Глава 1 · Пролог

Я бежал по улице неторопливо, чтобы не особо запоминали невольные зрители, пользуясь тем, что был одет в спортивный костюм и простенькие кеды. В восемьдесят третьем году даже провинциальные горожане привыкли к виду бегунов трусцой. Учитывая относительное утро, около девяти часов, и тихие окраинные улочки нашего городка, густо заросшие липами, черёмухой, берёзами и тополями, меня практически никто не замечал. Молодое тело легко двигалось по тропинкам вдоль заборов частных домов, радуя меня своей спортивной формой. За двадцать минут неторопливого бега я добрался до городской окраины, пересёк последнюю одностороннюю улицу и свернул в лесок, где добрался до своего тайника, абсолютно не запыхавшись.

Привычно осмотрелся, но никого не обнаружил — рабочий день. Да, годы повальной безработицы ещё не наступили. Даже статья уголовного кодекса о тунеядстве использовалась в полный рост. Люди, не успевшие устроиться на работу за полгода, отправлялись на казённые харчи в лагерь, обычно на год. Небольшое исключение делалось дембелям, да и то не очень часто. Найденным поблизости сучком я расковырял тайник, ругая себя, что сделал его так глубоко. Вытащил запаянную в полиэтилен упаковку, чтобы тут же распотрошить. В темпе поменял своё дешёвенькое трико и кеды на стандартную одежду грибника или охотника — брезентовые штаны цвета хаки, фланелевую рубаху серого цвета, поверх неё привычную фуфайку — самое-то для похода по лесу. Ноги завернул в портянки и сунул в резиновые сапоги.

На голове оказалась панама защитного цвета, опять же из солдатской формы в Средней Азии. Выменял у такого же дембеля в поезде, когда возвращался домой после службы, на значок отличника, пусть и без документов, который я легко могу купить в любом военторге при наличии удостоверения. Правда, за прошедшие три года такого желания не появилось, повзрослел, что ли? Впрочем, работа в уголовном розыске вполне может считаться участием в боевых действиях, где год за два идёт. Многие мои коллеги получили ножевые раны, а старший инспектор и пробитый череп. Да, мы в этом году называемся инспекторами уголовного розыска. Так что мои двадцать три года вполне можно считать почти тридцатью, с учётом работы в условиях, приближенных к боевым.

Размышляя об этом, я автоматически раскладывал по карманам складной нож с шилом, ножничками и штопором, спичечные коробки, пару чужих паспортов, семьдесят рублей мелкими купюрами. В брезентовый рюкзак из тайника засунул снятую одежду и обувь, котелок с ложкой и эмалированной кружкой, охотничий нож и маленький топорик в чехлах. Туда же пошла килограммовая пачка соли, упаковка сухарей, свитер, две пачки «Примы», шерстяное одеяло и пачка полиэтиленовых пакетов. Собственно, всё, больше в конце июля не требуется в лесу, будь это хоть и в Пермской области, зоне рискованного земледелия, как любит упоминать мой друг. По ночам вполне тепло, разве что комары могут обглодать заживо.

Яму от тайника закопал, на всякий случай. Ещё раз огляделся по сторонам, по-прежнему спокойно. Ну да, в этом подлеске народа не бывает, через него проходит всего одна тропинка. К ней я пробрался через густой ельник, чтобы направиться в сторону объездной дороги. Да, это не та асфальтированная, ровная до гладкости скоростная трасса, как в моё время, а избитая рытвинами провинциальная дорога с асфальтовыми заплатами, типичная для восемьдесят третьего года. Что приятно, с весьма редким движением, позволившим мне пересечь участок объездной дороги спокойно, без всяких свидетелей. Уже через десять минут быстрого хода я вышел на дорогу в сторону Пермской области, в это время соседний регион ещё не обладает статусом края.

Сразу свернул на невзрачную тропинку вдоль лесного массива, идущую параллельно дороге. Конечно, по самой дороге идти легче, нежели по извилистой тропинке. Но с тропинки я укроюсь от любого проезжающего по тракту транспорта буквально за секунду. Будь то встречная машина или попутная. А прыгать по десять метров от асфальта к лесу через каждые пять минут не хотелось. Вот по тропинке я и двинулся быстрым шагом, переходящим в лёгкий бег. Молодой организм буквально наслаждался движением и физической нагрузкой после двухмесячной отсидки в камере. Дождей не было пару дней, идти по тропинке было легко — ни пыли, ни грязи, сплошное удовольствие.

До границы с Пермской областью оставалось около двадцати километров и пара-тройка сёл у самой дороги. Их пришлось обходить по лесу, стараясь не нарваться на грибников. Удача в этот день оказалась на моей стороне, никого не встретил. Уже через четыре часа перешёл административную границу регионов и вступил на благословенную землю будущего Пермского края. Почему благословенную? Из-за редкого сельского населения, проживающего почти исключительно вдоль берегов Камы. На севере региона сконцентрированы колонии для уголовников, туда мне тоже не надо. Придётся искать примерную середину между камскими староверами и уголовниками. После того, как леса кончились, пошёл дальше по лесозащитной полосе между дорогой и раскинувшимися по округе полями.

Учитывая крайне редкое движение транспорта по дороге Пермской области после пересечения границы, я рискнул собрать по пути грибы, в основном попадались подберёзовики. Они буквально усыпали всю землю внутри лесопосадок, надеюсь, не отравлюсь. Обычно я не собираю грибы вдоль дорог, но это не наши дороги двадцать первого века, сомневаюсь, что за сутки даже сотня машин проезжала мимо грибов. К тому же, вдруг по пути не смогу купить тушёнки и хлеба, что есть-то придётся? А так, хоть грибовницу сварю на ночь, голодному плохо спится. За три часа, отвлекаясь на грибы, дошёл до первой развилки, отдалившись на пятнадцать километров от родной республики. Прикинув карту региона по памяти, я решительно свернул к северу, выбирая просёлочные дороги и нахоженные тропинки.

На этом моё знание местности исчерпалось, а карты в эти годы отсутствуют как таковые. Даже рыбаки и охотники вынуждены пользоваться самодельными схемами. После начавшихся снова полей пришлось повернуть ещё сильнее к северу, чтобы не выходить на просматриваемую со всех сторон дорогу. Грибов к этому времени я набрал почти ведро, и начал внимательнее присматриваться к просёлочным дорогам, надеясь встретить маленькую деревеньку с магазином, где смогу запастись тушёнкой и хлебом под видом заплутавшего туриста да узнать примерное расположение ближайших селений. Особенно меня интересовали заброшенные деревни, где хорошо бы поселиться на ближайшее время. Или одинокие вдовушки в малых деревнях, пока я достаточно чисто выбрит да с наличностью в карманах.

На уголовника я не похож, ни в одном из паспортов нет штампа о женитьбе, чем не перспективный жених? Устроюсь кочегаром на зиму или слесарем в колхоз, трактора перебирать? Одним словом, посмотрю, как вывезет кривая моей удачи. Поможет ли моя коммуникабельность инспектора уголовного розыска узнать нужную информацию или познакомиться? Из памяти я отлично знал, что во всесоюзный розыск меня не будут объявлять в ближайшие дни, возможно, вообще останусь в местном розыске. Во-первых, статья, по которой меня арестовали и хотели осудить, не тяжкая и предполагает лишение свободы до трёх лет. Обычно, по таким статьям людей вообще не арестовывают, но для меня сделали исключение.

Отгадайте почему? А я догадался почти сразу, причём, поведение следователя и судьи только уверило в истинности моего предположения. Дело в том, что шёл проклятый богом восемьдесят третий год, во главе МВД СССР находился сумасшедший генерал Федорчук. Он пришёл на должность министра из рядов КГБ, где был настрого проинструктирован Андроповым, якобы добрейшей души человеком и либералом, о строжайшей чистке милиции, и в первую очередь, уголовного розыска. И занялся он этим сразу да ладом, как говорится. За восемьдесят третий год только в нашем уголовном розыске из числа двенадцати сотрудников четверо были привлечены к уголовной ответственности и осуждены на лишение свободы в лагерях. Я оказался пятым на основании показаний вора, которого якобы бил в кабинете и угрожал ему расправой.

Конечно, бить несовершеннолетнего воришку, выдавшего украденное сразу, которое я изъял под протокол, мне и не надо было. Парнишку, после взятия показаний и оформления краденого, я сразу отпустил домой. Но его мамаша, где-то прослышавшая о чистке в рядах милиции, утром сразу отправилась в прокуратуру, благодаря чему меня с планёрки забрали в КПЗ под бдительным присмотром сотрудников КГБ. Обычно подобные жалобы, где идёт конфликт между одним заявителем и одним подозреваемым без каких-либо свидетелей стараются сразу прекратить. На моей памяти даже грабежи без побоев, когда грабитель один и потерпевший один, всегда прекращали, не доводя до суда, если, конечно, молчал грабитель.

Но мне не повезло попасть под очередную кампанию по чистке рядов милиции, причём исключительно сотрудников уголовного розыска. Ни ГАИ, ни паспортный стол, известных взяточников, никто не ловил, они работали вполне спокойно. Почти два месяца следствия я пытался доказать свою невиновность и полное отсутствие логики обвинения. Увы, как говорится, попал в колесо — хоть пищи, но беги. Вот и бегу, не дожидаясь приговора по моему обвинению, в его предсказуемости я не сомневался и ожидать его вынесения не стал. Тут есть небольшая тонкость — без вынесенного приговора я буду всего лишь бежавшим из-под стражи обвиняемым, а после приговора стану скрывшимся преступником. Две большие разности!

Вот я и двигаюсь прямо на север, в поисках ближайшей маленькой деревеньки. Большое село по пути пришлось миновать, не заходя к магазину. В таких селениях найдётся слишком много свидетелей, да и опорный пункт милиции с участковым может оказаться. Именно их, тех самых приметливых свидетелей я и стараясь избегать. Пришлось обходить село по тропинкам, стараясь найти ту самую, нужную мне тропку. Да поспешить, пока не стемнело. По моим подсчётам, время подходит к вечеру, пора искать место для ночлега и, желательно, купить перед этим хотя бы хлебушка. А у нас не Украина, деревни располагаются не в трёх километрах друг от друга, а в десяти-двадцати, иногда и тридцати верстах. Особенно это относится к Пермской области.

Поэтому, после обхода стороной крупного села, я долго раздумывал, какую тропинку выбрать. Наконец, положился на свою удачу, и двинулся к северу по самой неприметной тропке, где давно никто не проходил. Хороша удача, если подумать — отсидел два месяца невиновным, чуть не получил приговор, так и оставшись невиновным. Почему в этом уверен? Очень просто, оправдательные приговоры появились в наших судах только к середине девяностых годов. А сейчас, в середине восьмидесятых, как бы судья меня не оправдал, никто не отпустит на свободу. Приговор сразу обжалует прокуратура, на судью накопают всякого дерьма. В результате судья окажется либо в дурке уволенным, либо со мной на скамье подсудимых. Найдут за что, как говорится, был бы человек — статья найдётся.

Так вот, прошёл я по заросшей тропинке километров пять, а то и больше и, наконец, повезло. Маленькая деревенька из десятка домов, увы, без магазина. Судя по небольшому просёлку с правой стороны от моей тропки, приезжает автолавка, скорее всего, пару раз в неделю. Да, не повезло мне с магазином, придётся жить на подножном корму. Не приближаясь к деревеньке, чтобы не оставить следов, я развернулся почти обратно, на северо-запад, и прошагал ещё пять с лишним километров. Наконец, когда солнце уже прикоснулось нижним краем диска к горизонту, я решил остановиться на небольшой горке, где ветерок хоть немного сдувал мошкару и злющих комаров.

Над разведённым костерком повесил кипятиться котелок, зачёрпнув им воду из ближайшего родника. В ожидании сел чистить набранные грибы, которых оказалось больше, чем достаточно. Сухари решил пока сэкономить, неизвестно, чем обернётся будущее. За чисткой грибов впервые надолго задумался, что собственно произошло, и кто я такой? Одним из последних моих, именно моих родных воспоминаний, была память о реанимации, где я неожиданно очнулся. Очнулся на краткое время, чтобы после пары минут ясных мыслей умереть. Только сейчас я понял, что именно тогда умер, а не потерял сознание.

Очнулся я мгновенно, в твёрдом уме и ясной памяти, как писали романисты. Более того, в моём теле ощущалось отсутствие старческих болячек, а в мышцах — хорошо развитая мускулатура. Ни о каких семидесяти годах, в которые я попал в реанимацию, речи не было. Для более полного осознания своего положения и тела, пришлось встать с бетонного пола и осмотреться. Помещение, где я оклемался, оказалось до боли знакомым, обычная камера КПЗ или ИВС — изолятор временного содержания, причём старого варианта, без железных коек, с общими нарами вдоль дальней от входной двери стены. На этих нарах сидели двое уголовников, судя по татуировкам и ужимкам, судимые за хулиганку и телесные повреждения. Одним словом, драчуны.

Прервав свой разговор, оба удивлённо посмотрели на меня, а я левой рукой машинально вытер сырые подтёки на своём левом виске. Ладонь руки оказалась в крови, и мысли старого оперативника сработали вполне стандартно, — «меня пытались убить, а сейчас попытаются закончить свои планы». Словно услышав мои предположения, уголовники неторопливо принялись подниматься, сжав кулаки с кровавыми отметинами на костяшках пальцев. Однако не угадали ни одной буквы. Кем бы ни был владелец тела прежде, я справился с этими бакланами довольно просто. Тем более, что дрались они, как дровосеки, с широкими замахами рук и без движения ног. Как говорится, сильно, но глупо.

Хоть я умер в полностью изношенном организме, но очнулся-то в новом и довольно сильном теле. Поэтому легко скользнул под правую руку левого от меня мужика, воткнул свой кулак в его солнечное сплетение и толкнул соперника спиной на пол, с одновременной подсечкой. Не спортивной подножкой, конечно, а резко наступил противнику стопой под ногу. Никаких шансов устоять у того не осталось, он грохнулся так сильно, что напомнил падение шкафа в квартире. Его приятель даже не успел развернуться, только повернул ко мне голову, в которую я и влепил классический удар кулаком справа по челюсти. Боксеры, по-моему, называют его «крюк». Для надёжности добавил удар коленом в пах.

Итак, за пару секунд мои сокамерники оказались лежащими на полу, что дало мне возможность первым делом связать им руки за спиной их же рубахами, затем обыскать и уложить животами на пол. Бетон тёплый, не замёрзнут. Результат обыска меня не сильно удивил, но заставил задуматься. Уголовники оказались экипированы, как братья близнецы. У каждого оказалось по новой, только распечатанной пачке сигарет «Прима», ровно по двадцать пять рублей мелкими купюрами, и по коробку спичек, словно у молодого солдата, получившего необходимую амуницию в учебке. Не хватало только ложек и расчёсок, так всё это я обнаружил на небольшом столике в углу, противоположном от сортирной ямы.

Усевшись за столик, я задумался, припрятывая найденные деньги под стельки своих кед и за подкладку спортивного костюма. Откуда у арестантов настолько одинаковая экипировка? Словно кто-то выдал им аванс за будущую работу. Похоже, работой этой являлось моё убийство, хотя вряд ли. Скорее всего, уголовники должны были избить меня до полной потери воли и способности к сопротивлению, даже духовному. Непонятно откуда прорезавшаяся мысль подсказала, что наутро будет последнее заседание суда и, наверняка, приговор. Который давно написан и согласован. Ещё память напомнила о моём «неправильном» поведении на нынешнем заседании суда, активном сопротивлении обвинению и не признанию своей вины. Вспомнил, как требовал правосудия, а не заведомого признания меня виновным.

— Почему моим показаниям не верят, а верят этому подростку, который меня оговаривает? То есть слова офицера, честно прослужившего три года в милиции, государство ценит меньше, чем слова квартирного вора, у которого изъято краденое имущество? Я, что ли, его подбросил? И отпечатки пальцев вора тоже я оставил? — Пытался пробить стену непонимания народных заседателей подсудимый, но абсолютно безрезультатно. По их реакции даже владелец тела понял, что приговор уже составлен и озвучен заседателям. На них тоже нашлись рычаги давления, лишение премий, увольнение и так далее, вплоть до отчисления детей из школы.

В это время зашевелились связанные уголовники и пытались даже кричать. Пришлось заткнуть им рты кляпами, разорвав их же рубашки. Судя по рассвету в маленьком зарешеченном окошке, скоро выведут на суд. По нынешним провинциальным привычкам, суды начинаются в восемь утра. «Надо бежать», — возникла мысль, тем более, накануне вечером оба сокамерника-уголовника смеялись на мои слова, что ментов с гражданскими не садят вместе.

— Ты не мент, парень, тебя начальство уволило задним числом за день до ареста. И отсидку получишь в обычном лагере, и поедешь туда простым этапом. Если доедешь, конечно. Так что, лежи и бойся, — демонстративно хохотали уголовники.

Потому и не спал полночи бедный бывший инспектор уголовного розыска, боялся проснуться уже задушенным. Под утро неудачно задремал, чем и воспользовались сокамерники, скинув на пол, принялись избивать, да попали по виску, видимо, своими туфлями. Вот парень и потерял сознание, скорее всего, вместе с жизнью. Тут и я подвернулся, ну и подфартило — получить приговор и быть убитым уголовниками на этапе. Нет, такого удовольствия я прокурору и проклятому Федорчуку не доставлю. Надо бежать по пути в суд, из самого суда выбираться долго, могут конвойники догадаться выстрелить. Только, как я побегу в кедах без шнурков?

Я решил сделать шнурки, оторвав полосу от полы своей рубашки, и попытаться связать верхние дырочки под шнурки в кедах, пропустив под язычками кед. Чем и занялся, стараясь замаскировать свои обувные изменения разорванным и распушённым язычком. Приняв все меры готовности для побега, занялся допросом уголовников, для чего применил заточку, найденную в камере, всунутую между досками столика. Я приставил заточку к носу первого из сокамерников и, не вынимая кляпа, потребовал всё рассказать, пока я не воткнул заточку ему в глаз.

— А потом засуну заточку в руку твоего приятеля, да пну его по голове, чтобы лежал смирно до утреннего осмотра. Меня к тому времени на суд уведут, а ты уже дохлый будешь. Устраивает такая перспектива? Мне терять нечего, лучше ехать на зону авторитетом, если попытаются к убийству привязать. Зато я на время следствия ещё полгодика здесь покантуюсь, докажут или нет, а срок пойдёт. Но ты уже этого не увидишь.

Доходило до уголовника медленно, минут пять пришлось мне поскучать, пока сокамерник не стал вращать глазами и быстро-быстро кивать головой. Я вынул кляп и прислушался к словам мужика. Тот с пятого на десятое смог рассказать, что обоих лично инструктировал перед посадкой в камеру сам начальник ИВС, в просторечии КПЗ. Инструктировал побить меня так, чтобы на следующем заседании суда я не выпендривался, а молчал, как рыба. Если буду молчать из-за сломанных рёбер, всех ментов и прокурора это устроит, к сокамерникам претензий не будет. В крайнем случае, пусть говорят про падение с нар или с табуретки. Начальник ИВС и расплатился с уголовниками авансом, выдал им сигареты и деньги, пообещал невмешательство дежурного конвойника ночью.

Вот уголовники и отработали аванс, правда, немного перестарались, а поняв это, испугались и залезли на нары, сочинять себе оправдание. Указания убивать не было.