38

Полина

— А я говорила, — пожурила меня мама после того, как я чистосердечно призналась в неожиданной встрече с Яковом. Иришка к тому времени уже спала, налопавшись брауни от души, и мы с мамой засели на кухне, закрыв дверь. Я не боялась, что дочь услышит. Спала она крепко, как любой маленький человек с чистой совестью.

— Что ты говорила? — вздохнула я, грея ладони о чашку, полную ароматного чая. Ромашкового — мне нужно было успокоиться. Мама, называвшая подобный чай микстуркой от кашля, неприязненно покосилась в сторону моей чашки и продолжила:

— Говорила, что надо было признаться. Ещё тогда, Поль. Но ладно, что уж теперь прошлое ворошить…

— Ну, допустим, я бы призналась. Как ты и говорила, сразу после рождения Иришки, — прервала я её, сделав глоток настоявшейся ромашки. Тьфу. Мёд, что ли, добавить? — У Якова в семье только что свой ребёнок родился, а тут вдруг я. И что бы было?

— Иришка — тоже его ребёнок.

Да, мама всегда умела бить в лоб аргументами. Она у меня физик, то есть технарь, не то что я — лирик-гуманитарий.

— Я не про то, мам. Да, Иришка — его ребёнок, но внебрачный. И представь: там у него жена и сыновья, отношения только начали налаживаться, а раны — заживать, и тут вдруг я заявляюсь такая радостная: привет, у меня для тебя киндер-сюрприз! Да у Якова вся жизнь бы в одночасье разрушилась.

— А может, наоборот, откуда ты знаешь?

— Что — наоборот?

— Наоборот — построилась, Поль. Жизнь. Вот ты сейчас упомянула, что Яков и его жена на собрании вели себя как чужие люди.

— Поссорились, наверное. С кем не бывает?

— Поссорились настолько, что это было заметно окружающим? Зачем тогда вообще вместе пришли? Нет, Поль, скорее всего, их отношения так и не наладились, и Яков просто зря потерял время. Так бывает, ты же знаешь историю моей сестры.

О да, историю тёти Маши я знала очень хорошо. Вообще, если так посмотреть, женщинам в нашем роду что-то не очень везло с личной жизнью, пусть и по-разному — мой отец рано умер, а тётя Маша всю жизнь прожила с мужчиной, который от неё гулял. Дядя Вова — хороший отец и человек, в общем-то, неплохой, но кобель. По хозяйству ему цены не было, своих детей — сына и двух дочек — очень любил и проводил с ними времени не меньше, чем тётя Маша. А готовил как — пальчики оближешь! Во всём на него можно было положиться, кроме одного: верность в браке он не держал, не получалось. Каждый раз клялся и божился, что больше не станет, проходило время — и срывался.

Моей маме всегда было обидно за младшую сестру, которую она очень любила. Мама считала, что тёте Маше надо было развестись сразу, а не мучиться столько лет, пока дети не выросли. В результате она всё равно развелась, но ей уже за пятьдесят, и желание связываться с мужчинами у неё напрочь отсутствует. Впрочем, как и у моей мамы, но у неё по другой причине.

— Есть такие люди, которым сложно развестись, — продолжала мама, задумчиво вертя в руках шоколадную конфету. Видимо, раздумывала, съесть или всё-таки сдержаться. — Одни рвут отношения только так, а другие будут тянуть до последнего. Я раньше думала — слабость, но сейчас стала старше и, не побоюсь этого слова, мудрее. Не слабость, просто разное отношение к жизни, к собственным усилиям. Вот взять, например, вязание. Вяжешь-вяжешь кофточку, а потом вдруг видишь, что много рядов назад ошибся, надо всё распускать почти до конца. Кто-то легко распустит: вздохнёт и распустит, а кому-то будет слишком жаль своих трудов, он всё оставит и сделает вид, что так было задумано. Вот и с браком то же самое. Яков твой в то время решил попытаться наладить отношения, но они всё не налаживаются и не налаживаются, и он двигается дальше уже по инерции. Однако любая сила конечна, вечно так продолжаться не может. Хотя порой сначала заканчивается сам человек.

— Мам, — меня передёрнуло, — ну что за ужасы ты говоришь!

— Я правду говорю, Поля. Маша в итоге довела себя до грани, сама знаешь, какое у неё здоровье. Хуже, чем у меня, а я её на семь лет старше вообще-то! И Яков твой…

— Да не мой он.

— Хорошо, не твой. Иришкин. Так вот, Иришкин Яков, говоришь, теперь курит. Вот, это как раз оно — саморазрушение. А если бы ты ему много лет назад призналась, он бы, может, избежал этого. Развёлся всё-таки, и была бы сейчас у вас семья.

У меня волосы на голове зашевелились.

— Нет, это нереально.

— Ты решила за него, — покачала головой мама. — Решила, что это нереально, вот и не стала говорить. А я ещё тогда думала и говорила тебе, кстати, что нечего решать за других людей, пусть сам думает. Ему ничего не помешало бы не сообщать жене, если бы он захотел сохранить брак. Но хотел ли он этого на самом деле? Сомневаюсь. Просто сделал то, что был обязан сделать, по его мнению.

— Ладно, перестань, — я поморщилась: чувство вины уже даже не кололо, а буквально жрало меня изнутри. — Сейчас-то как быть? Рассказывать ему или нет?

Я думала, мама ответит: «Конечно рассказывать», но она меня удивила.

— Нет. Не рассказывать.