Глава 61

— Конкурсы красоты прошли мимо меня, — признаюсь, когда разговор возвращается в прежнее русло. — Но если предположить, что мы с Тимуром начали бы встречаться в мои двадцать… — Вы бы меня точно сжили со свету, могла бы я добавить, но выбираю более бережный вариант: — боюсь, я бы отвлекалась на чувства чаще, чем следует для ординатора.

Это не ложь. Сложно держать баланс между эмоциями и профессией. Мы бы виделись от силы пару раз в неделю, а иногда и в месяц, и в свои двадцать я, скорее всего, жила бы в режиме хронической ревности, вместо того чтобы жить в операционной.

Людмила кивает. Анжелика бросает в нее долгий многозначительный взгляд. О нет. Перебор? Теперь они думают, что я только и мечтаю, как выскочить за Тимура и его денежки? Но Людмила вдруг произносит:

— Когда мы с Мишей поженились, Роме было уже четыре, и я считала, что он невыносим. Рома был… диким, неуправляемым. С кучей травм, но это и понятно — Миша и его первая жена закончили процесс усыновления и разошлись. Она требовала с него какие-то баснословные алименты на ребенка, которого он даже не знает. Для меня, двадцатилетней, любой ребенок казался чем-то кошмарным. Но так как Миша от своих решений не отступает, а решил он забрать Рому себе, мне пришлось что-то с этим делать. Тогда мама мне сказала: все изменится, когда у тебя появится свой малыш. Так у нас родился Тимур, и, честно говоря, по сравнению с ним, Рома оказался ангелом.

Все смеются.

— Жизнь полностью изменилась и легче точно не стала. Каждый раз, когда мне казалось, что я совсем не справляюсь, в голову приходила блестящая идея родить еще одного ребенка.

Теплый тон и самоирония Людмилы действуют волшебным образом: мы продолжаемся смеяться, а я невольно проникаюсь симпатией.

— Мама, это странно, но спасибо тебе за неожиданный ход мыслей, — указывает в нее вилкой Веста.

Людмила кивает и протирает губы салфеткой.

— Вы любили всех детей одинаково? — спрашивает Серафима.

— Почти. В смысле, иногда мне казалось, что с Ромой мы как будто ровесники. Однажды я так расплакалась… расскажу, девочки, раз зашла тема. — Она убеждается, что мужчины слишком заняты, и продолжает, понизив голос: — В те времена я ощущала себя ужасно измотанной. Четверо детей, трое из которых почти погодки. Мне так сильно хотелось спать. Все время… И вот я просыпаюсь как-то раз от того, что в комнате светло! Весте тогда едва исполнился годик, и она предпочитала вставать в половину пятого. Понятно, как сильно я перепугалась! На часах восемь. Растрепанная вбегаю в кухню, а там все дети умытые сидят за столом. Веста ест кашу, Зара и Тимур жуют блины, а Рома у плиты с половником. Ему было… одиннадцать? Он всегда был таким самостоятельным! Я его обняла и разрыдалась.

Увлеченный беседой Роман Михайлович чувствует внезапное внимание к своей персоне и обводит нас подозрительным взглядом.

Однажды мне сказали, что в медицине нет случайных людей. Медвуз влечет ведомых неистовым, иногда болезненным желанием помогать.

А что насчет Тимура? В его случае все точно сложнее. Он как будто находится в поиске фундамента под ногами. Раньше я была уверена, что Тимур Эккерт… такой парень, как Тимур Эккерт непременно предпочтет простой путь самореализации — легкие победы за счет внешности и наследства, бесконечный список женщин, с которыми было и все и одновременно ничего. Громкие слова, яркие блестки, а под ними — пустота.

Учиться, создавать, строить (карьеру, заводы, пароходы, семью — неважно) — сложно. Это всегда усилие, которое будет обесценивать либо глупец, либо завистник. Я всегда чувствовала, что именно усилия и воля делает нас настоящими, и на мой взгляд — достойными уважения.

Я вдруг думаю, что возможно, когда-то давно своим стремлением помочь всем вокруг именно Роман подтолкнул Тимура к профессии, определившей всю его дальнейшую жизнь, а еще и жизни тысяч пациентов и сотен врачей. В том числе, мою собственную.

***

Что же там за статья вышла?

Тимур запретил гуглить.

Иллюзий насчёт содержания я не питаю, но от этого тревога только растёт

— У тебя тогда еще не было Грейс? — спрашивает Анжелика Людмилу.

— Мама не одобряла нянь, — отвечает Зара. — У нее были помощницы, но с нами маленькими она всегда сидела сама.

— Наивной была, — пожимает плечами Людмила. — Казалось, что хорошая мама должна все делать сама. Мы потом уже взяли Грейс, она филиппинка, и долго жила с нами.

— Грейс говорила только на английском, — жалуется Веста. — И именно она учила с нами уроки, это был сущий ад. Выучи на русском, переведи и расскажи ей на английском.

— Грейс — это чудо и благословение, — поправляет Людмила. — Мы до сих пор созваниваемся несколько раз в год.

— Тимур, после ужина сможешь выделить нам минут десять? — окликает Михаил. — Появился интересный финансовый вопрос.

Интонация безупречно вежлива, Тимур медленно кивает, приходя в ярость, потому что… в упор не видит очевидного. Михаил Эккерт весь вечер говорит с друзьями об ошибках своего сына, а точнее — о самом сыне.

— Конечно, пап, — отвечает, прищурившись. — Буду рад помочь.

***

Когда ужин подходит к концу и все рассредотачиваются по дому, создавая беседы по интересам, я удаляюсь в туалет, чтобы погуглить себя, и первое, что выскакивает — фотография заключения моего последнего УЗИ.

Да ладно?

Я забыла пакет в кабинете юриста. Кто-то сфотографировал бланк, чтобы слить в сеть?

Как низко. И глупо. Зачем?

Теперь все знают размеры моей матки и яичников. А еще, что мои месячные длятся два дня, а диагноз бесплодие весит под вопросом.

Заголовок гласит: «Бесплодный врач мстит женщинам?» Автор — аноним, Журавлева к этому якобы не имеет отношения. А может, и правда не имеет.

Я зажмуриваюсь и чувствую, как мир покачивается влево-вправо.

Представляю, как себя чувствуют участницы конкурсов красоты, в чьем белье, фигурально выражаясь, постоянно копаются. Это не мое. Никогда в жизни я не стремилась к столь сильному вниманию. Операционная, кружка чая и стул в ординаторской — мой необходимый максимум. Иногда мне казалось, что я люблю свою работу намного больше, чем требует здравый смысл.

Нужно обсудить этот бланк УЗИ с Тимуром. Я знала, что однажды придется, но не думала, что так скоро. И что его семья узнает раньше. Я… на самом деле боюсь его потерять. На самом деле меня мутит от одной мысли об этом.

***

Тимура нигде нет, полагаю, делится опытом с друзьями отца, но я обнаруживаю на террасе Романа.

— Можно постоять рядом с вами?

— Нужна передышка? — Его смешок очень напоминает смешки Тимура, и я улыбаюсь.

— Немного. В целом, все проходит хорошо. Мне так кажется. Хотя пару раз я сказала что-то не в тему.

— Вообще-то они стараются ради тебя.

— Серьезно?

— А ты не замечаешь?

— Они пригласили Серафиму, и она очень красива в этом платье цвета летнего неба.

— Ты ей завидуешь?

— Мне кажется, я его все время ревную.

Роман достает из внутреннего кармана пиджака протеиновый батончик и кусает.

— Так вот что вы делаете один на террасе! Я думала, грустите.

— Я? С чего бы? Эм. Хочешь?

Видимо, я чуть дольше положенного задерживаю взгляд на батончике, потому что Роман достает второй и протягивает мне.

— Если нет аллергии на орехи.

— Нет, спасибо. Раз так, я вас не сдам.

Он смеется.

— Давай перейдем на ты. Нелюбовь к морским гадам объединяет.

Мы киваем друг другу и быстро едим.

— Почему ты подумала, что я грущу? Из-за того, что папа тыркает только Тимура? — Я пожимаю плечами, и он усмехается: — Думаешь, мне бы хотелось чего-то такого же?

— Я единственный ребенок в семье, мне не понять ваши братско-сестринские ревности.

— Каждый раз, когда Тимура заставляли делать то, что ему не нравилось, я ему сочувствовал. Когда я поступил в мед, отец купил мне первую машину. Кстати, "Мерс", я чуть не обоссался от счастья. Когда Тимур поступил в мед, с ним перестали разговаривать. Ему пришлось пропустить начало учебы, помогая в бизнесе, чтобы как-то выравнять ситуацию.

— Мне кажется, родители его обожают. И особенно Михаил.

— Может быть, однажды он ему об этом скажет.

К нам выходит Серафима.

— Вы тут едите, я уверена!

Мы усмехаемся, и я отламываю ей половинку батончика.

— Отсюда открывается красивый вид на сад, — сообщает она. — Почему-то не включают подсветку, надо спросить… — она оглядывается, но видимо передумывает. — Тебе нужно будет приехать сюда днем.

— Может быть однажды.

— В юности я обожала приходить к Тимуру в гости, обожала этот дом, гостеприимство Людмилы. Мои родители давно развелись, мне было так интересно — папа живет там же, где и ты. Разве не чудо?

— Вы знакомы с детства? Ух ты.

— Вообще-то я дружила с Зарой, мы вместе посещали танцы. А с Тимуром всегда были друзьями.

Не верю, что между ними ничего не было.

— Многие не верят, что между нами ничего не было, но это правда.

— Все нормально, тебе не обязательно сглаживать углы… — начинаю я, чувствуя, как ускоряется пульс.

— Но это правда, хотя я и была в него влюблена когда-то давно. И хуже всего, что он об этом знает.

— Вот как.

— Мы очень разные. Он — стабильный, спокойный, увлеченный. А мне нужны впечатления, эмоции, адреналин!

Она даже не представляет, сколько адреналина на некоторых операциях.

— Тимур часто предостерегает меня от ошибок, я, конечно, делаю по-своему и в итоге, допустим, жалею, но быть с ним — это же испытание. Ответственность, графики, пациенты… Для Тимура это, наверное, признак стабильности. Для меня — почти тюремный режим. Скучно. В общем, я вечно пытаюсь уговорить его на путешествие и приключения, а он — вернуть меня к реальности. В среду я, кстати, улетаю в Африку, мы запланировали интереснейшие экскурсии. Так что если надумаешь, можешь поехать со мной.

— Я? — переспрашиваю. — Спасибо, но у меня же филиал открывается.

— К черту его.

Улыбаюсь.

— Дело в том, что мне с Тимуром… не бывает скучно.

— Почему-то верю. Когда он о тебе говорит, всегда улыбается. Ты не представляешь, как я была заинтригована Аленой Евсеевой.

И сердце несется вскачь.

***

Пообщаться поближе с родителями Тимура не получается. Вскоре после возвращения с террасы Тимур находит меня на кухне со стаканом воды и предлагает отправиться домой. Да и его мама с папой не слишком горят желанием, особенно отец.

Я благодарна им всем за то, что не подняли на вечере тему интернет-травли, но не сомневаюсь, что за глаза обсудят. Да и эти частые подколы Тимура. Не со мной и связаны его ошибки?

Этим вечером мы не занимаемся любовью, лишь обсуждаем вечер и, вымотанные, ложимся спать.

Утром он отправляет, кажется с десяток важных электронных писем, много говорит по телефону, и выглядит при этом, даже с босыми ногами и в домашних трико, крайне внушительно.

На его кухне довольно сложно освоиться, но омлет и салат у меня получаются хорошо.

Горячее уже на столе, когда Тимур плюхается рядом со мной, съезжает по креслу вниз, запрокидывает голову и, взглянув в потолок, рычит от раздражения.

Я отрываюсь от медицинского журнала, коих здесь обнаружилось десять стопок (едва я их увидела, воскликнула, что попала в правильную квартиру), и рассматриваю его подтянутое, сексуальное тело. Мрачное лицо. Взлохмаченные волосы.

— Как дела?

— Прекрасно, — усаживается ровнее и берет вилку. — Ты, должно быть, поняла за вчерашний вечер, какой из меня фиговый бизнесмен всем на потеху, и не представляю, что еще тут добавить.

— Ты злишься? — приподнимаю брови. — На меня или на отца? Или на что-то еще?

Он хмурится.

— На себя, потому что снова поверил, что ужин может пройти достойно. А ведь я просил ни надо мной, ни над кем-то еще не издеваться, не высмеивать и по возможности не унижать.

— Мне жаль, что все так вышло, и ты расстроился. Я долгое время не задумывалась, как на твой бизнес может повлиять мое трудоустройство. Извини меня за это.

— Что? — он как будто не понимает, о чем речь. — Ты подумала, мы с отцом поцапались из-за тебя?

Киваю.

— Твои амбиции, как и масштабы эго, впечатляют.

Незамедлительно кидаю в него лист салата, он ловит и запихивает в рот, немного, впрочем, расслабившись, и я вместе с ним.

— Так дело не во мне?

— Хорошо, расскажу. Мы с командой юристов недооценили формулировки в учредительных документах, и теперь, как ты могла вчера убедиться, отец счастлив. Словно подарок ему на день рождения.

— Что-то серьезное?

— По факту я оказался миноритарием в собственной клинике. Юридически все идеально, но по сути я вложился временем, именем и всем, что у меня было, а финансовый выхлоп ушел инвесторам. Среди которых, конечно, Михаил Эккерт. Если хочешь назвать меня идиотом — самое время.

— Ты не рассказывал.

— Знаешь ли, не хотелось хвастаться перед девушкой своей мечты.

— Погоди-ка.

Он сказал, что я девушка его мечты. Телепортацию еще не придумали, но каким-то образом в следующую секунду я уже сижу у него на коленях. Тимур по-прежнему злой до невозможности, но поясницу мне массирует почти нежно. Будто я его антистресс.

— Ты же получаешь зарплату как хирург и главврач? Или тоже нет?

— Это да. Разумеется, да. Но у меня не так много часов в операционной. И этого мало.

— Что-то подсказывает, что не мало.

— Значительно меньше, чем я рассчитывал. Филиалы мы уже оформляем иначе, но их развитие — вопрос времени. Я стараюсь об этом не думать — но отец, черт его дери, умеет подобрать слова.

— Тебя аж потряхивает.

— Это со вчерашнего вечера. — Его рука ласкает мой живот, обхватывает грудь, при этом Тимур ощутимо расслабляется. Правда, пока не до конца.

— Он тебя обожает.

— Он меня ненавидит всей душой. Спит и видит, как я буду стоять нищий с протянутой рукой и повторять: «Ты был прав, отец».

Смеюсь, но он остается совершенно серьезным.

— У вас, очевидно, соревнования: кто успешнее. И могу поспорить, что ставку он делает на тебя.

— Моя маленькая наивная девочка, — деланно иронизирует.

— Сейчас было слегка снисходительно, — замечаю. — Но по сути я права. Ты занимаешь все его мысли. Да боже! Михаил едва ли не лопается от гордости, но похвалить открыто не может по каким-то личным причинам, поэтому журит. Он тебя журит так, что все вокруг приходят в восхищение. Еще бы, сын — успешный хирург. Сеть собственных клиник, названная его фамилией. Подумаешь, какая-то там ошибочка.

— Какая-то там ошибочка, — мрачно повторяет.

— Тимур, это бизнес. Если бы было легко, все бы им занимались.

— Просто скажи, что если у меня ничего не получится, ты все равно останешься со мной, потому что деньги для тебя не главное. Или что-нибудь в этом роде, такое же банальное.

Мы вновь встречаемся взглядами, и я говорю без тени иронии:

— Ты прекрасно знаешь, что я буду счастлива, если мы будем работать простыми хирургами в госке. И я ни на секунду не перестану обожать тебя, если так случится. Пусть это будет наш план Б, хорошо?

Он кивает.

— Даже если ты где-то накосячил в первой клинике, она все равно была необходима. Потому что без нее не было бы ни одного филиала. Нужно было начать.

Он снова кивает, я обнимаю его за шею, и некоторое время мы сидим в тишине.

— Может быть, съедемся? — предлагает он.

Я отшатываюсь и смотрю ему в глаза.

— Рано? Я думал, тебе нравится эта квартира. Ну и, допустим, я.

— Нравится. Очень нравится. Но дело не в этом.

— А в чем? Нам же не по шестнадцать, чтобы ходить кругами.

Я возвращаюсь на свой стул. Самое время рассказать о проклятье.