наверное, представлял уже, как в каптерке сидеть будет и сурово спрашивать за каждую пуговицу и портянку. Пусть порадуется дед. Он же сам мне рассказывал, что родни никакой, один живет. Катерок, как пить дать, рано или поздно немцы бы прикарманили, его – на берег. Скис бы старик, загнулся бы от холода и голода.

Я незаметно для себя закемарил, даже сон приснился. Хороший, наверное, потому что не запомнил. Это гадость всякая долго в голове живет. Но проснулся от поганого какого-то предчувствия. Вот ничего не произошло еще, а кажется, что вот-вот случится.

Вылез наверх. Капитан наш рулил себе потихонечку, даже звук мотора в ночной тишине не очень тарахтел. И я успел подумать, что чуйка напрасно сработала, то ли от неудобного положения тела, то ли от немного спертого воздуха. Но тут откуда-то нам наперерез помчалась лодка с мотором, освещая себе путь хоть и маломощным, но все же прожектором.

Никанорыч было дернулся, но я успел его остановить.

– Не спеши, попробую сейчас так им по ушам поездить. Поближе их подпустим, а ты, если что, по моей команде дави их.

Капитан кивнул, соглашаясь, а я быстро натянул немецкую шинельку с фельдфебельскими погонами и начал ждать непрошеных гостей. Недолго скучал, с минуту. Лодка встала чуть не вплотную к борту, ближе к носу. Ага, трое сидят, пулемет есть, но ленивые, собаки, даже не расчехлили. Ну и хорошо, я не против такого.

– Заглушить двигатель, подготовиться к проверке документов! – рявкнул кто-то снизу. Ничего не вижу – ни лиц, ни погон.

– Э-э-эй, н-нам б-бы н-не глу-у-у-шить, – включил я заику, чтобы по акценту не спалили. – У нас, камрады, он потом просто не заведется.

Пока подходили борт к борту и говорили, снег усилился, повалил хлопьями.

– Куда это вы среди ночи собрались? – раздался противный настойчивый голос.

– На рыбалку, – ляпнул я, вспомнив назначение катерка.

– В такую погоду? Вы что, издеваетесь? – Снова этот же. Командир, небось.

– Так мы, как в старом анекдоте про охотников: с собой по три бутылки, ружей не брать, из автобуса не выходить.

На лодке заржали в три голоса.

– Из автобуса не… ха-ха-ха, – снова засмеялся старший. – Ну что же, камрады, удачной рыбалки.

Я только собирался облегченно вздохнуть, как проклятая фашистская гадина, все еще посмеиваясь, добавила:

– Но документики мы у вас проверим. Порядок надо соблюдать. А то вчера ночью чуть не упустили целую лодку с большевиками! – И скомандовал кому-то из своих: – Чуть ближе веслом подгреби…

– Ходу, Никанорыч! – крикнул я. – Дави их!