Глава 45

Алена

Тимура словно кипятком ошпарили.

Он вскакивает на ноги и отходит на несколько шагов, создавая между нами пространство.

Разве слова могут обжечь? Почему он выглядит так, будто обжегся? У меня груди режет, голова кружится. Все плохо.

— Мои условия? Алена, поясни, пожалуйста, — глаз с меня не сводит.

Двигаюсь медленно, скованно. Опускаю ноги, впихиваю ступни в кроксы.

Сердце шумит. Воздух вокруг нас неотвратимо сгущается, звенит в ушах.

Почему наши разговоры никогда не прерывают? Ничего не случается в клинике, битком забитой пациентами! Отчаянно хочется попасть в романтическую комедию, где любой напряженный момент сводится в шутку.

А лучше — вовсе исчезнуть.

— Да, твои условия, — произношу ровно. — Работа мечты, неоценимая помощь от тебя и твоих лучших адвокатов. Я осознаю, что все это у меня есть, потому что ты почему-то хочешь со мной спать. По какой причине я, правда, не понимаю. Это не кокетство. А еще я понятия не имею, как ты отреагируешь на то, что у меня не вышло ответить взаимностью.

Плед, который Тимур постелил для нас на диван, скатался, и я принимаюсь аккуратно его складывать.

— Ты встречаешься со мной ради работы?

— Жизнь не оставила вариантов, — горько усмехаюсь.

Мне приходится конкурировать с невероятно красивыми женщинами, которых ты себе выбирал! И я просто в панике! Потому что никогда ничем таким не занималась! Я жила в больнице. Даже не думала! Слова жгут язык, но я не осмеливаюсь произнести их вслух и признать свою уязвимость.

— Ты поэтому меня соблазнила? Чтобы я тебе помог?

Слова отрезвляют.

Я пораженно моргаю, осмысливая.

— Я тебя соблазнила?!

Смотрит неотрывно. На лице ни тени сомнения.

— Тимур, ты с ума сошел? Да я… ты… ты правда думаешь в моей голове мог родиться столь хитрый план?! Ты серьезно сейчас?

Кажется, моя реакция оказывается слишком искренней: он мешкает, прежде чем ответить.

— Верно. Похоже на бред. Поэтому я никогда не думал с этой точки зрения. Но факты говорят за себя.

— Какие еще факты?

— Любые. Ты смотрела на меня весь встреч встречи выпускников. Например. Приходила в мой кабинет без повода… однажды даже коснулась грудью моей руки, когда мы смотрели фильм. Это банальщина, но я сразу отреагировал, поэтому почему бы и нет. Ловила меня в зале, хотя все знают, что я специально хожу в такие часы, когда он пустой. Да куча была признаков. Ты свечу наглаживала, демонстративно ревновала к медсестрам. В конце концов ты сама пришла в мое купе и предложила секс. А потом в гостинице позвала в свой номер. Например. Ты меня соблазняла.

Моргаю.

— Тимур, ты сам-то себя слышишь? — От шока и возмущения не сразу получается собрать мысли в кучу. Я немного заикаюсь, а потом выпаливаю на одном дыхании: — Я на тебя смотрела, потому что боялась, ты начнешь высмеивать меня после того, как застукал в кладовке. Мне было стыдно! И… разумеется я не касалась тебя грудью. Даже не знаю как прокомментировать, это какой-то сюр. Может, случайно, и то только потому, что ты не соблаговолил и на сантиметр отодвинуться, когда я искала для тебя момент. К тебе в кабинет я приходила, потому что никак не могла понять, что от меня требуется на новой должности. Ты же ничего не объяснил! В зале я оказалась случайно, клянусь тебе. А потом ты накинулся на меня в дежурке, и я перепугалась до смерти.

Его очередь недоуменно моргать.

— Я подумал, кровать пустая и хотел прилечь. А потом ты ответила на поцелуй.

— Конечно, ответила. Я растерялась. Меня сто раз предупреждали: ты будешь домогаться, нужно быть к этому готовой за такое место. И я… поняла — началось. Что мне было делать? Отпихнуть главврача? Кому нажаловаться?

Он бледнеет как полотно, и я осекаюсь. Вдруг хочется проглотить собственный язык. Вот только сама идея, что я кого-то пыталась соблазнить, кажется до тошноты несправедливой, обидной, горькой, и я продолжаю:

— Ты потащил меня в командировку, в которой мне совершенно нечего делать. Абсолютно всем в клинике было очевидно, с какой целью. Взял меня за руку в самолете! Поцеловал в отеле. Я поняла, что именно ты хочешь. Чего ждешь от меня. И… какой у меня был выбор?

Его лицо бледнее бумаги.

— Ты сказала, что боишься летать.

Вырывается смешок.

— Ты всех берешь за руку, кто боится летать?

У меня или галлюцинации, или его лицо идет красными пятнами.

— Нет, не всех.

Прижимает руку ко рту. В глазах отражается как будто шок, сильная внутренняя борьба — словно Тимур за минуту пытается переосмысливает все, что было за последние два месяца.

Сердце колотится в голе. Я ощущаю животный ужас от происходящего.

Наконец, он качает головой и повторяет:

— Нет, не всех, конечно. Ты права.

Я права.

Права, права! Но радости от очередной победы над ним не ощущаю. Лишь усиливающуюся боль в груди.

Его голос, ставший таким приятным и привычным за последнее время, буквально бархатным, звучит иначе. Глухо. Надтреснуто. Внутри меня тоже что-то что-то ломается.

Становится холодно, и я обнимаю себя руками. Как будто оказалась голой на улице. Мороз, ночь, страшно. Мне вдруг становится очень-очень физически плохо. И я стараюсь заставить себя думать, что это из-за работы, но не получается.

Моя жизнь — это работа. Давно. Всегда. Иначе бы я не стала в свои годы ведущим хирургом. Женщиной-хирургом. Я променяла личную жизнь на медицину, иного пути не было.

Пытаюсь удержаться на месте, но как будто падаю в пропасть.

Он выдыхает.

Медленно, громко. Как будто рычит, злится. А потом подходит к окну и опускается на корточки.

Я застываю. Простое движение, обычное. Тимур не бьет стены, не орет, не обвиняет. При этом боль, которую я ощущаю каждой клеткой, не дает ни вдохнуть, и выдохнуть. Ее слишком много, чтобы можно было вынести. На мои сомкнутые ладони что-то капает, и я понимаю — это мои собственные слезы. Я совершенно не готова к такой боли.

Реву из-за нее.

— Тимур, — шепчу беззвучно, и он не слышит, хотя раньше всегда читал мои мысли. — Тим, Тимур.

Больше всего не свете я хочу подойти, сесть рядом, обнять, притянуть к себе. Утешить.

Но мое тело не слушается.

Потому что… ну кто я ему? Его поведение эти месяцы было действительно парадоксальным — что он нашел во мне? Загадка. Это интриговало, манило, его внимание делало меня самой счастливой, но только полная идиотка могла поверить, что Эккерт… что Тимур Эккерт придаст этой связи значение. Когда днем медсестры болтали о его прекрасной спутнице, я даже не удивилась. Лишь захлебнуть своим личным, глупым, тихим горем. И продолжила делать то, что умею — работать. Думала, увижу его лишь утром.

Тимур резко встает, как будто приняв решение.

Я осознаю — не готова.

И пол минутки не прошло.

Пауза показалась долгой, но в действительности ее катастрофически мало для принятия решения. Видимо, и в личной жизни Тимур действует с хирургической скоростью.

Трет лицо. Когда подходит ближе, оно у него почти спокойное, лишь глаза лихорадочно блестят. Воды северного океана бушуют.

Мои пальцы, которые горели все это время от потребности коснуться, словно омертвели, я перестаю их чувствовать.

— Тимур, кажется, мы друг друга не так поняли. Вот прикол, да?

Он делает жест, призывая замолчать. Я замираю, ожидая оскорблений, угроз, чего угодно самого ужасного, но вместо этого он произносит почти мягко:

— Алена, я сильно виноват перед тобой и должен извиниться. Прости меня, пожалуйста, если это вообще возможно.

Новый виток боли холодом проскальзывает вдоль позвоночника.

— Тимур, пожалуйста, перестань говорить таким тоном.

Ожидаю увидеть в его глазах привычную пустоту, которая отталкивала всех и все в годы учебы. Фирменное эккертовское безразличие, приправленное высокомерием и ядовитым сарказмом. Но нет — глаза живые, будто бы он сам тоже живой человек. И он… сожалеет.

— Бумага, карандаш, — он подходит к столу, выдергивает лист А4 из пачки, кладет сверху ручку. — Напиши сумму. Любую.

Мои глаза начинает жечь.

— Перестань.

— Ты не поняла: я не пытаюсь тебя унизить. Не восприми как оскорбление, это лишь компенсация морального вреда. Это по закону. Моральный вред можно оценить в денежном эквиваленте. Я буду благодарен, если обойдемся без суда.

— Тимур, пожалуйста, прекрати, — я прижимаю кулак ко рту, ощущая позывы разрыдаться. Истерика подступает.

Он выдергивает из пачки салфетки и протягивает мне, но едва я касаюсь его руки, отходит. Уже принял решение и говорит совершенно ровно:

— Я думаю о том, через какой ад ты прошла. И продолжала проходить из-за меня снова и снова, — искренность в его словах ножами режет и я начинаю плакать.

Он истолковывает мои слезы по-своему, качает головой и беззвучно ругается.

— Тимур, это не так. Ты же сам знаешь, что не так. Ты очень классный.

— Да, очень, — усмехается. И продолжает серьезно: — Алена, я ошибся. Прости меня, пожалуйста, если сможешь, я сильно ошибся. Все не так понял. Мне жаль.

Вытираю слезы, которые катятся по щекам, они делают хуже, потому что он толкует их по своему, отворачивается.

Следующее движение я делаю быстрее, чем успеваю подумать. Подхожу, протягиваю руку, чтобы, наконец, обнять. Надо было раньше это сделать. Мне кажется, если коснуться его, если прижаться, все станет хорошо. Тимур перехватывает мою руку за запястье и мягко сжимает.

— Не надо.

— Тимур, я в панике. Помоги мне. Я… не знаю, что делать.

Обними меня, мне плохо.

— Не люблю, когда меня касаются. Больше это неуместно.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я начинаю дрожать.

Его лицо спокойно, жесты плавные. Он такой большой! Намного больше и в разы сильнее меня. Он, очевидно, расстроен, но еще один парадокс Эккерта заключается в том, что я не чувствую страха рядом с этим двухметровым мужчиной. Угрозы.

Рядом с ним всегда было безопасно.

Даже сейчас. И это понимание окончательно раздавливает.

— Тимур, ты считал… что у нас настоящие отношения?

Мои глаза распахиваются. Произношу догадку вслух и пораженно замираю.

Он на мгновение опускает глаза, а потом слегка улыбается.

— Наверное, стоит сказать. Раз все так получилось, чтобы тебе было проще с этим справиться. — Смотрит в глаза. — Я тебя люблю с первого курса. С того дня, как увидел впервые. Кажется, с первого взгляда. Не уверен на все сто, но я прекрасно помню этот момент. И я… — он делает ломаный жест руками, и меня пробирает до костей. В груде дыра черная. — Я знаю, что никогда тебе не нравился. Но я подумал, что теперь, когда есть это все, — оглядывает кабинет, очевидно имея в виду клинику, — твое отношение изменилось. Принял желаемое за действительное. Подобное, безусловно, не допустимо. И мне не стоило забывать, что я твой главврач, и нарушать правила. Теперь я понимаю, почему ты так дико на меня смотрела, когда после ночи в дежурке я тебе что-то такое лечил, — он усмехается и нервным жестом потирает шею. — Потом еще и должность предложил, да. Я вспомнил наш разговор. Ужасно. — Следом берет себя в руки и придает лицу прежнее спокойствие. — Я подумал, что у нас все иначе.

Меня никто никогда не любил, кроме родных, и я не знаю, что ответить, чтобы облегчить ему это.

— Это даже звучит как бред. Я тебе не пара. Я… совсем тебе не подхожу, Тимур.

— Извини.

Делаю шаг вперед, но Тимур отступает, и я чувствую обескураживающее одиночество.

— Алена, больше не повторится. — Он указывает на лист бумаги. — Я впервые в такой ситуации. Оцени, пожалуйста, размер компенсации. Это все, что я могу для тебя сделать на данный момент.

— Это не было адом.

Морщится.

— Не надо.

— Честное слово, мне было хорошо с тобой.

— Ты опять лжешь. А я ненавижу, когда мне лгут.

— Это же не мелочи.

— Ты меня любишь?

Молчу и он кивает.

— Я, наверное, выгляжу глупо. Неважно. Это ерунда, по сравнению с тем, как ты себя чувствовала. Поеду домой, мне… в общем-то здесь сегодня делать нечего. Можешь побыть в кабинете. Дерьмо — я прямо сейчас вышвырну Романа домой, чтобы врачи могли спокойно отдыхать в ординаторской!

Решительно кивает и, поставив цель, стремительно уходит.

А я медленно опускаюсь на диван и закрываю лицо руками.