Глава 46

Лиза довольно сильно волнуется, но держится бодряком.

Ее впервые пригласили выступить на столь масштабной офтальмологической конференции. Мирон опоздал, поэтому я сижу одна. Хорошо, что приехала, иначе перед Лизой было бы два пустых кресла.

Необходимость поддержать друга — единственное, что могло заставить меня выйти из дома в это воскресенье.

На экране тема доклада: «Искусственный интеллект в диагностике ретинопатии: от скрининга к персонализированным протоколам лечения».

Лиза смотрит только на меня, словно в аудитории больше никого нет, но говорит уверенно:

— …Теперь обсудим революционные изменения, которые искусственный интеллект вносит в диагностику и лечение ретинопатии. Мы стоим на пороге эпохи, когда алгоритмы машинного обучения не просто дополняют, а качественно трансформируют нашу клиническую практику…

Киваю, хотя едва улавливаю смысл: в конце концов, где глазное дно, а где тазовое? Очевидно только — зал битком, все молчат, слушают. Значит, доклад хороший, нужно обязательно отправить запись Тимуру, он как раз активно интересуется возможностями ИИ в медицине.

Тимур.

Каждый раз, когда я думаю о нем, мерзну, словно кто-то распахнул окно, пустив в мою жизнь порыв ледяного ветра. Все вокруг в футболках, а меня шерстяной кардиган не спасает.

Не знаю, как пережила прошлую ночь, оставшись в его кабинете одна. Дотянула до обхода.

Все, что могла делать — перечитывать наши переписки. Снова и снова.

***

Я: «Твоя очередь прислать эротическое фото».

Эккерт Т.М: «Моя??»

Я: «Смысл в том, чтобы по очереди».

В конце марта он проходил трехдневное обучение в Новосибирске, и мы затеяли интимную переписку.

Эккерт Т.М: «Даже не знаю, что бы такое сфотографировать, чтобы вышло эротично».

Я: «Как насчет дикпика?»

С полминуты он молчал, я помню, как была заинтригована. Когда терпение лопнуло, написала:

«Ты что, гуглишь слово дикпик?» *эмодзи рука-лицо*

Эккерт Т.М: «Я знаю, что такое дикпик, за кого ты меня принимаешь?»

Громко рассмеялась, пытаясь представить, чтобы он чем-то таким занимался. Слава богу, была дома. Валялась на кровати с телефоном в обнимку.

Эккерт Т.М: «Но есть вопрос: член обязательно должен быть эрегированным для такой фотографии?»

Прыснула. О боже.

Я: «Конечно. Ну напрягись уж».

Эккерт Т.М: «Ради фото — какой смысл?»

Я: «Просто подумай о чем-нибудь прекрасном».

Эккерт Т.М: «Например?»

Я еще раз взглянула на фото, которое отправила ему. Тонкая ткань серебристой сорочки струится по телу. Немного кружева сверху. Ну и все.

Эта сорочка обошлась мне в кругленькую сумму, но ему, увы, не пятнадцать, чтобы облизывать экран с изображением белья. Ладно. Вызов принят.

Я приспустила бретельку и сделала так, чтобы на фото вошла грудь, а еще шея и чуть приоткрытые губы, но больше ничего.

Не прошло и пары секунд, как он отправил ответ. Я чуть не умерла, пока фотография загружалась!

И нет, Тимур Эккерт не снял трусы перед камерой, это по-прежнему было ниже его достоинства. Но даже через темно-зеленые боксеры была отлична видна внушительная реакция. Он чуть придержал рукой сверху, и это вышло чертовски сексуально. По коже прокатилась теплая волна.

Я так много искренне улыбалась в тот вечер! Казалось, мы занимаемся какой-то ерундой, недостойной взрослых образованных людей, и я не понимала, почему продолжаю.

Я была счастлива. Наверное, я единственный человек на свете, кто не понял, что счастлив.

***

Словно очнувшись от яркого сна в серой реальности, подскакиваю и начинаю аплодировать. Лиза только что закончила доклад и купается в овациях, и я переключаюсь на радость за нее.

Оказывается, Мирон опоздал на пять минут, и не решился перетягивать на себя внимание, протискиваясь между рядами, — так и слушал в самом конце аудитории. Он не просто приехал в свой выходной, — а еще купил букет цветов для Лизы, о чем я не подумала. Ощущаю благодарность.

Мы стоим в коридоре, ожидая, пока Лиза закончит отвечать на вопросы, и болтаем о погоде.

— Я сейчас упаду в голодный обморок! — выпаливает подруга, подходя ближе. — Три дня ни крошки во рту. Умоляю, поищем какое-нибудь кафе. Я все завалила, и мне надо срочно отвлечься.

Мы синхронно закатываем глаза — завалила. Ну, разумеется.

— Я тоже еще не завтракал, — соглашается Мирон, вручая цветы и делая тем самым Лизу счастливой.

— Давненько так не нервничала. Не слишком позорно?

— Ты такая молодец, Лиза! Все слушали, затаив дыхание, — говорю я искренне, когда мы направляемся к выходу.

— Могу поспорить, никто не заметил, что ты перепутала второй и третий блоки, — говорит Мирон.

— Ты заметил.

— Только потому, что слышал доклад раньше. Получилось гармонично.

— Правда? А вот тот момент, когда я запнулась — слишком заметно? Кажется, кто-то рассмеялся.

Мы убеждаем Лизу, что все в порядке, и что крошечные шероховатости, наоборот, вдохнули в ее исключительное выступление необходимую жизнь. Это правда: никто не любит слушать монотонный текст.

Лиза тоже согласна с нами — в глубине души. Очень-очень глубоко. Она борется с маниакальной тягой к идеальности, правда, с переменным успехом.

Мы разбираем ее доклад по косточкам, а потом, когда приносят кофе, друзья обращают внимания на мою тарелку.

— Ты ничего не съела, — укоризненно сообщает Мирон.

— Хочешь драники?

— Конечно! — Он радостно подтягивает мою тарелку к себе, и Лиза одаривает его злобным взглядом.

— Ален, ты вообще спала сегодня? Только не говори, что переживала из-за моего доклада.

— Не помню. Наверное, немного спала. Это неважно, давай говорить только о тебе!

— Ты из-за суда беспокоишься?

— Разумеется. Из-за суда. Такой огромный иск, мамочки-мои… — кисло морщусь.

— А Тимур что говорит? Он ведь согласился помочь? Нашел адвоката?

— Пока нет…

— Но ищет же? Он же Эккерт! Пусть щелкнет пальцами, как в Марвел.

— Наверное, ищет. Вернее, не знаю. Мы поссорились.

— О боже мой. Рассказывай, что он натворил?

— Щемит по работе? — сочувственно хмурится Мирон.

— Кажется, мы расстались.

— Э-э-э. Вы что, встречались? — Мирон так громко кладет вилку на стол, что на нас оборачиваются.

— Нет, конечно! То есть да. Видимо, — да. — Я закрываю лицо руками и внезапно горько, надрывно рыдаю.

Лиза тут же обнимает за плечи, и Мирон дергается, паникуя.

— Черт. Это уже ни в какие ворота. Он что о себе думает? Я поговорю с ним немедленно. Этот говнюк в клинике?

И он действительно встает из-за стола, мой добрый милый Мирон, педиатр, который мухи не обидит! Решительный, как будто прямо сейчас собирается вызвать Эккерта на бой. Мы с Лизой кидаемся удерживать! Хватаем за руки и заставляем вернуться на место.

— Ты с ума сошел? — шиплю я. — Что ты собрался ему предъявить? Домогательства?

— Он тебя домогался? — его лицо становится багровым. — Я его убью.

Лиза обнимает Мирона за шею, виснет и смотрит на меня умоляюще.

— Он любит меня, — говорю я, обхватив себя руками. — Не надо его убивать, пожалуйста.

Друзья замирают. Судя по выражению лица Мирона, он беспокоится за мое психическое здоровье.

— Эккерт? — уточняет аккуратно. — Который Тимур?

— Он признался. Что любит меня с первого курса.

— А ты что? — Лиза занимает свой стул и придвигается ближе.

— А я все испортила.

Смотрю на свои руки и как будто не осознаю реальность. Голова кружится, мне физически плохо. Как будто я совершила фатальную ошибку, и уже ничего не изменишь.

— Так, девушки. Быстро рассказывайте, что здесь происходит, — скрещивает Мирон на груди руки. — Я не понимаю, кто злодей.

Робко поднимаю ладонь. Лиза рассказывает, что мы с Тимуром безбожно флиртовали — это прямая цитата, а потом съездили вместе в командировку, в которой «выдержка дала сбой и все полетело в пропасть». Лизе бы писать любовный романы.

— Так он тебя принуждали или нет?

— Я не знаю! Думала, что да. Была в этом уверена. Он… никогда не говорил, что чувствует ко мне что-то. Не говорил о будущем. Не знакомил с семьей или друзьями. Он просто всегда был рядом. Мы… вместе работали, шутили, переписывались каждый день, занимались любовью. Мне… больно просто от мысли, что это закончилось. Это какая-то болезнь?

Друзья многозначительно переглядываются.

— Ты его любишь, Ален?

— Я? Эккерта? Самого красивого, доброго, умного, чуткого и благородного мужчину на свете?

С каждым новым эпитетом Мирон все больше морщится, а потом подводит черту:

— Она в него втрескалась по уши. Кабздец.

— Я втрескалась в него по уши, — пораженно повторяю. В этот момент боль в груди усиливается и превращается в жар, который обнимает все тело. И я скидываю кардиган.

Переношусь мыслями в его кабинет, когда он не решался подойти. Лишь выпалил:

«Я люблю тебя с первого курса». Я вдруг представляю, как отвечаю:

«А я влюбилась в тебя только сейчас, когда узнала ближе. Когда поняла, какой ты настоящий, под дурацкой маской, которую всегда носил».

Но я так не сказала. Я… ему не поверила.

— Разве меня можно любить? По-настоящему. За что?

— Алена, хочешь секрет? — говорит Мирон. — Ты дама немного не от мира сего.

Лиза пихает его в бок, но я спешу перебить:

— Это ни для кого не секрет.

— Но при этом ты очень цельная. Понимаешь, когда видишь человека, который знает, чего хочет от жизни, и шагает по этой долбанной планете уверенной походкой с высоко поднятой головой, когда этот человек самодостаточен и сам себе приятен, знаешь, что ощущают другие?

Мы замираем в ожидании ответа.

— Желание присоединиться. Когда мы видим что-то обалденное, близкое по духу, мы хотим стать к нему ближе. Вопрос в том — захочешь ли ты, чтобы кто-то к тебе приблизился. Тебе мало кто подойдет. Ты… слишком крутая, детка. Чтобы ты признала за кем-то лидерство, этот мужчина должен быть как минимум полубогом.

— Ты очень крутая, Ален, — поддерживает Лиза.

— Но что я могу дать мужчине? У меня атония матки (*склонность к слабой сократимости, что приводит к массивным кровотечением. Раньше женщины с такой особенностью не выживали в родах). — Я снова рыдаю, выпуская на волю все свои страхи-призраки, которые обычно держу под контролем. Друзья знают мой диагноз, знают, что в каждом бланке УЗИ у меня стоит бесплодие под вопросом, а сама беременность может стоить мне жизни. — Я смирилась с тем, что буду одинока. Я боюсь даже заниматься сексом, потому что секс приводит к беременности, и я исключила его из жизни.

— Слушай, — деликатно произносит Лиза. — А ты не думала о том, что Тимур тоже может быть одиноким?

— Может, у него тоже какая-то проблема с органами размножения? — с надеждой спрашивает Мирон, и я прыскаю сквозь слезы.

— У него нет никаких проблем.

— Ты уверена?

— Абсолютно уверена.

— Понятно. Жаль.

Лиза снова пихает Мирона.

— Для меня он самый лучший, — шепчу я.

— И он включил секс в твою жизнь. То есть, рядом с ним ты смогла расслабиться. Что крайне важно, — серьезно добавляет подруга.

— Да, смогла. Просто… с ним я почему-то чувствую себя в безопасности. А еще, когда мы вместе, я вновь ощущаю свою красоту и силу — словно любые трудности мне по плечу. Будто я по-прежнему важна и цельна, как это было до иска. Как будто я падала, а он подхватил, понимаете? Подхватил и удержал в тот момент, когда силы оставили и хотелось сдаться. — Я делаю паузу и вздыхаю: — Когда мы наедине, всё остальное теряет значение: есть только он и я. Он… не ассоциируется у меня с болью.

Думаю о словах Лизы.

«Тимур тоже может быть одиноким».

Мне даже в голову такое не приходило. В его особенном отношении ко мне всегда было несколько неизвестных, и какие только варианты я не подставляла вместо икс и игрек— уравнение ни разу не сходилось.

Что если он тоже во мне нуждается?

Любит?

Что если мы развели запретный роман на рабочем месте, потому что… полюбили друг друга?