39

Полина

— Почему? — поразилась я до глубины души. — Ты ведь только что доказывала мне, что я зря…

— Семь лет назад — да, зря, — кивнула мама. — Но сейчас, мне кажется, ты должна дать Якову право выбора.

— Это как? — не поняла я. — Разве если я не скажу — это право выбора?

— Именно, — хмыкнула мама. — Забавно, да? В прошлом его правом выбора были бы твои слова об Иришке, а в настоящем — молчание. Он ведь не идиот, Поль, должен сложить два и два, это несложно. Возраст нашей девочки, её внешность — на самом деле, ответы на любой вопрос. И как только он сообразит, его выбором будет — спрашивать тебя, почему ты молчала, или не спрашивать. Яков может отрешиться от этого, ты ведь сама солгала ему, сама ничего не сказала. Может не захотеть ворошить прошлое, выяснять всё теперь, когда его ребёнок уже пошёл в первый класс. А может и захотеть. И это будет его выбор.

Я задумалась. В принципе, мама права… В том, что касается именно выбора. Я-то думала, что она будет напирать на честность — мол, хватит врать, признавайся сама, пока он не догадался.

— А как я ему потом объясню, почему сразу не сказала? Понимала же, что догадается, но не сказала.

— Так и объяснишь, как я только что, — пожала плечами мама. — Заодно узнаешь, насколько он остался таким же человеком, каким ты его знала. Всё-таки восемь лет — большой срок, Поль. И изменения могут касаться не только курения. Я не исключаю, что он уже думать о тебе забыл и совсем не захочет связывать себя ещё одним ребёнком.

Нет, в то, что Яков меня забыл, я не верила. Иначе он не стал бы ждать меня на крыльце, не попросил бы о разговоре, не смотрел так, как смотрел. Не ведут себя подобным образом давно забывшие о тебе люди.

Я ещё помню, как пару лет назад встретила в торговом центре бывшего мужа с женой и сыном. Она несла свой беременный живот, как королева корону, Андрей тащил кучу пакетов с покупками, их сын — мальчишка лет пяти-шести — бежал впереди, не обращая внимания на взрослых, которые умоляли его не носиться колбасой. Когда я проходила мимо, Андрей меня заметил, кивнул равнодушно, как чужой, я ответила ему тем же — всё без малейшего тепла и улыбки, — и мы разошлись в разные стороны. У него — своя жизнь, которой он, наверное, доволен, у меня — своя, мы друг другу больше не интересны.

Вот это точно равнодушие, а у Якова… Не знаю даже, как назвать. У него скорее наоборот.

— Я думаю, он не станет молчать. И что он мне скажет, когда поймёт… — протянула я, нервно стискивая чашку, и мама улыбнулась.

— Понятия не имею, но мне кажется, скоро мы это узнаем.