Глава 16

Середина апреля

Олеся

— Опаздываем, Лесь. Шевели булками, — грозно кричит с кухни Кравцов, громыхая бутылками.

— Пять минут, — отзываюсь, надевая перед зеркалом белое платье в крупный горох.

То самое. Адушкино. Особенное. Счастливое. Бережно разглаживаю складки на подоле, поправляю рукава-фонарики, трогаю кружево на груди. Сидит шикарно, как на меня сшито. Вот бы Аделаиде Степановной показаться, порадовать. Она меня в каждую нашу встречу пытает, когда я платье выгуляю. Торопит, боится не дожить до моего дефиле, а я оптимистично заверяю, что мы еще на ее сто десятом юбилее спляшем.

Сердце разрывается от мысли, что однажды нам придется расстаться. Хотелось бы не думать о плохом, но я вижу, как моя любимая сварливая старушка медленно угасает. Перед выпиской ее лечащий врач напоследок шепнул, что следующий приступ скорее всего станет для Аделаиды Степановной последним. Сделать ничего нельзя, в больнице держать бессмысленно. Организм исчерпал свои ресурсы и может отключиться в любой момент. Больно и страшно. Словно о двигателе рассуждаю, а не о живом человеке. Жутко от мысли, что я тоже могу точно так же выключиться, словно сгоревшая микроволновка, ничего после себя не оставив. Как будто меня и не было никогда, а в мире ничего не изменится, никто даже не заметит…

Стоп! Отставить депрессуху! Улыбаться, радоваться жизни, дорожить каждым мгновеньем и стараться делать этот мир лучше. Только вперед и ни шагу назад. Перебрав все лозунги, что удаётся вспомнить, чувствую себя гораздо увереннее и бодрее. Порывшись в косметичке, крашу губы перламутровым блеском, заплетаю волосы в густую косу и подмигиваю своему отражению. Ну вылитая Аленушка. И козленочек даже есть. Как раз готовится нализаться до потери копыт.

— Олеся! Давай быстрей, я сумки в машину отнесу. Вернусь, чтобы была готова, — поторапливает Страйк, громыхая где-то в области прихожей.

Сашкины родители в отпуск на неделю смылись, а он, пользуясь случаем, решил семейный особняк разнести. У него же сегодня великий день. Мальчик повзрослел еще на год. Целых двадцать восемь лет… Очень хочется добавить в рифму, но к имениннику сегодня особое отношение. Все-таки праздник, а я и так с утра отличилась. Подарила Страйку билет на благотворительный балет в доме престарелых в Химках, небольшой террариум с шипящими мадагаскарскими тараканами и сетку мандаринов. Саша, само собой, выпал в осадок от моих даров, а я же от души, от чистого сердца. Он мне сам на днях говорил, что хочет сходить на культурное мероприятие. Заказано? Сделано. Потом как-то жаловался, что ему надоело дрессировать моих тараканов. Так я ему других подогнала, раз с моими не справляется. Может, с этими быстрее найдет общий язык. А мандарины и как наш личный символ, и на праздничном столе пригодятся.

Вообще, я пришла к выводу, что Кравцову молиться на меня надо, а не глаза закатывать. Где он еще такую заботливую найдет?

— Ну что? Идем? Ты… ох, бля…, — застыв на пороге, Страйк бледнеет, потом краснеет, уставившись на меня, как на седьмое чудо света.

— Не нравится? — расстроено спрашиваю я, не понимая, что опять ему не так.

Красивое же платье. Настоящий винтаж, ручная работа, сшито в единственном экземпляре. В музее одежды его бы с руками оторвали, а он морщится, словно за раз килограмм лимонов сожрал.

— Круто выглядишь, малыш, — внаглую врет Кравцов, поняв, что дал маху с реакцией. — Я в восторге. Правда. Ты сегодня просто неподражаема с самого утра, но тормозни с сюрпризами. Ок? Мы же не на маскарад едем, — подходит ближе, приподняв мое лицо за подбородок. — Не обижайся, Лесь. Ладно? У нас баня, шашлыки по плану, а ты … в этом. Хочешь, завтра в театр пойдем? Там уместнее будет.

— Завтра ты не встанешь. Отсыпаться целый день будешь.

— Значит, в следующие выходные, — улыбается змей-искуситель и целует меня в кончик носа.

— В следующие у нас балет, — обиженно соплю я.

— В доме престарелых. Такое шоу пропустить никак нельзя. Оторвемся, малыш, — ухмыльнувшись, Саша гладит меня по голове, словно капризного ребенка. — У тебя же есть костюм с оленями. Самое то для тусовки на природе. Тепло и комфортно.

— Угу, — киваю я и выгоняю его из комнаты.

Как им эти шашлыки и баня не надоедают? Никакого воображения. Из раза в раз одно и тоже. Любой повод собраться компанией превращается в пьяный день сурка с дебильными шутками и анекдотами. Отупеть можно. Вроде врачи, интеллигенция… Хотя работа у них нервная, постоянный стресс, ответственность, понять можно.

Придумала! Подарю ему футболку с надписью: «Хочешь бездарно потратить время? Спроси меня как». Жаль, что к первому апреля не сообразила, но лучше поздно, чем никогда.

На место мы прибыли к полудню. Все сразу. Только Вадик Смоленский где-то задержался, но по нему никто особо не скучал. Кроме меня. Он из всех друзей Кравцова самый тихий, культурный, скромный, воспитанный и поэтому незаметный. Пьет мало и редко, всегда один, держится в стороне, наблюдает за всеми, изредка вставляет пару умных фраз. Интеллектуал, одним словом, но уж больно стеснительный. Тем не менее мне с ним общаться намного интереснее и приятнее, чем с Олегом и Максом. Саша в компании друзей тоже неуловимо меняется, и меня это слегка подбешивает. Дома он совсем другой, а как соберутся вместе, словно с цепи срывается, детство в одном месте играть начинает.

С Яной и Мариной — история отдельная. Вначале мы вроде отлично поладили. А потом они стали держаться особняком, хотя я ничем их ни разу не обидела. Саша, конечно, ничего подобного не замечает, считает, что я придираюсь и не умею расслабляться. А мне и учиться у них не хочется. Поэтому на совместных попойках мы с Вадиком свой тандем по интересам организовали. Садимся рядышком, как два синих чулка, и трындим обо всем на свете, пока остальные заправляются алкоголем и веселятся.

Но пока Вадика нет, приходится примкнуть к девчонкам. Парни на нас благополучно повесили разбор пакетов, готовку и стол, а сами, как обычно, устроили мальчишник на улице. Пока они занимаются шашлыком и баней под мужские разговоры с вискариком, мы в шесть рук накрываем поляну в доме. Парни возвращаться не торопятся, им и без нас весело и задорно. Мясо жарится, алкоголь под рукой. Что еще нужно для полного счастья? В общем, затосковав, мы садимся за стол без своих загулявших мужчин.

— Олесь, давай хоть с тобой по коктейлю жахнем? — внезапно оживляется Яна, устав ковырять вилкой свой оливье. — Я отвертку сделаю. Будешь?

— Ты ей еще ерша предложи, — со скучающей физиономией вставляет Маринка. — Напоишь девчонку, а Сашка нам потом обеим головы открутит.

— Что она маленькая, что ли? — возмущается Яна, тряхнув рыжими волосами, и хитро мне улыбается. — Лесь, ну хоть шампусика бокал?

— Не хочу, Ян, — с улыбкой отказываюсь я. — Не из-за Саши, он мне не запрещает.

— А за здоровье любимого? — искушает она, откупоривая бутылку шампанского и наполняя два бокала. Один протягивает мне, хотя я была уверена, что он для Марины, но нет. Богданова сегодня с соком и без настроения. — Не могу я одна, выручай, — уговаривает Яна. — Видишь, подружка у меня в трезвенницы записалась. Мы с ней теперь не скоро вместе затусить сможем. Вся надежда на тебя.

— Ты заболела? — вопросительно смотрю на Марину.

— Беременность — это не болезнь, — Яна легонько толкает подругу плечом. — Как твой? Смирился?

— Говорит, что да, но все равно бесится. До сих пор думает, что я специально залетела, — жалуется Марина, с тоской поглядывая на шампанское в моем бокале. — Взял подработку, теперь по ночам дежурит. Вообще не видимся, а мне хоть на стенку по ночам лезь. Еще и токсикоз задрал.

— А ты как думала? Токсикоз, лишний вес, растяжки, давление еще и геморрой у особо везучих, — «подбадривает» подруга. — А потом еще роды, грудное вскармливание, бессонные ночи, колики, болячки. Все, подруга, юность кончилась. Начались суровые семейные будни, — Янка легкомысленно смеется, сочувственно обнимая Марину за плечи. — Крепись, Мариш. Господь терпел и нам велел.

— Я тебе то же самое скажу, когда твой черед придет, — раздражается Богданова. — Умеешь поддержать. Спасибо.

— Ладно, не бузи. Шучу я, — примирительно говорит Яна. — Все хорошо будет. Олег — парень ответственный, с головой. Не то, что мой. Самого еще нянчить надо.

Немного опешив, я молча таращу глаза на Богданову, слушая болтовню девчонок. Пытаюсь представить Марину в роли будущей матери и не могу. Может быть, потому что радости особой в глазах не вижу. Это же такое счастье! Жаль, что не все женщины способны его осознать в полной мере. Мне дико стыдно, но я ей жутко завидую и злюсь, что она сидит с кислым лицом, вместо того, чтобы радоваться шансу, который выпадает далеко не всем. Я бы все отдала, чтобы поменяться с ней местами, хотя в моем возрасте многие и не помышляют о детях. Мне же пришлось повзрослеть гораздо раньше, чем большинству сверстников. Во всех смыслах и против моей воли. Образ чудаковатой дурочки не мешает мне более серьезно и осознанно относиться ко многим жизненно-важным вещам. Особенно когда понимаешь, что они тебе недоступны.

— Олесь, ты чего зависла? — спрашивает Яна, махнув у меня перед лицом рукой. — Тебе об этом точно рано загоняться.

— А вот не факт, — неожиданно оспаривает Марина, взглянув на меня чуть ли не со злостью. — Судя по тому, как Кравцов Олегу мозги вправлял, он совсем даже не против. Два часа ему заливал про оптимальный возраст для рождения здоровых детей. По его мнению, мы слегка припозднились.

— Он это специально, чтобы Олег не кипишевал, — отмахивается Яна. — Сейчас чаще в сорок рожают, чем в двадцать пять.

— Кравцов у нас гинеколог. Ему лучше знать. — возражает Марина, по-прежнему сверля меня недобрым взглядом. А я почти не дышу, внутренности словно в узел скрутило. Они же не серьёзно? Прикалываются надо мной? — Вообще, он сказал, что двадцать восемь лет для мужика верхняя планка для рождения первого ребенка, а после тридцати пяти могут уже возникнуть проблемы.

— После тридцати пяти у многих с потенцией бывают проблемы. Какие уж тут дети, — хохочет Яна. — А я слышала, что для ребенка важнее, чтобы мать была здоровая.

— Вот-вот! — подхватывает Марина. — И молодая. А Олеся у нас не пьет, не курит, будущий педиатр, между прочим. А знаете, девочки, так и бывает. Шатается парень по всем бл*дям подряд, а потом к тридцатнику его вдруг бац и переклинивает, находит себе тихую, скромную, неиспорченную. Создает с ней семейный уют, она детишек ему здоровых рожает, воспитывает, щи-борщи готовит, а он через пару лет снова за старое. Вот такая проза жизни, — разводит руками Богданова.

— Ты так расписала, что мне самой плохо стало, — без улыбки произносит Яна. А я, наоборот, натянуто улыбаюсь, ощущая болезненное покалывание в грудной клетке. — Не пугай девочку раньше времени. Смотри, как она побледнела.

— Олесь, а может, ты уже? — многозначительно смотрит на меня язва Богданова.

В любом другом случае я бы непременно нашла как ее заткнуть и поставить на место, а сейчас просто встаю и, не сказав ни слова, поднимаюсь по лестнице на второй этаж, и закрываюсь в Сашиной спальне. Упав на постель, сворачиваюсь в позу эмбриона и, обняв колени, начинаю напевать слова колыбельной из детства. Мама знала их очень много, какие-то придумывала сама, чтобы не повторяться, но быстрее всех я засыпала под песенку про Рай:

Ничего особенного. Простые складные слова, но долгими ночами, когда мы с мамой месяцами лежали в больнице, именно они и мамин голос стали для меня своеобразным оберегом от совсем недетских страхов и кошмаров.

— Мам, привет, — поддавшись внезапному порыву, я набираю ее номер. — Можно я приеду?

— Конечно. Что-то случилось? — встревоженно отвечает родной голос.

— Нет, все замечательно. Просто очень сильно по вам соскучилась. Вы в городе?

— Отец работает, я одна на даче. Приезжай, поболтаем. Я шарлотку испекла.

— Уже лечу, мам.

Насчет «лечу» я, конечно, погорячилась. Надо еще как-то с Сашей объясниться и машину выклянчить. Шампанское я так и не выпила. За руль спокойно могу сесть, а утром заеду за ним и вместе домой поедем. По-моему, шикарный план, но есть подозрение, что он его не оценит.

Из дома мне удается выбраться незамеченной. Повезло, что девчонки куда-то вышли. Надеюсь, что не покурить. Но зная Марину, не удивлюсь, что она до сих пор втихаря от Олега балуется.

На улице стемнело, но небо ясное, звездное. Завтра наверняка будет солнечный день. Я уже заждалась, зимний пуховик надоел до тошноты. Хочется сбросить все лишнее, пробежаться налегке, в солнечных лучах понежиться. Апрель в разгаре, а тепла как не было, так и нет. То дождь, то снег, то слякоть, то снова мороз. Сугробы сошли и на том спасибо. Весной почти не пахнет, под ногами скрипит тонкий лед, изо рта вырываются облачка пара, щеки бодряще пощипывает. Накинув на голову капюшон и подняв воротник, на ватных ногах иду на звук голосов, раздающихся с другой стороны коттеджа. Участок у Кравцовых с хорошим освещением, потеряться сложно. Тем более я у них бывала не раз.

Заметив четыре мужские фигуры возле барбекю, слегка притормаживаю. Очкую, если честно, но и остаться не могу. Даже ради Саши. Мне здесь даже дышать тяжело, а ему вполне комфортно. Он в кругу друзей, веселится, вниманием не обделен, а я его утром поздравила, подарками полезными завалила. Потрахаться тоже успели. Какие, спрашивается, могут быть ко мне претензии? Я все свои основные функции выполнила.

Крадусь потихоньку, стараясь не вслушиваться в мужской гогот, но все равно кое-что удается разобрать. Саша как раз рассказывает про террариум с тараканами, а парни ржут, как кони. Смешно же, блин. А, может, завидуют? Так я не жадная, всех могу этим добром одарить. Словно почувствовав мое приближение, Кравцов оборачивается, а я встаю, как вкопанная.

— Лесь, ты чего нос морозить вышла? — отвернувших от парней, он шагает ко мне и тоже останавливается. Улыбка сползает с его раскрасневшейся физиономии. Нахмурившись, Саша останавливает взгляд на моем рюкзаке. — Куда намылилась?

— К родителям поеду. Можно я твою машину возьму? — переминаясь с ноги на ногу, прячу замерзшие руки в карманы. Погода сегодня совсем не апрельская. Того и гляди снег пойдет. И от выражения лица Кравцова еще больше в озноб бросает. Чую, не договоримся мы.

Грубовато взяв под руку, он оттаскивает меня подальше от таращащихся на нас парней.

— Что опять на тебя нашло, Олесь? — понизив тон, раздраженно спрашивает Страйк.

— Ничего не нашло, — трясу головой, запахивая куртку на его груди. — Застегнись. Холодно. Я утром за тобой вернусь. Не обижайся, мне, правда, очень надо.

— Именно сегодня? Сейчас? — в темных глазах вспыхивает гнев, губы упрямо сжимаются. — Не поедешь никуда. Ясно? Иди в дом. Позже разберемся.

— Не пойду, — качнув головой, твердо припечатываю я. — Пожалуйста, давай не будем ругаться. Я же по-хорошему прошу.

— Ты можешь по нормальному объяснить, что произошло? — немного смягчившись, Кравцов берет меня за плечи и привлекает к себе. Даже обнять пытается, с беспокойством всматривается в мое лицо. — Девчонки обидели? Так я с ними быстро разберусь.

— Нет, — шмыгнув носом, я отвожу взгляд в сторону. — Мама попросила приехать.

— Смеешься? Это причина, по-твоему? — снова закипает Кравцов, помрачнев, как грозовая туча. Не удивлюсь, если молнией шарахнет. — К маме захотела? На ручки? Тебе пять лет, Олесь?

— Двадцать, — едва слышно отвечаю я, внезапно вспомнив, что свой день рождения я тоже с родителями отмечала. Но тогда весомая причина была. Они еще не знали, что я с общаги съехала. А сейчас получается, что без повода Кравцова бросаю.

— Вот именно, — бросает он сквозь зубы. — Дурить прекращай, Лесь.

— Не дашь машину, вызову такси! — угрожаю я, повышая голос. Тоже мне диктатор нашелся.

Убрав руки, он отступает назад. Какое-то время сверлит мое лицо взбешенным взглядом, пытаясь прощупать мою решимость. Боковым зрением замечаю, как оторвавшись от кучки наблюдателей, к нам направляется Вадик Смоленский. Не прогадали с выбором засланного казачка. На роль переговорщика он больше всех подходит.

— Ребят, из-за чего сыр-бор? Может, помощь нужна? — любопытствует припозднившийся гость.

— Мне уехать нужно, а Саша машину не дает, — жалуюсь без зазрения совести. Страйк скрипит зубами, глядя на меня, как на исчадие ада.

— Давай я отвезу? — предлагает Вадик, вопросительно посмотрев на друга. — Ты не против, Сань?

— Валите куда хотите, — огрызается Кравцов, задерживает на мне злющий взгляд, словно собираясь что-то сказать, но передумав в процессе, он резко разворачивается к нам спиной и молча уходит к парням.

Переглянувшись, мы с Вадиком синхронно вздыхаем и топаем к его машине. Забравшись на переднее сиденье громоздкого «Патриота», убитым голосом говорю Смоленскому адрес, и он удивленно присвистывает:

— Так это близко. Семнадцать километров рисует.

— Ага, — отрешенно киваю я.

— Странно, что Санек машину зажал, — недоумевает Вадим, заводя двигатель.

Я ничего не отвечаю, уставившись в окно. На дружескую беседу нет ни сил, ни настроения. Смоленский интуитивно это чувствует и не лезет ко мне с лишними вопросами. Какое-то время мы едем в тишине. Я потихоньку отогреваюсь, постепенно успокаиваясь и настраивая себя на позитивный лад. Кравцов, конечно, вспыльчивый, но, слава богу, отходчивый и не злопамятный. С похмелья ему будет не до обид, а я пожалею, подлечу, и он быстро сменит гнев на милость.

— Может, музыку включить? — интересуется Смоленский.

— Нет, не надо. Голова болит.

— Ты не обижайся на него, Лесь. Он сам два дня назад узнал. Нам тоже только сегодня сказал, — внезапно выдает Вадим. Повернув голову, я вопросительно смотрю на Смоленского. — Не хотел трепаться раньше времени, ждал, пока Маковецкий согласует. График операций заранее составляется, а уговор был до мая. Мог ведь и не отпустить.

— Мог… — глухо соглашаюсь я, начиная догадываться, о чем толкует Вадик.

— Да и какая по большому счету разница? — оживленно продолжает Смоленский. — Ты бы все равно до конца сессии не сорвалась. В июне приедешь, Сашка как раз квартиру найдет. Два месяца как-нибудь проживете друг без друга. Иногда это даже полезно. Не решила еще, что с институтом будешь делать? На заочное перейдешь или в Питерский вуз переведешься?

— Не решила, — скрипучим голосом выдавливаю из себя, прижимая ледяную ладонь к пылающей щеке. В груди все горит, мысли путаются, реакции подводят. Надо взять себя в руки, не быть размазней. Но вместо этого я отрешенно смотрю перед собой и ни черта не вижу. Сплошной серый туман и сверлящая боль в висках. — Когда он уезжает?

— Двадцать четвертого апреля, — помолчав, тихо отвечает Вадик. Повернув голову, бросает на меня быстрый взгляд и снова отворачивается. На минуту в салоне воцаряется гнетущая тишина. — Ты не знала, — констатирует он и нервно бьет ладонями по рулю. — Я — придурок. Извини, Олесь.

— Все нормально…

— Не нормально, — возражает Вадим. — Я думал, что он тебе сказал, и поэтому ты психанула и захотела уехать.

— Наверное, он планировал поговорить со мной после дня рождения, — предполагаю я, отчаянно убеждая себя, что все так и есть.

Двадцать четвертое апреля.

Десять дней.

Всего десять дней.

Дура, зачем уехала?

— Не сдавай меня, ладно? — смущенно просит Вадим, я рассеяно киваю. — Пусть он сам тебе расскажет. Так правильнее будет. И не придумывай себе ничего. Я Кравцова со школьной скамьи знаю. Насмотрелся на него во всех состояниях. Таким, как с тобой, никогда не видел. Любит он тебя, Олеся. Это не только я заметил. Все наши в курсе, а Маринка с Янкой тебя из вредности задевают. Они обе на него в разное время слюни пускали.

— Спасибо, Вадик. Ты — очень хороший… друг, — сдавленно бормочу, понимая, что еще слово и разревусь, как дура. — Но мне не нужно, чтобы он меня любил.

— Почему? — опешив, спрашивает Смоленский.

— Потому что у меня другие планы на жизнь, и Саша в них не входит, — тихо признаюсь я, смаргивая выступившие слезы. Внутри все бунтует против сказанных слов, но в тоже время разум твердит, что так правильно, честно и справедливо.

— Мда… дела, — почесав подбородок, Вадим замолкает, но хватает его ненадолго. — А ты не проста, Веснушка. Почему, кстати, Сашка тебя так называет?

— У меня в детстве веснушки были.

— То есть ты его давно знаешь? — снова изумляется Смоленский.

— Виделись пару раз. Наши родители знакомы.

— Ни хрена себе. Может, ты еще подумаешь, Олесь?

— Не о чем думать, Вадик. Я все решила, — отвечаю с тяжелым сердцем.

— Ясно, — сдается Смоленский, несколько раз задумчиво вздыхает. Явно хочет что-то добавить, но никак не может решиться. — Слушай, если у вас с Кравцовым всё, можно я тебе позвоню, когда он уедет?

— Зачем? — ошарашенно смотрю на Вадика.

— Сходим куда-нибудь, пообщаемся, кофе выпьем, — заметно нервничая, пожимает он плечами. — Ты мне давно нравишься. Я тебя еще на первом курсе заметил. Ты отличаешься… в хорошем смысле.

— Ну ты, блин, даешь, Вадим! Похоже, мы оба не те, кем кажемся. — с горечью выдыхаю я.

Кравцов

Открыв глаза, я не сразу осознаю, где нахожусь. По ощущениям, кровать вроде моя. Трусы на месте, никаких голых баб рядом не наблюдается. Это уже хорошая новость. Или плохая. Смотря с какой стороны посмотреть. Проснуться с Веснушкой под боком было бы гораздо приятнее, чем одному. Кто-то аспирином или рассолом голову с похмелья лечит, а мне секс гораздо быстрее помогает. Сразу мозги проясняются и расслабон накрывает. Потом часик поспать, и встаешь, как огурец. Но сегодня явно не судьба воспользоваться любимым рецептом. Олеся в очередной раз взбрыкнула неизвестно из-за чего и ускакала к родителям. Какая муха ее укусила — тайна за семью печатями. Тараканы в голове Веснушки хоть и не мадагаскарские, но размером не меньше и шипят не тише. Могла бы и договориться с ними на один день в порядке исключения, но нет. Никаких тебе бонусов, Кравцов. Даже в день рождения. Олеся будет не Олеся, если что-нибудь эдакое не вычудит. Пора бы привыкнуть и смириться, а я все чего-то жду. Как дурак.

Приподняв голову, морщусь от резкой боли в затылке и падаю обратно на подушку. Черт, я точно не в родительском доме. Значит, в квартире. Осталось только выяснить, как я сюда попал. Очертания комнаты плывут, башка трещит, как будто меня всю ночь молотили ею об стену. Хотя, хрен его знает, может быть, так и было. Не просто же так память отшибло. Угораздило же так нажраться. Последнее, что отложилось в голове — как мы все сидим за столом, Макс толкает очередной тост. Олег с Мариной собираются уезжать, а Вадик дрыхнет в кресле. Он, кстати, тоже отличился. Накидался в дрова. Ну хоть кто-то был со мной на одной волне.

Закрыв глаза, пытаюсь нашарить свой телефон. Обычно он всегда рядом. Так и есть, лежит родненький под задницей. Голосовым набором набираю Макса. Он, как ни странно, отвечает сразу:

— Салют, алкоголикам. Ты как? Жить будешь? Или скорую вызвать? — еще и издевается, и голос, сука, бодрый, довольный.

— Ты где? — хриплю я.

— У тебя, а вот ты где?

— Тоже у меня. Что я в городе делаю?

— На такси уехал, — ржет в трубку Макс. Бл*ь, зачем так громко-то?

— Зачем?

— А ты у себя спроси. Мы с Вадиком тебя пытались удержать, но куда там. Ты нас на хер послал и свалил.

— И ничего больше не сказал?

— Неа. Мы подумали, что ты к Олеське своей помчался.

Бл*ь, у меня аж сердце подпрыгивает. С перепугу забываю про звон в башке и резко сажусь. Судорожно напрягаю извилины, пытаясь вспомнить хоть что-то. А если и правда помчался? Я из-за Веснушки весь вечер загонялся. Виду, конечно, не подавал, но крыло меня не по-детски. Выбесила, заноза мелкая. Всю душу вымотала.

— Выдохни, Кравцов, не доехал ты до нее, — продолжается глумиться Макс. — Или свернул по дороге. И правильно сделал. За дурными бабами бегать — себя не уважать. Я тебе позвонил через час, с твоего телефона девчонка какая-то ответила. Сказала, что ты спишь, и пообещала присмотреть до утра.

— Бредишь, Макс? Какая еще девчонка? — откровенно охреневаю я, снова озираясь по сторонам. — Я один. Никого не… — не договорив, ошалело смотрю на вплывающую в спальню Майю с подносом в руках. Растрёпанная, довольная, в моей футболке, едва прикрывающей зад. Блядь. Что за херня творится? Откуда она тут взялась? — Перезвоню, Макс, — скинув вызов, бросаю телефон на кровать.

— Доброе утро, — приветливо мурлыкает Майя. — Как голова?

Я не отвечаю. Все происходящее напоминает похмельный бред. Виляя задницей, девушка приближается к кровати, ставит поднос на тумбочку, усаживается на постель и протягивает мне стакан с пузырящейся жидкостью.

— Выпей, полегчает, — она ободряюще улыбается, наблюдая, как я с опаской нюхаю содержимое стакана. — Две таблетки аспирина и ни капли цианида, — пытается сгладить шуткой напряженную обстановку. — Не помнишь ничего? — понимающе интересуется Майя.

Сделав несколько глотков шипучки, я мрачно киваю, не сводя изучающего взгляда с заботливой соседки. Жду, что она мне хоть что-то объяснит, но Майя не спешит открывать тайну своего присутствия. Мало того, она явно наслаждается ситуацией и моим ошарашенным состоянием.

— Допивай полностью, быстрее подействует. А потом можно уже кофе и завтрак, — распоряжается хозяйским тоном.

Спорить и огрызаться у меня нет ни сил, ни желания. Осушив содержимое стакана, отдаю его Майе, взамен получая кружку с горячим бодрящим напитком и круассан. От выпечки я отказываюсь, желудок пока не готов принимать ничего, кроме жидкости.

— Не томи, выкладывай, — после глотка кофе мозги слегка проясняются и даже дар речи восстанавливается. Майя молчит и загадочно улыбается. Издевается сучка. — Я начинаю подозревать, что ты меня преследуешь.

— Может быть, — она пожимает плечами, хитро прищурившись. — Я, между прочим, тебя от холодной смерти спасла. Где ваша благодарность, доктор?

— Только не говори, что ты меня из сугроба откопала. Снега во дворе неделю уже нет, — не особо дружелюбно парирую я.

— Не из сугроба, — заливисто смеется Майя, но быстро успокаивается, поймав мой свирепый взгляд. — Ладно, уговорил, не буду тебя мучать, а то смотреть жалко. В общем, возвращаюсь я вечером с работы, смотрю, знакомая фигура, едва держась на ногах, бодается с дверью в подъезд и никак не может внутрь попасть.

— Жесть, — мрачно комментирую я.

— Ага, — со смешком соглашается Майя. — Оказалось, ты даже ключи из кармана не смог достать. Не нашел или забыл, что они у тебя есть. Пришлось помочь, потом проводить, до кровати дотащить, раздеть и спать уложить.

— С последним я бы и сам справился.

— Не справился бы. Уж поверь мне на слово, — заверяет брюнетка.

— А осталась зачем? — скользнув взглядом по моей футболке, неплохо сидящей на выдающихся формах, уточняю подозрительным тоном.

— Ты ключи в унитазе утопил, когда в туалет ходил, — Майя снова срывается на смех, а мне, в отличие от нее, ни хера не весело. — Закрыть за мной входную дверь ты бы не смог. Не оставлять же квартиру незапертой.

— А ты откуда знаешь, что я в толчке утопил? Свечку держала?

— Ты мне сам сказал, — невозмутимо отвечает Майя. — Не переживай, я в гостиной, на диване спала, а вот ты вел себя, как обычно, по-хамски.

— Не помню, — пожимаю плечами, отдавая Майе пустую чашку. — Спасибо.

— Не за что. Я на тебя не в обиде. Пьяные мужики, вообще, редко добрыми бывают.

— Большой опыт общения с пьяными мужиками? — язвлю я, умом понимая, что зря наезжаю на девчонку. Она мне плохого ничего не сделала. В кровать не залезла, ничего не украла, завтрак в постель принесла. Минет попрошу, и его без проблем сделает. Бери и пользуйся, а не допросы устраивай. Красивая, фигуристая, безотказная, типаж абсолютно мой. Какого хрена придираюсь?

— Достаточный опыт, не сомневайся, — предельно откровенно заявляет Майя. — Но то, что врачи-хирурги могут до ползучей кондиции нажираться, для меня откровение. И отнюдь не приятное.

— Во-первых, сегодня у меня выходной, а во-вторых, вчера я свой день рождения отмечал, — зачем-то оправдываюсь я.

— День рождения — повод серьезный. В таком случае, простительно. — многозначительно ухмыляется Майя. — Хочешь, я в качестве подарка тебе овсянку сварю?

— Ты лучше домой иди. Олеся вернется, не поймет твоей доброты, — спроваживаю засидевшуюся гостью, показывая взглядом на дверь. Минет, конечно, хорошо, приятно и заманчиво, но не здесь и не сейчас.

— А она не вернется, — уверенно произносит Майя, поставив чашку на поднос. В мутной башке что-то щелкает, вытряхивая из мозгов весь хмель. — Олеся приходила час назад, — невозмутимо поясняет соседка. — Ты не думай, я ей объяснила все, как было. Поверила или нет — не знаю. Вела себя спокойно, вежливо, даже кофе со мной выпила, сказала, что завтра днем заедет. За вещами. Саш… — виновато шепчет Майя, напугавшись выражения моего лица. — Я же не нарочно. Она своими ключами открыла. Не в шкаф же мне было прятаться?

— Это какой-то гребанный пи*дец, — хрипло бормочу я, проводя по лицу ледяной ладонью.

«Олеся бы спряталась», проскальзывает в голове тупая мысль. Догадавшись по моей реакции, что пора по-тихому сваливать, Майя молча улетучивается из спальни, а через три минуты и из квартиры. Что, сука, ей мешало сделать это ночью? Хер с ней, с незапертой дверью. В подъезде камеры везде, никто бы не сунулся. Мне, бл*ь, что теперь прикажете делать?

Сломав всю голову, но не придумав ничего вразумительного, заворачиваюсь в плед и, захватив телефон, выхожу покурить на балкон. Первая затяжка бьет по шарам, потом постепенно отпускает. Собравшись с духом, набираю Веснушкин номер, почти не надеясь, что она ответит. Но она оказывается смелее, чем я думал, и берет трубку после пятого гудка.

— Привет, Страйк, — здоровается бесцветным голосом, а я, как назло, зависаю, не зная, что сказать. С чего, вообще, начать?

— Лесь… — это все, на что меня хватает.

— Расслабься, Саш. Все нормально, я сама виновата, — невозмутимо выдает Веснушка, отправляя меня в очередной нокаут. Какое на хрен «нормально» и «сама виновата»? Она там белены объелась или успокоительного напилась? — Тебе не нужно ничего мне объяснять. Поверь, я все прекрасно понимаю.

— Что ты понимаешь, Лесь? — глухо спрашиваю я, тоже прекрасно понимая, с какой целью она мне все это говорит.

Олеся какое-то время молчит, подбирая правильные, по ее мнению, слова, которые, по сути, не скажут мне ровным счетом ничего. Я знаю, как она умеет закрываться, когда ей больно. Знаю, потому что сам это частенько практикую. Но сейчас больно нам обоим, так зачем врать и притворяться, что все зашибись? Ради гордости, чувства собственного достоинства? В жопу то и другое.

— Тебе нужно меня отпустить, — шелестит в трубке ее голос. Вопреки моим ожиданиям, не лживый и не наигранный. В груди болезненно сжимается от осознания, что она говорит это абсолютно искренне и серьезно.

— Не нужно, Олесь.

— Ты обещал, Саш. Помнишь? — тихо напоминает Веснушка.

Хотел бы сказать, что нет, но я помню. Такая глупость — эти обещания, данные, когда мы еще друг друга толком не знали.

— Я ее не трахал, — выкрикиваю в трубку.

— Майя мне сказала, — напряженно отзывается Олеся. — Но это неважно. Дело вовсе не в ней.

— Тогда в чем? — уточняю я, и вдруг отчетливо понимаю, что это наш последний разговор. Любые слова и уговоры бессмысленны. Она приняла это решение не сегодня и не вчера, и даже не полгода назад. Олеся изначально знала, что все закончится вот так…

— Во мне. Я тебя не люблю, — отвечает она недрогнувшим голосом.

— Врешь, Веснушка, — хрипло говорю я, до треска сжимая телефон.

— Мы оба сейчас врем, Саш, а значит, это нужно прекратить.

— Оба? — яростно переспрашиваю я. — За все месяцы, что мы прожили под одной крышей, я ни разу тебя не обманул.

— Кравцов, ты… — в ее голосе пробиваются злые нотки. — Я приезжала дважды. В первый раз в два часа ночи, меня никто не заметил, но я увидела и услышала более чем достаточно. Поэтому, пожалуйста, не надо из меня делать полную дуру.

— Не знаю, что ты там услы…

— Просто заткнись, Саш, — резко обрывает меня Веснушка. — Вещи я заберу завтра, пока ты будешь на работе, ключи оставлю в почтовом ящике. Тебе искренне и от всего сердца желаю удачно устроиться в Питере и достичь всех поставленных целей. Мне было с тобой хорошо, очень, но дальше каждый пойдет своей дорогой. Ты и сам понимаешь, что это правильное решение. Прости, мне больше нечего тебе сказать.

— Зато мне есть, что… — я замолкаю, услышав короткие равнодушные гудки. Они звучат снова и снова, пока я раз за разом набираю Олесин номер.

Сдаюсь минут через десять, выкурив как минимум полпачки сигарет и вслух перебрав все матерные слова. Перебесившись, возвращаюсь в спальню, залитую солнечным светом. Солнце, словно издеваясь, решает именно сегодня выглянуть из-за туч, напомнив всем замёрзшим, что за окном все-таки весна. Жизнь продолжается, и планета не сошла с орбит из-за того, что одна чудаковатая Веснушка решила, что нам не по пути, оставив на память мадагаскарских тараканов и билет на престарелый балет.

Я пытаюсь убедить себя, что она отчасти права, но как-то не очень получается. Чего-то не хватает для понимания причинно-следственной связи. Пазл складывается час спустя, когда, заправляя постель, я нахожу под одеялом красные кружевные стринги. Явно не Олесины. Она бы такие под дулом пистолета не купила. А это может означать только одно — главный мудак в нашей истории все-таки я, а вовсе не безобидные Веснушкины тараканы.