Глава 19. Жизни

Я с головой ушла в тягостные мысли и все думала о том, что сказал Арон. В этот момент, как раз сидела под навесом на крыше кареты, на которой мы должны были ехать в Южную стаю и гвоздем царапала деревянную поверхность. Услышала, что открылась дверь и, обернувшись, увидела, что из таверны вышел Один.

— Я хотела поговорить с вами, — сказала ему. Мужчина посмотрел вверх и, вопросительно приподняв бровь, спросил:

— Что ты там делаешь?

Я еще несколько раз быстро царапнула крышу кареты, после чего положила гвоздь в карман и спрыгнула вниз, смягчив приземление потоком воздуха, отбитого с руны.

— Пожалуйста, расскажите мне про Тысячелетнего, — попросила у мужчины. — Я знаю про его родителей и детство. Про то, что Бранта пытались убить и про то, что Тысячелетний узнал про раздвоение, когда ему было восемь лет, а, десять лет назад, когда ему исполнилось двенадцать, он просто исчез, — я посмотрела на Одина и опять искренне попросила: — Пожалуйста, расскажите, что с ним было потом и, как он оказался в Дюран.

— Тебе лучше обо всем этом спросить у него, — мужчина качнул головой.

— Он многое не расскажет, а я хочу понять его. Узнать о нем больше. Про его жизнь и про барьер в сознании, — я ненадолго замолчала, после чего вновь сказала: — И так, все, что мне известно, рассказал другой человек, — увидев вопросительный взгляд Один, решила, что больше не было смысла это скрывать: — Мой учитель.

Я заметила, что Один сомневался. Наверное, считал, что ему не стоило лезть в наши отношения, но, через некоторое время все же кивнул. Мы с ним вернулись в трактир. Сейчас там было совсем пусто, поэтому мы взяли горячий чай и сели за самый дальний столик, после чего Один сказал:

— Как бы король не хотел скрыть Тысячелетнего, чтобы о нем никто не знал и, в особенности оборотни, но десять лет назад, слухи о нем дошли до одной девушки. Местная служанка разболтала ей, а уже эта девушка все рассказала мне. На тот момент маги, которые занимались Тысячелетним, решили, что нужно отрубить его звериной сущности конечности, ведь, чем сильнее ранена звериная сущность, то есть, Брант, тем дольше она залечивалась, меняясь местами с нужной для них человеческой сущностью. То есть, с Ароном.

— Ужас, — против воли это слово слетело с моих губ. Мне все еще было тяжело слушать про прошлое Тысячелетнего. Наверное, я никогда не смогу воспринимать это спокойно.

— К тому моменту, как я забрал его, Бранту уже отрезали руку. Я отвел его к Вайл. Особой надежды не было, но она все же смогла пришить ее обратно и рука прижилась.

Я кивнула. Вспомнила про то, что Вайл мне про этот момент вскользь рассказывала.

— Вайл сказала, что рука Бранта, скорее всего, опять прижилась, потому, что у Арона была рука на месте. Понимаешь, Амели, есть предположение, что разные тела это своеобразная иллюзия. Вернее, тело одно, но разделенное и, при этом, имеющее между собой сильную связь. Когда у Бранта не было правой руки, у Арона эта же рука начала сильно болеть, неметь и со временем он уже не мог ею шевелить. Это я рассказываю тебе не просто так. Этот момент очень важен.

Один ненадолго замолчал и сделал глоток из своей чашки с чаем, а я молча ждала, когда он продолжит. Внимательно слушала.

— Из того места, где в детстве держали Тысячелетнего, мне позже удалось забрать одного мага, — продолжил мужчина. — На допросе я от него узнал, что Арону, после того, как ему стало известно про раздвоение, говорили, что его вторая сущность это мерзкая тварь, от которой нужно избавиться. Чудовище, хуже дьявола. Бранту же твердили нечто похожее. Что ему лучше умереть и тогда всему миру станет лучше. Раз за разом и день за днем им это говорили. Расчет был на то, что Тысячелетний, будучи ребенком, поддастся этим утверждениям и сам захочет избавиться от зверя внутри себя, а уже это, по их ожиданиям, к чему-то приведет. Но, как раз благодаря тому, что душа и тело, по сути, были одним целым, хоть и разделенным, Тысячелетний уже тогда понимал, что нет никакой второй личности. Есть только он, но с блоком в сознании.

Один опять ненадолго замолчал. Будто бы раздумывал над тем, что сказать дальше и как правильно объяснить то, что он собирался мне рассказать.

— Ты хотела узнать про барьер. Представь, что этот барьер стоит у тебя в голове. Он разделяет сознание, так, что определенные черты характера остаются на одной стороне, а другие, на второй. Ты открываешь глаза и ты понимаешь, что любишь фрукты и овощи. У тебя есть желание почитать книги и побыть в одиночестве. Потом ты закрываешь глаза, а когда вновь их открываешь, сознание переключается и вот ты уже другая, ту первую часть себя ты не знаешь и не видишь, так как она скрыта барьером, но вот такая ты любишь мясо. Предпочитаешь прогулки и общение. А если снять барьер из сознания, черты характера смешаются и ты станешь такой, какой была рождена.

— А это может быть опасно? Я имею ввиду смешение черт характера, которые так долго были по отдельности? Если вероятность, что некоторые черты будут противоречить друг другу? Тяжело ли это будет для сознания?

— Ты задала важные вопросы, но я отвечу на них немного позже. Сейчас я хочу сказать, что, хоть Тысячелетний будучи Ароном и не знал, что происходило с ним, когда он был Брантом, но, меняясь с ним местами, все чувствовал. Психологически — эмоции. Физически — боль. И именно человеческая его сторона, то есть Арон, стала поддерживать звериную, то есть Бранта. Даже будучи ребенком он не поддался и пошел против тех, кто хотел его убить, — Один налил себе еще чая и продолжил: — Но Тысячелетний уже никому не доверял. После того, как Вайл пришила ему руку, он исчез. Только спустя время я его нашел. Оказалось, что Тысячелетний стал жить в чаще леса. В полном одиночестве и без крыши над головой. Он тогда почувствовал мое присутствие, но, наверное, от меня не учуял угрозы, так как уходить не стал, а я иногда приходил к нему в лес. Разговаривал с ним.

— Так он жил в лесу? Как долго?

— Шесть лет.

— Ого, — я удивленно раскрыла глаза.

— Да, много, но я могу сказать, что тогда он был в гармонии с самим собой. За эти годы он узнал себя. Меня беспокоило только то, что он был полностью асоциальным. Социопат в лучшем своем проявлении. Особенно Брант. С Ароном было немного легче разговаривать, хоть он и был очень молчаливым. Поэтому, я предложил ему стать учеником Дюран. Пожить так же, как другие оборотни. На тот момент, я уже считал его своим сыном и у нас были хорошие отношения, поэтому, как только ему исполнилось восемнадцать, он согласился. Во многом это решение было моей ошибкой.

— Почему?

— Как я уже говорил, он был в гармонии с самим собой. Это был Ранд, хоть и с барьером в сознании. Но из-за того, что при перемене сознания так же менялась внешность, для сохранения тайны было решено представить его, как двух оборотней. Таким образом, он должен был иметь возможность нормально учиться.

— То есть, учеба в Дюран нужна была для того, чтобы он пожил обычной жизнью?

— Да. После окончания ему было предназначено стать предводителем оборотней даже несмотря на то, что мы думали, что барьер снять нельзя.

— А почему вы посчитали, что учеба стала ошибкой?

— В Дюран стали слишком сильно видны различия между звериной и человеческой сущностью. Вплоть до того, что, если бы была возможность, они бы поубивали друг друга. И в какой-то момент они стали относиться к себе, как к разным оборотням. У каждого из них началась своя жизнь. Появились полноценный Арон и полноценный Брант. Это плохо. У него в сознании целый ураган и для него это тяжело. Быть несогласным с самим собой, при этом зная, что являешься одним оборотнем.

Я кивнула, еще больше окунаясь в свои мысли, а Один вновь позвал меня:

— Амели, ты хотела спросить насчет того, будет ли опасно, если смешаются черты характера, которые так долго были разделены. Я тоже ранее думал об этом и опасался, что это может привести к сильной борьбе внутри сознания. Но оказалось, что все нормально. Ну, если это можно так считать. Например, взять за пример сигареты. Арон курил очень много, а Брант ненавидел сигаретный дым. Я только два раза видел, чтобы он курил и делал он это специально во вред себе. Но вот я разговаривал с Брантом уже после пробуждения. Он сказал, что, когда барьер был снят он почувствовал, что такое хотеть курить. Я спросил и у Арона про сигареты. Он ответил, что, будучи Рандом, он хотел курить, но уже далеко не так сильно. Тысячелетний очень долго жил с барьером и многие противоположные черты характера стали сильно проявляться в каждой стороне, но в Ранде они взаимодействуют. Ранд это тот, кем Тысячелетний был рожден. Таким он и должен быть. Вот только, из-за отсутствия памяти о прошлом, у него нет жизненного опыта, который. Сейчас он лишь инстинкты.

Последние слова Одина не стали для меня открытием. Я тоже это заметила при встрече с Рандом.

Я поблагодарила мужчину за то, что он поговорил со мной и вернулась к каретам. Получила новую пищу для размышлений и, когда вскоре ко мне вышел Арон, я немного помялась, но все же решила спросить:

— Арон, а ты сам хочешь, чтобы барьер был снят?

Оборотень нахмурился и посмотрел на меня.

— Раньше, еще до пробуждения, не хотел, — услышав эти слова, я вспомнила, как, еще будучи в Дюран, задала похожий вопрос Бранту и тогда он тоже ответил, что не хочет, чтобы барьер был снят. Но в те времена все вообще твердили, что это невозможно. И, как сказал Один, у них тогда начались разные жизни и они думали, что такими будут всегда. Но сейчас этот оборотень знал, каково это быть без барьера. Цельным. Таким, каким должен был быть с рождения.

— А сейчас?

Арон взял одну из тех сумок, которых вынес из трактира и забросил ее в карету. Потом вторую и третью. Только после этого опять посмотрел на меня.

— Ты испугалась меня, когда я был без барьера.

— Не испугалась, — ответила честно. — Это сложно объяснить, но ты мне показался другим, хоть я и понимала, что это ты. Думаю, нужно время, чтобы привыкнуть.

Я сейчас не стала говорить о том, что мне не понравилось отношение Ранда ко мне и то, что он, не обращая на меня никакого внимания, хотел убить Мерада, ведь догадывалась, что конфликт внутри его сознания возник из-за меня. Я этого не хотела. Не желала, чтобы Арон думал, что, будучи цельным, вызывал во мне опасения, ведь понимала, что ему сложно, хоть он этого никогда не покажет. Поэтому хотела поддерживать.

— Так ты хочешь, чтобы барьер был снят?

— Я привык быть таким, но, как Ранд, я понимаю, что барьер нужно убрать.

Я переступила с ноги на ногу, а потом сказала:

— Чтобы не случилось, я больше не убегу. Всегда буду рядом.

Я подошла к Арону и обняла его. Понимала, что, как бы дико это не звучало, но я привыкла к этому обороню, когда у него было раздвоение. С ним впервые испытала, что такое любовь. Странная и немного сумбурная. Временами дикая и взрывная, но все же любовь. Нам еще многое стоило пережить и многое испытать, но, главное, чтобы он был рядом. Такой, как сейчас, или полностью без барьера, но, главное, рядом. Ведь у нас еще вся жизнь впереди, а я уже успела понять, как без него плохо.