Глава 7

Тимофей Крылов – В общем, история такая, Тимофей, – хмыкнул Пашка, пододвинул мне чашку с кофе, который я терпеть не могу, и уставился на меня выжидательно. Если все, что он сказал – правда, то я влип, как кур во щи. И угораздило же меня. – Так где твоя жена? – У матери, – черт, ее будут искать. Мы светанулись с тем мужиком. И если Дароевы не идиоты, то они отправят бойцов прочесывать все близлежащие села. Твою мать. Я мою семью под удар подставил. И из-за кого? Черт бы меня подрал. Снова. Это происходит снова. И снова виноват я. – Ты проверил информацию? – выдыхаю я. Конечно Пашка все проверил, можно не спрашивать даже. И судя по тому, как блестят глазки генерала, он чувствует, что звезды на его погонах скоро вырастут и засияют еще ярче. А это вообще погано, потому что… – Если бы ты на ней не женился, то через месяц-другой, Зоя Шальнова умерла бы при невыясненных обстоятельствах. Скорее всего это бы была авария, я так думаю. Ее молодой муж бы погоревал немножко, вступил в права наследования и… – Решил все свои финансовые проблемы и проблемы своего тестя. – Да. Хотя, не думаю, что проблемы Морева у Дароевых в приоритете. Но старый чем-то явно его держит за тестикулы. Так что… В общем, жизнь циклична. Только на каждую хитрую жопу, как говорится… Я сижу и пытаюсь переварить услышанное. История, рассказанная мне Павлом кажется каким-то дурацким фарсом. Жил-был на свете Шальнов Алесей Михалович. Жил-поживал, пока не пришли времена смутные. И подался Леха Шальнов в братки, такие были реалии. Стал он Лехой Шаолинем, отбитым на всю башку бродягой. Людей косил направо и налево. Дослужился сначала до помощника бугра. А потом завалил и авторитета. Занял его место. Единственной слабостью Шальнова была его дочь, Верочка. Время шло, стал Леха человеком уважаемым, легализовался. Стал очень уважаемым бизнесменом. Прошли времена разборок и стрелок. Осел Шаолинь дома, крепкой рукой стал вести дело, расти и процветать. И все было перкрасно. Денег как у дурака махорки, дочь умница-красавица. Студентка. Но… Откуда вылез Дима Морев, Шаолинь и сам не мог вспомнить. Умный, пробивной, порой жестокий, он напоминал Шальнову его в молодости. Отличный парень, волчонок, рабочая лошадка. Но совсем не подходил на роль зятя. Не такой нужен был муж Верочке. Только вот она считала иначе. Девчонка как кошка влюбилась в Морева. С ума сошла. Словно подменили. Из послушной малышки она превратилась в яростное существо. Успокоилась Вера только сообщив отцу, что ждет ребенка. Шалый почесал репу, и поставил условие. Ребенку фамилию не менять. Что-то почувствовал старый бандос, видимо. А, может, просто хорошо знал Морева. Через месяц после свадьбы молодых, Шаолиня нашли в кабинете с маленькой дырочкой во лбу. Киллера не нашли, но… Это был кто-то свой. Слишком уж знал убийца все о Шальнове. Все его привычки. Вере до родов оставался месяц. От нервов она родила раньше, не смогла себе простить, что отца к черту послала. А он взял и послушался. Отправился к сродственничкам своим. Девочка родилась крошечная. Дочь Шальнова выполнила его последнее желание. Фамилию малышка получила дедову. Дальше рассказывать? – Паш, хорош уже тянуть интригу, – морщусь я, хотя уже и так все понял. – Через положенное время молодую семью пригласил к себе адвокат. И когда он прочел завещание, у Морева чуть инфаркт не случился. Реально, вот не вру. Я с тем юристом связался, так, говорит, вызывали скорую мужику. Все, что нажито было непосильными преступлениями Шалый завещал… Барабанная дробь. Угадай кому? – Зое, – шепчу я. – Точно. Бинго. Но с условием. Когда девочке исполнится двадцать пять. До тех пор ее опекун или родитель будет получать на ее содержание весьма приличную сумму. Приличную, Тима, это вот прямо охрененную сумму. На нее Морев и проддерживал на плаву свой бизнес. Но основная доля его благосостояния – деньги Шалова, которые он имел право тратить на дочь. А теперь… – Зое скоро двадцать пять? – боже, ну почему мне так везет. Ну за что? – Через месяц. Дароевы не знали о таких сказочных припетиях, проверили Моревскую фирму. Посмотрели обороты. Решили бизнес себе забрать. Ну не поняли они, что убыточным бизнесом прикрывает Морев свои грязные делишки. А у Дароевых в последнее время неудача за неудачей. Короче, отжали они бизнес. И еще больше попали. Морев почувствовал, что пахнет жареным, когда ему машину взорвали. Короче… Сечешь что дальше? – Секу, – морщусь. В груди снова крутится смертоносная железяка. – Зою приговорили. Дароев наследник жены. Все довольны, все смеются. Папуля прям отец года. – А ты им все карты спутал, братан, – хмыкнул Пал Лексеич. Так что теперь Зою твою пальцем не тронут. Будут ее как янтарную комнату искать. И когда найдут… – За жизнь моей семьи ты не дашь гнутой полушки, – это снова происходит. Снова. И дело тут, может быть, совсем не в Мореве и Дароевых. Это я такой идиот. Это я… – Ну, надеюсь не дойдет до этого, Тим. Но… – Нет, Паша. Только не это. Ты не подпишешь меня снова… Я не позволю использовать тех, кого люблю, как наживку. Сам им отдам бабу. У меня кроме Ленки и матери больше ничего нет. Ты слышишь… – У тебя еще есть жена. И… – Я не хочу мстить больше Паша. Эта чертова месть… – Они ее убьют, Тим. Девка то ни при чем совсем. Она не знает, кто ее отец на самом деле. Обычная взбалмошная девчонка. Они ее убьют. И снова станут королями мира. А ты снова будешь себя корить во всех грехах человечества. Только вот отомстить уже вообще не останется шансов. – Да плевать я хотел… Пошел ты… – рычу я, понимая, что не могу отдать этим зверям мою жену, чертову Зою. Не могу. Мне совсем не плевать. Пашка, черт, снова прав. – Подумай еще, брат. Хорошенько подумай. Даже если ты им сдашь бабу, они вас не оставят в покое, – заканчивает разговор гад Пашка, читает мои мысли. И не он гад. Я снова накосячил. Я еду в дом матери на максимальной скорости, которую только можно выжать из моей коняшки. Схожу с ума от страха. Я понимаю, что снова сую голову в петлю. И не только свою. Я понимаю. Сердце колотится, когда на въезде в поселок я вижу черный джип, похожий на катафалк, так не вяжущийся с пасторальными местными пейзажами. В кармане звонит мобильник. Пальцы трясутся, когда я отвечаю на звонок. – Ты где? – голос матери звучит спокойно, но я то знаю ее интонации. – Паразит такой. Опять куда-то вляпался? Снова нам с Ленкой, что ли, переезжать? Приедешь, убью. – Мама, что случилось? – Та, ничего. Только держиморды приезжали по душеньку твоей красотки, да Степаныча эта заполошная довела до тремора. Вот ей-богу, почему я все время должна жить как на вулкане. Я свое уже оттарабанила. Двадцать лет на зоне оттянула, думала, ну на пенсии хоть поживу. Так на-те. – Ты им не сказала, где Зоя? – Ха. Ты за кого меня держишь? Я была начальником женской колонии. Думаешь меня эти додики напугают? Выдыхаю. Значит какое-то время у нас есть. Дароевские бойцы уехали. Они еще вернутся. Но не слишком быстро. Сначала им нужно обыскать другие места. – Паша, – выдыхаю я в трубку спустя пять минут маминых нотаций. – Я согласен. Только… – За семьей твоей уже люди присматривают. Тим… На рожон не лезь сам. Зоя– Это корыто еще мой дедушка покупал. Леонтий Ферапонтович. В нем я выросла, Тимоша, Леночка. Ему сносу не было. Я думала правнуки мои и праправнуки… – И прапраправнуки, – фыркнула Леночка, и тут же замолчала, напоровшись на взгляд матушки Тимофея. – Какого лешего тебя понесло в сарайку, окаянная? Ее еще дед мой строил. – Леонтий Ферапонтович? – икнула я, чувствуя себя персонажем адского шапито. – Не, сарайку Дормидонт Ивсталович возвел. Он танкистом был, а Леонтий Ферапонтович… – начала описывать генеалогическое древо моей новой семейки Леночка. – Признавайся, какого пса ты забыла в сарайке? – взвыла мамуля Тимофея. Я чуть в чешки не напустила, ей-богу. Эта маленькая женщина, в ярости, похожа на курчавого медведя шатуна. – Так мыться пошла, – дернула я плечом. – Кстати, условия у вас… – Мыться? Мыться пошла? А ничего, что у нас в хибаре есть ванная? Две даже. Одна у Ленки в детской, вторая с душевой кабиной общая? А в туалет ты будешь в лопухи бегать? Где тебя только мой сын нашел? Из прошлого выколупал, судя по короне. Деточка, мы, конечно, не городские, может у вастам совсем все поехали на натуреле, черт вас знает. Но мы зад не подтираем вырезками из «Работницы», и моемся не золой. Человечество давно изобрело мыло и туалетную бумагу. Хотя, хрен там знает, чем царственные особы моют телеса. – Между прочим, эта корона принадлежала одной из императриц, – рявкнула я, наливаясь злобой. Противная девченка заставила меня пережить кучу неприятных минут, и сидит, веселится. Еще и корону себе присвоила. Вот же дрянь малолетняя. А я повелась, как последняя… – Точно. А ты у нас Ксанка Шусь, – нехорошо прищурилась свекровь. – Кто? – Точно чокнутая, – хихикнула Ленка. Но опять заглохла, как только бабуля окатила ее взглядом. Видимо поняла откуда ветер моих злоключений дует. – Ба. Да фуфло корона. Не импараторская, так железка гнутая. – Сама ты гнутая, – рявкнула я. Нет, ну надо же нахалка. Там в диадеме золота и брильянтов столько что хватит четыре таких хибары купить, еще и на лечение нервов в Швейцарии останется. – Чего? Ну, ты же помылась. – Помылась? Так помылась, что Степаныч у меня весь корвалол выжрал? – хмыкнула матушка Тима. Как он вообще вырос нормальным с такой-то родительницей. Или он ненормальный? Точно, вся семейка бракованная. – Пфф. Да Степанычу за счастье. Думаешь зачем он к тебе шел? За фуфырем очередным. Наша бабуля гонит… – Наказана, – заорала бабуля так, что у бедных моих чешек не осталось ни одного шанса остаться новыми и красивыми. – И почему на ней мои любимые… Господи, только бы не рейтузы. Хоть бы. Хоть бы. – Гольфы? А платьюшко это я ведь в гроб себе берегла. – Радуйся, в гробу лежать в таком убожестве. Да тебя в ад не пустят в таком то наряде. К своим то поярче надо надеть что-нибудь. А то не признают, – пробухтела внученька. – Я тебе сейчас ввалю, такой паразитке. Я тебе… К своим? Ба вдруг замерла, на секунду отвлеклась от внучки, юрко метнувшейся за дверь, посмотрела на меня пристально. – Иди помойся. Смотреть страшно. Не мудрено, что сосед наш к дохтуру решил съездить. Тут у меня то все поджалось, а я закаленная. С этой мартышкой то у меня стальные эти самые отросли и позвякивают. Да и Тим, паразит такой… Тяжела ты служба солдатская, нет тебе покоя ни днем, ни ночью. А ты иди, детка. Тама в душевой все есть. Скоро муженек твой явится, звонил уж. Да обедать будем. Да… Обедать… Только сначала я внучу убью, а потом… Супа сварю, точно. С крокодилками. Я вот даже вникать не стала в слова свекрови, потому что у меня ужасно начало зудеть все тело. Вот прямщас, как говорится. А особенно лицо, мне прямо захотелось разодрать его ногтями. Душевую я нашла сразу. Вдохнула запах хорошего ароматизатора, зажмурилась от удовольствия. А когда открыла глаза… Я открыла рот, чтобы заорать до содранных гланд, осознала, что смотрюсь в зеркало и только засипела жалостно и надрывно. – Мамочки, – сказало существо, смотряшщее на меня из волшебного стекла, одними губами. Это что же, я? Вот это вот одутловатое чудовище, серо-буро-малинового цвета. Это не черт даже, которого напугался незнакомый мне Степаныч. Это… – Мамочки, – повторила я, и бросилась к идеально белой раковине. Схватила первый попавшийся флакончик. Плеснула на ладони щедрую порцию, натерла лицо. Кожа начала не просто чесаться, гореть огнем. Я взвыла, метнулась к душевой кабине, воду включила горячую, почти кипяток. Краска не поддалась. Она начала еще как-то странно светится, судя по тому, что отразилось в стеклянной дверце кабины. Сейчас приедет Тим, а я чисто смурфик. Волосы из рыжих стали зеленоватыми. Я намотала на голову белое полотенце, уселась прямо на пол, поджала колени к подбородку и заревела белугой. И не услышала, как в дверь кто-то постучал. Сначала постучал, потом заколотил, судя по всему, кувалдой. Я поднялась с места насиженного, совсем забыв, что из одежды на мне только полотенце. Дверь крякнула и распахнулась. Это уже начало становиться традицией. – Ох, ё… – хмыкнула темнота голосом моего новоиспеченного мужа. Дальше последовала непереводимая игра слов с использованием диалектов. – Ты… Ты… – заорала я, заметалась по помывочной, пытаясь найти проклятый гробовой халат. Поскользнулась на мерзком коврике и влетела в объятия Тимофей, ошалело пытающегося спрятать глаза. – Пусти, – мое хныканье потонуло в странном стоне Великана. – И не смотри. – Ты была в «сарайке» мамином? – просипел этот гад коварный. – Зоя, это Ленка тебя туда…? – Да, а что? – всхлипнула я в очередной раз. – там что она вирус Эболы хранит? – Нет, это краска от химической ловушки. Ну знаешь, на грабителей ставят. Патрон, он выстреливает при воздействии на него несмывающейся краской. У мамы в сарайке целый арсенал. Еще со времен… – Оно отмоется? – Нуууу… – замялся благоверный. Мне не понравилось аот это его «ну». Совсем не понравилось. – Слушай, это… Она не смывается. Сойдет недели через две. Но ты все равно выглядишь… – Я тебя урою, – взревела я. – Все мои проблемы из-за тебя. Все до единой. Ты чертов придурок. На кой черт ты на мне женился? Ты… Ненавижу тебя. И семью твою. Ты еще про папу моего что-то нес. Вы тут все исчадья. – Тебе идет лиловый. Когда под краской ты краснеешь, ну чисто ведьма. Прямо твой цвет, – хмыкнул Тим. Черт, я же голая. И он меня лапает? Он что?.. Он… – И оденься. Я не умею с голыми женщинами долго разговаривать. Мама ждет к столу. Она не оценит. Кстати, слишком ты тощая, не в моем вкусе. – Скот. Мерзкий, противный скот. Я не во вкусе? Да я… – Ну нет, куколка. Мне до ребят которые по твою душу являлись не оскотиниться. Я пошел есть. – А я? – блин, он мне нужен. Нужен, пока не разберусь, как мне сбежать ото всех и красиво зажить где-нибудь на южном солнышке под вамилией этого мерзавца. В идеале еще и имя бы сменить. – А ты как хочешь. Можешь голая на метле полетать. Но, зная мою маму, опаздывать к обеду не рекомендую, – хмыкнул этот гад, развернулся и ушел. Надо же, не в его вкусе я. Козел рогатый.