Глава 33. Дима

Разговор в кафе оказался не громким, не драматичным. Но именно в этой его будничности было что‑то невероятно ценное.

Мы сидели за столиком, за окном стучал дождь, дети периодически врывались в разговор со своими «смотри, что я нарисовала на салфетке», а где‑то между чайником и мокрыми куртками рождался новый контракт — не на бумаге, а между двумя людьми.

Когда девочки ушли в уголок с карандашами (кафе ориентировалось на семьи, у них был детский уголок), Марина вдруг спросила:

— Расскажи мне про Лизу. Не как про часть твоей мести. Как про человека.

Я вздохнул. Тема, которую я долгие годы обходил стороной, вдруг стала не инструментом, а мостом.

— Она… — почесал затылок, — была очень шумной. И очень живой. Такой, знаешь, человек-фейерверк. Могла в три часа ночи прийти и сказать: «Пошли гулять». И мы шли. Плевать, что завтра рано вставать.

Марина улыбнулась уголком губ.

— Похожа на Ленку, — заметила.

— Да, — согласился. — Только Лена — фейерверк с бронежилетом, а Лиза была без. Без защит. Она верила людям так же легко, как дышала. И… — пожал плечами, — однажды поверила не тому.

Марина кивнула, переводя взгляд на свою чашку.

— Знаешь… — тихо сказала она. — Я всё думала: если бы Руслан не появился в её жизни, она бы осталась с тобой и… может быть, вы бы сейчас были счастливы, а я… — улыбнулась криво, — я была бы женой какого‑нибудь бухгалтера из ЖЭКа. И никакой войны.

Я покачал головой.

— Это не так работает, — сказал. — Люди не заменяемые детали. Лиза… даже если бы осталась, не факт, что всё было бы гладко. Мы оба были слишком юные и слишком… без тормозов. А ты… — посмотрел на неё, — ты — не чья‑то «альтернатива». Ты — ты. И я люблю не образ «упущенной Лизы», а реальную Марину, которая ворчит по утрам и разбрасывает резинки для волос по всем поверхностям.

Она фыркнула.

— Я их не разбрасываю, — возразила. — Я их… творчески размещаю.

Мы оба рассмеялись. Смех вышел облегчённым, как после долгого плача.

Я понял: чем больше мы будем говорить вот так — о прошлом, о боли, о страхах, — тем больше шансов, что между нами не останется мины, готовой взорваться в любой момент. Что наша история не повторит ни мою, ни её.

В какой‑то момент я поймал взгляд девочек: они смотрели на нас с каким‑то особенным выражением — смесью радости и облегчения. Дети всегда чувствуют, когда взрослые наконец-то перестают воевать.

— Мам, — вдруг сказала Лера, подойдя ближе. — Если вы теперь будете вместе… это значит, что мы будем жить как раньше, только… лучше?

Марина посмотрела на меня, и я понял: сейчас важно, чтобы ответ прозвучал от неё.

— Это значит, — сказала она, — что мы будем стараться. Все. Каждый день. Чтобы было не «как раньше», а по‑новому. Честно.

— А можно я буду звать Диму… — Наташа задумалась, — как? «Дима» или «папа-Дима»?

Сердце ухнуло.

Марина тяжело вдохнула.

— Как хочешь, — мягко сказала она. — Но… давай пока просто «Дима», ладно? Не нужно торопиться ни с какими «папами». У вас есть папа. И он вас любит. А Дима, — она посмотрела на меня, искала слово, — он… наш. Но по‑другому.

— Он просто… — поддержала Лера, — наш Дима. И всё.

Я ощутил в горле ком. Это было лучше, чем любое «официальное» звание. Быть «их Димой».

За окном дождь начал стихать. Солнце робко пробилось сквозь тучи, бросив на стол золотое пятно.

Я поймал этот момент: сидим в кафе, мокрые, уставшие, но с тихой уверенностью, что это — не последний наш совместный день. Что впереди — ещё много таких суббот, с лодками, ливнями и чесночным соусом на детских пальцах.

И впервые за много лет я подумал: «Кажется, я дома». Не в квартире, не в офисе, а… здесь. С ними.