Глава 5 · Матушка

Из кухни высунулась голова Пелагеи, в ее глазах горело жадное любопытство. Данила и староста удивленно переглянулись. Ксюша досчитала до трех и, приветливо улыбнувшись круглолицему парню, сказала:

— Доброе утро, Фома! Рада видеть тебя целым и невредимым. Твой отец вчера заходил, искал тебя. А ты, оказывается, у моих ночевал.

— Да! — насупившись, с напором заговорил сын мельника и начал наступать на девушку, — Ночевал! И мне понравилась твоя сестра! Она нежная и добрая, в отличие от тебя. Поэтому не смей угрожать ей! Я тебе не люб, так не мешай нашему счастью! Иначе не вини меня потом за грубость.

«Интересно, на что рассчитывала Настенька, обвиняя меня в угрозах? У нашего разговора были свидетели! Или она хотела раздразнить женишка, ведь запретный плод желаннее того, что падает в руки… Хитра сестра…» — размышляла Ксюша.

Ясно было одно, если сейчас начать оправдываться и наговаривать на Настю, будет только хуже. Фома нашел новый объект для обожания. До него не достучаться.

«Еще побьет чего доброго…» — осматривая внушительного размера кулаки оппонента, остереглась женщина.

— Фома, кто же против ваших отношений? Разве что твой батюшка будет против! Ведь у моей сестры приданого нет, семья у нас бедная. Поэтому я и боюсь за Настеньку: она влюбится в тебя, а ты пойдешь на поводу у отца и бросишь ее, это разобьет ей сердце. Она ведь младшая моя, я должна за ней присматривать. Понимаешь?

Фому немного отпустило, но он все еще с подозрением смотрел на Ксюшу.

— Я сегодня пришел к ней, а она меня на порог не пустила. Говорит, ты не велишь, ревнуешь, — с обидой в голосе пожаловался парень.

— Я ревную? Окстись, Фома. Я же всегда к тебе как к брату относилась. Мы с Настей при хозяевах моих разговаривали. Разве я ревновала? — обратилась она к Даниле, который уже сел обратно за стол и разливал себе и старосте новые порции чая.

Ответить хозяин трактира не успел, вмешалась Пелагея.

— Не было такого. По-хорошему сестры разошлись.

— Врете вы все! — возмутился Фома, — Настя бы меня обманывать не стала.

— Так может, она просто с тобой дел иметь не хочет. Ну не люб ты девкам, — заржал староста.

Фома покраснел, кулаки его сжались. Он сделал тяжелый шаг в сторону представителя местной власти, но Ксана придержала его за локоть:

— Я думаю, сестра что-то неверно поняла. Пойдем к моим, я ей все объясню, но только если ты клянешься, что не обидишь мою сестру!

— Клянусь! — встрепенулся Фома.

Ксюша посмотрела на Пелагею жалостливо и спросила:

— Можно, я на часик отлучусь домой?

Пелагея скорчила недовольную физиономию, но милостиво махнула рукой:

— Ступай… Что уж с тобой делать? Для посетителей еще рано… Но на час! Не больше!

— А можно я чутка ватрушек прихвачу, угощу матушку? — воспользовалась добрым расположением духа хозяйки Ксюша.

— Ишь какая наглая девица, ты ей палец, она тебе руку до локтя отгрызет, — недовольно проворчал Данила. Пелагея скрестила руки на груди и закивала, поддерживая мысль супруга.

Ксюша уже была готова идти домой с пустыми руками, но тут вмешался Фома, строго спросив:

— Сколько одна ватрушка стоит?

— Три монеты, — не моргнув глазом сообщила Пелагея.

Между Фомой и хозяйкой завязался торг, не на жизнь, а на кошелек! Сошлись на трех монетах, но за пять ватрушек.

«Какой рачительный жених моей сестре достался. Она с ним точно бедности знать не будет!» — усмехнулась про себя Ксюша.

Она прихватила честно выторгованные ватрушки и выпорхнула из трактира, да поспешила следом за Фомой. Тот торопился к своей новой зазнобе, а заодно, сам того не зная, показывал путь попаданке.

Когда они дошли, Ксюша не могла поверить своим глазам, родной дом Оксаны выглядел удручающе печально: рядом с дорогой в траве по пояс одиноко стояла маленькая покосившаяся избушка, ее крыша съехала набок, наличники на крохотном окошке, затянутом чем-то мутным, отвалились; забора не было, вернее, когда-то он был, но сейчас лишь кое-где торчали сгнившие столбы да из травы выглядывали почерневшие от времени доски.

Фома уверенно пошел по притоптанной траве, Ксюша поплелась следом. Входная дверь была с торца, крыльцо развалилось, и к двери вела хлипкая приставная лестница из трех ступенек. В сенях было даже светло, потому что щелей здесь было больше, чем мышей в амбарах. У стены притулились лавка с ведром и шкаф с пустыми полками.

Ксюша вздохнула с сожалением. Да в таких условиях добрым сложно вырасти. Вроде все чисто, но давно требует основательного ремонта. Женщина представила, как холодно в этом доме-решете зимой, и поежилась.

Фома задерживаться на входе не стал, открыл следующую дверь, и они оказались в светлице: большая, просторная комната была такая же пустая, как и сени. Три лавки по стенам, два сундука, стол посередине, почерневшая от дыма печь — вот и все достояние Оксаниной семьи.

— Сестра! Фома! — встала им навстречу Настя.

Она сидела у окна и наверняка видела, как они подходили, но все равно предпочла сыграть удивление.

— Доброе утро, Настасья! — поздоровалась Ксюша, — Вот решила вас с матушкой навестить. Фома сказал, что ты не хочешь с ним встречаться, боишься меня рассердить, — она специально выбрала такую мягкую формулировку, чтобы не ставить в неловкое положение сестру, враги ей были не нужны. Ее задача была наладить жизнь своей предшественницы, чтобы выиграть спор, — Хочу тебе сказать, что твои опасения напрасны. Я буду рада, если у вас сложится. Фома мне поклялся, что тебя не обидит! Люб ли он тебе, сестра?

Лицо Насти запылало, она бросила из-под ресниц жаркий взгляд на парня. Тот аж пошатнулся, таким убийственным для мужчины был этот девичий взгляд.

«Хороша чертовка! — отметила Ксюша, — Ей бы в актрисы пойти. Все Тэфи были бы ее!»

— Люб, — тихим голосочком пропела Настенька.

Фома тут же кинулся к ней, хотел обнять, да не решился, но за руку схватил, прижал к сердцу и проговорил пылко:

— Я сейчас же к папеньке схожу, скажу, что жениться надумал. Он не будет возражать. Осенью сыграем свадьбу! Ты согласна?

Настя расплылась в искренней радостной улыбке.

«Впервые вижу ее настоящие эмоции. Может, теперь успокоится и не будет гадости наговаривать…» — подумала с надеждой Ксюша.

— Я согласна, — кивнула девушка.

— Вот и отлично. Тебе как раз восемнадцать исполнится, — порадовалась за молодых Ксюша. Но ее замечания никто не понял, и она добавила, чтобы скрыть неловкость момента, — Тогда нужно благословения у матушки спросить.

Ей не терпелось познакомиться с матерью Оксаны, и Фома сыграл ей на руку заявив:

— Да, Ксюша права. Где Марфа Степановна?

Настя с неохотой ответила:

— В огороде.

— Что она там делает? Она же болела… — прищурившись, спросила Ксюша.

— Прополкой занимается. Она меня не слушает. А я ей говорила, что нужно еще полежать! — жалостливо заглядывая в глаза Фомы, рассказала Настя.

— Да, родители детей никогда не слушают, — поддержал невесту парень.

— Так почему ты ей не помогаешь? — возмутилась Ксюша.

— Я как раз собиралась, — залепетала младшая сестра.

— Вот что, Настенька, я готова пообещать к осени собрать для тебя приданое в двадцать рублей, но ты должна все это время за матушку полоть, поливать да за скотиной приглядывать. Оставь ей работу по дому. Мы договорились?

Настя ответить не успела, вмешался Фома:

— Я сам буду всю работу делать. Не позволю Марфе Степановне надрываться!

— Нет, Фома, пусть огородом и скотиной Настя занимается. А ты лучше крыльцо сделай да избу подлатай, а то в дождь на нашей лестнице можно упасть и шею свернуть. Насте твоей по этой лестнице еще пару месяцев точно ходить.

— Обещаю! — с готовностью откликнулся парень.

— Вот и ладненько! — обрадовалась Ксюша, — Пошли маменьке все расскажем. Думаю, услышав такие новости, она смягчится и даст свое благословение.

Все трое гурьбой выкатились на улицу. За домом были вскопаны аккуратные грядки. Из них уже торчали и кочаны капусты, и ботва моркови, свеклы, репы, брюквы. Грядки упирались в покосившийся сарайчик, откуда доносилось осипшее блеяние коз и кудахтанье кур. Худая женщина в черном платье стояла кверху попой и ловко орудовала руками, вырывая сорняки, которых и видно почти не было. Ее голова, несмотря на летнюю жару, была замотана в черный платок.

— Матушка! — позвала Настя своим нежным, тихим голосочком.

Марфа Степановна выпрямилась и посмотрела на младшую дочь. По тому, как вытянулось ее лицо, а тонкие брови сошлись на переносице, стало понятно, что она не ожидала увидеть еще и старшую.

— Здравствуй, матушка, — тихо проговорила Ксюша и решительно подошла к Марфе Степановне, взяла за грязные руки и подвела к влюбленной паре:

— Не стоит тебе тяжелой работой заниматься. Ты пока еще не окрепла.

— Кто же будет этим заниматься? Откуда нам еду брать, если работать я уже не могу? Урожай — наша последняя надежа.

— Не волнуйся, матушка, — залилась соловьем Настя, — Фома хочет в жены меня взять. Мы тебя не оставим, помогать будем.

— И полоть Настя обещала, — вставила Ксюша, — А Фома — крыльцо сладить…

— И дом вам подправлю. Стены проконопачу заново, досками облицую. С крышей придется повозиться, но я справлюсь. Я сильный.

Марфа Степановна удивленно переводила взгляд с одного своего ребенка на другого.

— Благословите нас, матушка, — попросила Настя своим нежным голосочком.

— Фома, а у отца ты спросил? — задала важный вопрос будущая теща.

— Еще нет. Но он не будет против! — заверил парень.

— Вот сходи да спроси, а потом вернись со сватами, да как положено с песнями, подарками. Коль придете, приму вас как дорогих гостей, да благословение свое дам, — строго выговорила Фоме Марфа.

— Так я сейчас. Туда и обратно! — обрадовался парень, засияв, как начищенный самовар, и позвал любимую, — Настя, пойдем со мной…

— Нет, — строго сказала Марфа.

Жених и сестры напряженно замерли.

Строгая мать продолжила, и у ее детей отлегло от сердца:

— Настя пойдет готовиться к приходу гостей. Чай заварит, блинов напечет.

— Жаль, я только пять ватрушек с собой принесла, — вздохнула Ксюша.

Мать посмотрела на старшую дочь строгим, холодным взглядом, и не спуская с нее глаз, обратилась к младшей:

— Настя, иди. Готовься.

Младшая глянула с тревогой на Ксюшу, но мать послушала, удалилась в дом. Марфа Степановна спокойно, почти величественно обратилась к Ксюше:

— Тебе лучше вернуться в трактир. Нехорошо, если мельник с сыном придут, а тут ты. Все ж таки ты Фоме от ворот поворот всего пару дней назад дала. Тебе, видите ли, жених при надежном заработке не годится. Думаю, твое присутствие будет неуместным.

Ксюша внимательно посмотрела в глаза женщины, которая была ее ровесницей, но выглядела чуть лучше ведьмы Агриппины, да и ведьма была немногим старше прошлой Ксении. Жизнь на селе всегда была тяжелой.

«Наверно, Оксану очень расстраивала такая холодность матери. Марфа мыслит верно, но сердце ее зачерствело, возможно, умерло вместе с мужем. Она выполняет свой долг, заботится о дочерях, однако любви им дать уже не может… Грустно», — подумала Ксюша и протянула матери заработанный вчера серебряный рубль со словами:

— Матушка, это вам на хозяйственные расходы. Заработок у меня зависит от количества гостей и настроения хозяев. Вчера у нас купцы с ушкуйниками останавливались, вот Пелагея и расщедрилась. Но как бы ни сложилось, я постараюсь сестре к осени накопить двадцать рублей в приданое, почти целое лето впереди, и вам помогать буду.

Даже один рубль был целым состоянием для деревенского жителя. За такие деньги можно было купить полтора кувшина масла или целый фунт ветчины, еще и сдачу дали бы! Глаза Марфы лишь на миг блеснули, то ли от радости, то ли от переизбытка чувств.

— И чего только раньше ты артачилась и в трактире работать не хотела? — проворчала мать, — Я сама была бы рада туда устроиться, но Данила и Пелагея меня не взяли, сказали, что я им своим суровым видом всех гостей распугаю. Хорошо, Оксана, что ты взялась за голову. А теперь ступай.

Ответить, почему Ксана не желала работать, Ксюша не могла, поэтому просто улыбнулась матери. Губы Марфы дрогнули, будто она попыталась вернуть дочери улыбку. Но женщина отвыкла от подобных проявлений чувств, поэтому просто перекрестила свою старшую и пошла в дом.

Ксюша же отправилась в трактир. Ее всего на час отпустили, в запасе было еще минут двадцать. Она неспешно шла, любуясь голубым небом, зеленой травой, вдыхая аромат скошенной травы, и улыбка сама собой расцветала на милом молодом личике. Только в сельской местности чувствовалось такое единение с природой.

Попаданка ощущала себя травинкой в огромном стоге, и ей это ощущение нравилось. Она была не одна, и каждый в этой массе имел значение.

— Все лентяйничаешь? Ну и никудышная ты девка, — раздалось неожиданно со спины.

Ксюша вздрогнула и обернулась. Из проулка вышла Агриппина Аристарховна с корзиной в руках, полной какой-то травки.

— Тебе помочь, Агриппина Аристарховна? — вежливо спросила Ксюша.

— Обойдусь, — буркнула ведьма.

— А куда ты идешь? — решила разговорить знахарку Ксюша, шли они в одном направлении. Идти рядом и молчать было неловко.

— К мельнику, но это не твое дело, — проскрипела Агриппина Аристарховна.

— А ему плохо? — переполошилась Ксюша.

— Нет, но у меня предчувствие, что будет, — усмехнулась ведьма и посмотрела в глаза собеседнице так, будто все про всех знает.

— Надеюсь, ты ошибаешься, — пробормотала Ксюша и добавила, — Меня хозяева ждут. Я побегу.

И припустила, лишь бы подальше от этой вредной старухи с суперспособностями видеть будущее. Провожал ее каркающий смех.

«Может, она и души читает. Не стоит ей знать, что в теле Оксаны самозванка…» — перепугалась Ксюша.

Оказавшись на центральной площади села, женщина уже хотела, было, свернуть на двор трактира, но тут ее внимание привлек Буян. Рыжий пес стоял у забора, выстроенного вокруг маленького аккуратного домика, который так понравился Ксюше в ее первый день, и громко, надрывно лаял.

— Не к добру, — пробормотала Ксюша.

Осмотрелась. Никого видно не было. Данила наверняка уже на кухне хлопочет.

— Пока я буду бегать за подмогой, может, случится беда, — рассудила женщина и решительно пошла к калитке домика.

Оказавшись на дворе, она успела только отметить аккуратно подстриженную траву да выложенные гравием тропинки. Любоваться палисадником ей помешал Буян, он рванул за дом. Ксюша побежала следом. Завернув за угол, женщина схватилась за сердце. Увиденное потрясло ее: какой-то гигантского роста мужик в натянутом по самые брови картузе, улепетывал в дальний конец огорода. Под мышкой у него что-то белело, мелькнули светлые косички. Ксюша не хотела верить, что это ребенок. Но бегущая за похитителем грозно кудахтающая черная курица не оставляла места для сомнений. Пухлое тельце Анюты обмякло в медвежьих лапищах мужика.

Ксюша со слезами на глазах бросилась следом, но у преступника были огромная фора, длинные ноги и невиданная силища, он как пушинку нес девочку и шустро скакал между грядок.

«Что я смогу сделать? Как спасти девочку? Так это дом воеводы? Для него потеря дочери будет страшным ударом», — пронесся вихрь заполошных мыслей в голове женщины.