Глава 8

Задавить не получилось. Пока Закуска врубил полную, пока набрали ход, немцы начали первыми стрелять. Тут уж сразу вдарили наши пулеметы. По огневой мощи мы в разы превосходили фашистов, поэтому перестрелка сразу и закончилась. Немецкий катер прошили от носа до кормы несколько раз, снесли все с палубы.

– Прекратить огонь! – закричал майор, первым перепрыгивая через борт.

Никанорыч ловко подвел нас к фашистскому катеру, бойцы посыпались вслед за Базановым. Кроме двух. Енот склонился над Сырцовым, приложил руку к горлу:

– Все, отмучился Сашка.

Я, пригнув Якова обратно к палубе, перебрался на нос. Пуля угодила Сырцову прямо в сердце. Из груди все еще толчками выплескивалась алая кровь.

– Тут есть раненые, – крикнул с немецкого катера майор.

– В воду, – коротко ответил я, закрывая Александру глаза. – Не забудьте оружие и вообще там обыщите все.

Трофеев оказалось негусто. МГ с двумя лентами патронов, пара автоматов. Гранат не было, сухпая тоже оказалось впритык – на ползуба отряду. И чего они такие слабовооруженные вылезли на реку? Нет, непуганый еще немец. Победы застилают глаза.

– Нам придется сходить на берег, – подытожил Закуска после того, как немецкий катер начал тонуть быстрее. Капитан, тяжело вздыхая, последним перебрался обратно.

– У кого карта?

Подошел майор, достал планшетку. В ней была немецкая карта, взятая на катере.

– Мы здесь. Дальше Чернигов. – Закуска ткнул пальцем в извив Десны. – Надеялся проскочить, но раз здесь уже на подступах патрулируют круглосуточно…

– Вот брянский лес, – показал я зеленое пятно дальше по реке. – Вот Новгород-Северский. Нам туда.

– Сходим на правый берег… – Майор задумчиво почесал в затылке. – Обходим Чернигов через Подгорное и Пески. Дальше пытаемся опять найти какое-нибудь судно…

– В конце ноября Десна может и встать, – пожал плечами капитан. – Мы последней пташкой шли. Ничего не выйдет.

– Значит, пойдем проселками, – еще раз подвел я итог. – Ищите, где пристать, и вперед.

– «Максим» придется оставить. – Базанов глазами нашел нашу кормовую огневую точку. – Не утащим.

– Притопите его.

Катер Закуски топить не стали, просто загнали в плавни, поставили на якорь и закидали ветками: рядом проплывешь – не заметишь.

Потом хоронили Сырцова.

– Хорошая земля досталось Сашке. – Вылез из могилы Махно, воткнул рядом саперную лопату. – Чернозем.

– Не промерзла?

– Нет, даже не промокла, сверху только немного.

Мы уложили Сырцова, щелкнули вхолостую курками пистолетов и автоматов. Я построил отряд и, пока Махно с Быковым зарывали могилу, сказал:

– Наша первая потеря. И не последняя. Каждый из нас может быть следующим. Если не чувствуете в себе сил, уходите сейчас. Авось сами дойдете до фронта. – Я выразительно посмотрел на Якова, намекая, что к нему это не относится. Сына я должен сдать Сталину лично. – Дальше будет тяжелее.

Никто не отказался, даже взглядом не вильнул. Отряд потерял одного бойца, а приобрел трех – Якова, капитана и Елисея. Можно воевать!

Мы навьючили на себя все, что только можно: два пулемета с патронами, ящик сухпая, рацию Анны. Никто не остался без поклажи. Даже подпольщица тащила на себе баул с перевязкой, лекарствами, что надергала с немцев. Кроме этого несли и всю немецкую одежду – шинели, ремни, шапки. Авось пригодится.

Сначала шли вдоль реки, потом начали забирать правее, благо Енот нашел натоптанную тропинку.

– Петр, я тут журнал боевых действий отряда завел, – сказал майор, выставив головной дозор, тыловой и догнав меня.

– Отлично.

– Записываю, кто в чем специалист. Пригодится.

Ага. Вот для чего он этот разговор завел.

– Тебе интересно, кем я был до того, как стал адъютантом у Кирпоноса?

– Я и так знаю – сапером.

– Военинженером.

– А где служил?

И что ему рассказывать? Ясно, что не про меня настоящего, запорожского. Значит, про Соловьева. А что я про него помнил?

– Я окончил Мичуринское военно-инженерное училище. Поступил курсантом, выпустили лейтенантом.

– Хорошо учился? Это где, под Тамбовом?

– Там. Учили, как всех. Три батальона, казармы… Командиром батальона у нас был подполковник Рябов, а начальником училища – подполковник Коковцев Николай Иванович. Хороший мужик, часто прощал залетчиков. У нас был свой переправочный парк. – Я вздохнул, вспомнил учебу под Ровно. – Давали тактику, саперное дело, минирование и разминирование. Подрыв объектов. Ну и мосты, переправы.

Мы перешли через замерзший ручей, причем Енот умудрился провалиться, и пришлось останавливаться, разжигать костер, сушиться. Тут я вспомнил к месту:

– Берег левый, берег правый, снег шершавый, кромка льда…

– Это о чем ты? – спросил Базанов.

– Да стих такой. Знакомый написал.

– Прочитай

Я напряг память. Что там Твардовский сочинил про нас, саперов?

Народ подтянулся поближе, начал прислушиваться. Но я это дело пресек. Не потому, что дальше не помнил. Мало ли что. Вспомнит кто-то после, появятся думки, вопросы. Скромнее надо быть.

– Все, дальше не помню. Давно это было. Может, позже.

Дождались, пока Енот оденется в сухое, затушили костер и двинулись дальше. Прошли пару километров, почувствовали усталость. Притормаживать начал и головной дозор. Майор одернул их, приказал:

– Шире шаг!

Дальше шли молча, но партизаны явно хотели продолжения. Аня стала чаще оглядываться. В ее глазах прямо плескалось любопытство. Первым не выдержал Махно:

– Не вспомнил, командир?

– Да какое там, – махнул я рукой.

– Погодьте… – Енот остановился, принюхался. – Дымом пахнет!

Мы продолжили движение, вышли из небольшой балочки и увидели хуторок среди рощицы. Три дома, высокие, крепкие ворота.

Махно перекинул МП со спины, вопросительно посмотрел на меня.

– Андрей! – Я протянул Быкову свой бинокль. – Сможешь вон на тот дубок забраться?

Как только наш разведчик влез на дерево, Махно дал одиночный выстрел в воздух. Если на хуторе есть немцы, засуетятся и выдадут себя.

– Никого! – крикнул сверху разведчик. – Только хозяева. И собаки.

Под лай псов мы подошли к полуоткрытым воротам, в которых стоял седой кряжистый мужик в тулупе. В руках он держал древнюю, как говно мамонта, двустволку. Может, такими французов гоняли в восемьсот двенадцатом.

– Ну здравствуй, хозяин, – первым поприветствовал я хуторянина, даже не прикасаясь к автомату. Впрочем, у других оружие недвусмысленно глядело вперед.

– И вам поздорову, – буркнул мужик. – Чьих будете?

– Свои, советские, – ответил майор.

– Свои месяц назад драпанули на восток.

– Как видишь, не все, – примирительно произнес я. – Пустишь?

Мужик с сомнением осмотрел мое воинство, задержал взгляд на Анне. Его лицо разгладилось, он кивнул в сторону дома:

– Заходите.

Зашли. Познакомились. Хозяина звали Егор Семенович. Его пожилую маленькую жену – Авдотья Степановна. Была у пары и дочка на выданье – кареглазая фигуристая девушка с черной копной густых волос по имени Параска.

Егор Семенович оказался местным лесником, жил на отшибе, немцев в глаза не видел.

– Трупы только по Десне плыли. Вот и вся война. В Чернигов я не езжу. В Подгорном вроде был гарнизон немцев, но ушел.

– Партизанов маете? – сразу насел на лесника Енот.

– Параска! – Егор Семенович кликнул дочь, которая устраивала Анну у себя в светелке, погнал ее топить нам баню.

– Нет у нас тут партизан, какие-то подпольщики развешивали листовки. Дескать, Москва держится, бейте фашистов… Похватали их.

– А почему столица должна пасть? – удивился я, располагаясь в горнице.

Народ разбрелся по большому, сложенному из брусьев дому, хозяйка начала выставлять на стол нехитрую крестьянскую снедь – вареную картошку, сало, капусту, пару караваев хлеба. Появилась и четверть с мутным самогоном, но я только покачал головой. Лесник без сожаления тут же убрал бутылку за печку.

– Да немцы через старост передали, что Москву взяли. Войне конец.

– То брехня! – стукнул по столу Махно.

– Ясно, что брехня. Месяца не прошло, как фашисты взяли Киев. Да и слыхал я, что не все там у гансов гладко. Побили наши подпольщики больших немецких начальников. Слухи-то идут…

Мы переглянулись со спустившейся по лестнице Анной, перемигнулись. Девушка надела глухое шерстяное платье, повязала на голову голубой платок. Присела к нам за стол. Мы выложили наши запасы – тушенку, немецкий сыр и сардины в банках.

Обедать пришлось в два приема. Сначала поели женщины, лесник, мы с майором и Махно. Потом Базанов сменил караульных, они пошли в дом, а мы вышли на улицу. Там под навесом сидел капитан и ковырялся с радиостанцией. Рядом на лавке стоял автомобильный аккумулятор с клеммами, от которых тянулись провода.

– Никанорыч! – позвал Закуску майор. – Иди перекуси!

– Сейчас закончу, – буркнул капитан.

– И что, получается?

Я заинтересовался, подошел ближе. Оказалось, что наш запасливый завхоз не только слил солярку с «мана», но и успел снять аккумулятор. И теперь пытался подзарядить через него батарею радиостанции. Получилось плохо. Вернее, никак.

– А вот этот у вас, – кивнул лесник на Якова, – грузин, что ли? На Сталина похож, прямо как две капли. Молодой только и без усов.

У меня даже дыхание перехватило на секунду. Это же надо так вляпаться!

– Не, армянин, – сказал я. Надеюсь, что получилось спокойно. – Отощал в плену сильно, – зачем-то добавил.

– А дальше куда собрались хоть? – спросил Егор Семенович. – Не то что местом интересуюсь, – тут же добавил он, – больше интересно, чем заниматься будете.

– До Брянщины доберемся, партизанить будем, – сказал я и замолчал, давая понять, что дальше беседовать на эту тему не собираюсь.

– Мы только наследим по самое не могу, – тяжело вздохнув, добавил Базанов. – Тут вдоль Десны – деревня за деревней. Транспорт нужен. Наше спасение – скорость.

Мы одновременно посмотрели на конюшню, где всхрапывал конь. Из дома вышли женщины, пошли к дымящей трубой бане.

– По следам на снегу нас легко найдут… – Я задумался над тем, что делать, но так ничего и не придумал.

Базанов распределил отряд на смены, я мылся в первый заход. Парились с веничками, уханьем и растиранием снегом. Под такую баньку пивка бы светлого, разливного, но где его взять?

Всю радость обломал немецкий самолет. Перед заходом солнца в небе начал кружить «костыль».

– Все в дом! – приказал майор Анне, которая стригла сидящего на колоде Якова. Рядом валялись полешки: похоже, хозяин перед нашим приходом рубил дрова.

Внутри было шумно – лесник выяснял отношения с женой.

– Дашь коня с санями! И отвезешь к Подгорному!

– Авдотья, как без лошади перезимуем? Дрова возить, съездить куда?

– Как-нибудь перебедуем, – как отрезала хозяйка.

– «Как-нибудь» – отставить! – вмешался в разговор я, развернул карту. – Достаточно подбросить нас до Подгорного, а там мы сами, ножками.

– Папа, а можно я с отрядом товарища Петра пойду? – влезла в беседу шустрая дочка лесника. – Они фашистов бьют!

– Цыц ты! Хочешь в землю лечь, одних нас оставить? – закричал на девушку Егор Семенович.

– Они на концлагерь напали, пленных наших освободили, а вы сиднем сидите на печи. Так и просидите всю войну!

По глазам лесника видел, что он сейчас дочурке врежет. С правой, а может, и с левой добавит. Я быстро встал между ними.

– Пусть прокатится с нами до Подгорного, – быстро произнес я. – Худа не будет. Немцев же тут нет?

– Не видел немцев я там, говорил же, – буркнул Егор Семенович. – Ладно, пусть балаболка пройдется. Пешком! Помесит снег… Волю взяла, – начал жаловаться лесник. – Раньше как? Бабы пикнуть не могли! А теперь? Им вся воля. Хочешь – депутатом, хочешь – врачом… Слышал перед войной, бабы даже пахать на тракторе начали…

Особого снега на дороге не было – двигались в сумерках ходко. Застоявшаяся лошадка рвалась вперед, ее осаживали. Майор опять пустил головной и тыловой, сам шел рядом с лесником, выспрашивал какие-то детали по маршруту.

Я же воспитывал Анну:

– Ты зачем разболтала про лагерь?

– Так сами же про плен рассказывали, – вывернулась она и тут же перешла в наступление: – А что это ты на нее заглядываешься?

Прасковья и правда пристроилась впереди меня, иногда оглядывалась, взмахивая толстой косой. Справа и слева от нее шли «кавалеры» – Быков и Архипенко. Все соревновались, кто рассмешит дочку лесника сильнее. Не боевой отряд, а… сельские гулянки. Гармони не хватает.

– Тише ты! Хорошая девушка. Нам бы пригодилась. Санитарка все равно нужна.

– Похоронку отцу сам писать будешь?

– Вот же язва!

Я прибавил шаг, догнал головной дозор. Ильяз с Махно взобрались на пригорок. Остановились.

– Дивись, командир. Село. И ни одного огонька.

Деревня впереди, действительно, как вымерла.

– Идите вперед, – приказал я. – Махно, ты главный. Разведайте все. Если что, подайте сигнал фонариком. Две вспышки – все спокойно. Одна – в селе немцы.

Головной дозор уходит, мы готовим оружие. Все выглядит подозрительно. Наконец на околицу выходит Ильяз, дает две вспышки. Ярко светит луна, мы по серебряной дорожке входим в деревню. Там стоит оглушающая тишина. Никаких признаков жизни: ни дымка над крышами, ни один пес не взгавкнет. В снегу на улице разбросан домашний скарб – черный ватник, рушник, ярко расшитый жар-птицами, кастрюля. Наконец появляется живность – серая кошка испуганно перебегает переулок.

Улица сворачивает влево. Огибаем белую хату и замираем. Впереди – пепелище, несколько полностью сгоревших домов, лишь обожженные пожаром печные трубы возвышаются среди головешек. У покосившегося штакетника валяются пять трупов.

Первым отмирает майор:

– Бить сволочей! Жечь, а пепел раскидывать по ветру!

– Тихо! – Я вижу сгорбленную фигуру, что двигается к нам по улице, обходя трупы.

– Грачев, ты? – выходит вперед лесник, приглядывается.

Лысый мужчина с седой бородой бредет, опираясь на клюку.

– Я, Егор, я.

– Что?! Доигрался с немцами? – Лесник подскочил к мужику, схватил того за грудки. Женщины ахнули, майор с капитаном бросились разнимать.

– Вот, смотри, товарищ Петр, на предателя! Ставь его к стенке, сей же час ставь!

– Да в чем дело-то?

– Его фашисты старостой назначили. В Чернигов ездил, выбивал себе должность! – Лесник легко скинул с себя руки майора и нагнул старика к трупам. – На, смотри!

С большим трудом мы оторвали Егора Семеновича от Грачева. Он все кричал, брызгал слюной… На шум появились люди. Жители Подгорного собирались медленно, осторожно выходя из уцелевших хат. Кто-то нес керосиновую лампу, в тусклом свете я разглядел глаза Грачева – потускневшие, безжизненные.

– Приехали утром. На рукавах – черепа, кости… – Староста встал коленями в снежную кашу. – Где, спрашивают, ваши комсомольцы. Я им говорю: нет никого, на фронт все ушли. Но они знали, что у Фроськи прячутся в подполе трое ребят. Похватали, увезли в Чернигов. И сразу начали жечь. Фроська кинулась к ним, так они ее первой… – Грачев кивнул на женский труп. – И сразу вдоль улицы стрелять начали без разбора.

Женщины в толпе принялись плакать, кто-то выкрикнул:

– За що вони так? Як нелюди, без розбору, без суду. Де ж кінець цьому?

– А вы где были?! – Какая-то старуха вышла из толпы. – Защитнички!

– Иди сюда! – Лесник схватил дочку за косу, подвел ее к пепелищу. – Еще хочешь в партизаны?

– Хочу! – Прасковья принялась вырываться, но бесполезно. Пришлось опять нам вмешаться.

– Фашисты взяли Курск, – опять раздались крики из толпы. – Уже на подступах к Москве.

– Вояки!

– Тихо, товарищи! – рявкнул я. – Враг силен, но Наполеон и Москву брал. Мы тоже сражаемся. Знаете ли вы, что в прошлом месяце подпольщики убили в Киеве самого Гиммлера, заместителя Гитлера? По-ихнему – рейхсфюрера!

– А по-нашему?

Я задумался, подбирая правильно звание.

– Генерал-фельдмаршал. Глава всех эсэсовцев.

– Тех, что у нас тут жгли?

– Да! Поэтому и лютует немец. Война-то идет не так, как задумано. Гибнут их вожди. Слово вам даю, мы заставим фашистов кровью умыться! Павел Никанорович, – я повернулся к капитану, – покажи.

Закуска вышел вперед, кинул на снег немецкий МГ, шинели. Парочка была довольно качественно продырявлена.

– Видите? Мы деремся с врагом, не сдаемся. И вы не должны! Слышите?

Меня услышали. Народ успокоился, старики из крепких взяли на руки трупы, унесли. Женщины дозакидали снегом дымящиеся головни.

Я же повернулся к Грачеву. Староста уже успел прийти в себя, стоя на коленях, мрачно на меня зыркал. Вокруг него стояла группа поддержки – несколько деревенских, в основном старухи в платках.

– Нет вины на Леониде, – заявила одна из них. – Він до кінця захищав Фроськиных…

– Сотрудничество с немцами – это преступление, – мрачно бросил майор, придерживая за рукав разгневанного лесника.

– Я людей сберегал! – завелся Грачев. – Сейчас наш народ, пусть хоть с винтовкой, хоть с автоматом, против немца – как моська против слона. Это вам не Гражданская, когда можно было колом от забора отбиваться. Надо выждать. Не лезть на рожон. Иначе вон, – староста кивнул на дымящиеся развалины. – Только смерть.

– Пошли, командир! – Базанов сплюнул в снег. – Толку не будет от этого разговора.

– К стенке тебя надо, – уже не так уверенно просипел Егор Семенович. – От таких, как ты, соглашателей – все зло…

Опять поднялся гам, старухи набросились на лесника, начали припоминать какие-то его прегрешения. Тот отбрехался, но уже вяло, без запала.

– Я иду с вами! – Прасковья подошла ко мне, тихо произнесла: – Даже не смейте отказывать мне, товарищ командир! Буду мстить за Подгорное, за весь наш советский народ.

– Иди домой, мстительница… – Я устало вздохнул.

Двигаться дальше или остаться на дневку в деревне? Каждый из вариантов был плох. Дневка грозила столкновением с карателями – кто-то же им сдал фроськиных комсомольцев? Но и бродить по местным перелескам лучше ночью или в сумерках – меньше шансов, что заметят.

– Сбегу! И догоню вас у Песков. Я тут все дороги знаю!

– Если сбежишь, – я наклонился ближе, – я тебя заставлю вшей у мужиков вычесывать! И не только на голове. Станешь вечной дежурной. В сортирах будешь убираться, слышишь?! Ты думаешь, с винтовкой по лесам будешь бегать? В немцев стрелять? Нет, готовить на весь отряд, обстирывать!

– Я готова. На все готова!

– У тебя в Подгорном был кто-то знакомый? – догадался я.

Прасковья побледнела.

– Неужели из комсомольцев?

Судя по выражению глаз – угадал. Кто-то, к кому девушка была явно неравнодушна. Лихорадочный румянец, дрожащие губы…

– Как его звали?

– Как и вас, Петр. Товарищ командир! Может, есть какая-то возможность выручить ребят?

– Штурмовать Чернигов? Вдесятером? С Яковом?

Я понял, что проговорился.

– С каким Яковом? Тот, что армянин? Чем он так важен?

– Забудь! Параска, ты хорошая девушка. Тебе жить и жить. У нас впереди только смерть. Вчера мы товарища хоронили. Пуля попала в сердце – и все. – Я ткнул пальцем под левую грудь дочки лесника. Та заалела. – И все. Нет человека. А ведь у него родители, семья… – Я кивнул в сторону Егора Семеновича, который уже закончил ругаться с бабками, помогал им растащить багром развалины дома.

– Иван Федорович! – повернулся я к майору. – Направь людей помочь подгоренцам. Наверное, на пепелище еще что-то можно спасти. Подполы смотрите, вдруг кто спрятался…

– Сделаем, товарищ командир. – Базанов махнул рукой, и «побединцы» пошли по улице. Остались только постовые на околице.

– Я все равно убегу, – упрямо мотнула головой Прасковья. – Буду сама мстить за Петра!

И что тут сделаешь? Я только тяжело вздохнул.