Глава 40. Дима

Когда Марина рассказала про «гостей», я сначала взбесился. Потом… успокоился.

— Он предсказуем, — сказал я ей вечером на кухне. — Как всегда. Если не получается ударить в суде, он пытается через старые схемы: компромат, намёки, давление. Только он не понимает, что ты уже… не та.

— Я тоже кое‑когда не понимаю, — усмехнулась она. — Но да, на этот раз я… не дрогнула.

Я притянул её к себе.

— Гордость берёт, — честно сказал. — За тебя. И… — вздохнул, — и даже немного за Руслана. Он хотя бы не сдался окончательно. Пытается воевать до последнего.

Она фыркнула.

— Ты его сейчас ещё пожалеешь, — сказала.

Я усмехнулся.

— Жалость — не оправдание, — ответил. — Если он перейдёт черту ещё раз — у меня всё ещё есть та папка. И мои тормоза уже слегка стёрлись.

Она кивнула.

— Но пока, — добавил я, — я бы предпочёл ещё одну войну… не начинать. Мы только начали нормально жить.

В тот же вечер Руслан позвонил сам.

— Надо поговорить, — сказал. — Лично.

Мы встретились на нейтральной территории — в том же парке, только уже без детей, без ливня, без лодок. Он выглядел… старше. Не по возрасту, а внутренне. Волосы чуть отросли, под глазами — тени.

— Ты снова полез ко мне в дом, — без прелюдий сказал я. — Через каких‑то жалких сыщиков.

Он усмехнулся.

— Жалких? — хмыкнул. — Уверен, у них есть своё мнение о твоих «коллегах».

— Уверен, — пожал плечами. — Но мы сейчас не их обсуждаем. Ты не умеешь проигрывать, Руслан. Это уже диагноз.

Он посмотрел на меня долго.

— Она выбрала тебя, — сказал. — Окей. Ты её спаситель, рыцарь, новая любовь. Я это понял. Но… — сжал кулаки, — я не могу спокойно смотреть, как мои дети живут с человеком, у которого было такое прошлое. Я знаю, как легко люди с нашим багажом срываются.

Я вдохнул. Этот поворот я не ожидал.

— То есть ты вдруг стал моралистом? — удивился. — После всех своих однодневок, откатов, Алисы?

— Я не святой, — отрезал он. — Но, в отличие от тебя, я не делал вид, что я «праведник». Ты всю жизнь строишь из себя борца за справедливость, а на деле… — хмыкнул, — сам не без греха.

Я прищурился.

— Что ты хочешь? — спокойно спросил.

Он помолчал.

— Убедиться, что ты… — он произнёс это слово с трудом, как будто проглатывал стекло, — не сделаешь им больно. Что когда тебе станет тесно, ты не уйдёшь, хлопнув дверью, как когда‑то моя мать ушла от отца. Я это слишком хорошо помню.

Вот оно. Впервые он заговорил не о «престиже», не о «репутации», а о своей боли.

Детской.

Я неожиданно почувствовал к нему… некое родство. Мы оба были продуктами своих травм, просто выражали это по-разному.

— Я не могу дать тебе юридических гарантий, — сказал я. — Брачные контракты держат имущество, но не чувства. Но могу сказать одно: я не уйду просто потому, что «устал». Или потому, что нашёл кого‑то «получше». Я слишком хорошо знаю, как это ломает людей. И детей. Своим студентским опытом и твоим — тоже.

Он хмыкнул.

— Слушать тебя — так ты святой, — проворчал.

— Я — уставший грешник, — парировал я. — Но именно такие иногда и становятся… нормальными отцами.

Мы молчали, глядя куда‑то в сторону. Потом я добавил:

— Если тебе нужна какая‑то форма контроля — давай сделаем так: ты всегда можешь видеть девочек. В любое время, когда не пьяный и не в истерике. Я не собираюсь от них прятаться, как монстр. Если у тебя есть ко мне претензии — приходи лично. Не посылай посредников с липовыми фото.

Он сжал челюсти.

— Ладно, — выдохнул. — Договор. До первого твоего прокола.

— А вот тут, — усмехнулся я, — у нас разные критерии. Но будем считать, что мы хотя бы перестали прятаться за чужие спины.

Он кивнул. Встал, собираясь уходить. На прощанье бросил:

— И… — замялся, — Марина… если сделаешь ей больно — я всё равно тебя убью. Даже если потом сам сяду. Тут уже ничего не поделаешь.

Я смотрел ему вслед и думал: «По-своему — справедливо». Я бы сделал то же самое.

И понял: наша война с ним действительно закончилась. Осталась сложная, шаткая, но всё же форма перемирия. Ради них.