Глава 15

Кравцов

Заваливаюсь домой около десяти утра, специально громыхаю дверью, оповещая о своем прибытии. Напрасно стараюсь, потому что, судя по шуму воды, доносящегося из ванной, Олеся в душе. Отмокает после пьянки и гнусаво завывает в голос. Отнюдь не песни, как обычно бывает, когда она встает в хорошем настроении. Сегодня у нас по сценарию плачь Ярославны. С рыданиями, соплями и икотой. Сначала дел наворотит, а потом в слезы. Пожалейте дуру несмышлёную. Сука, как же меня задрал этот детский сад, штаны на лямках.

Скинув в прихожей пуховик и обувь, раздраженно прохожу в квартиру и агрессивно барабаню в дверь ванной.

— Выходи. У тебя минута, чтобы сопли подобрать, — громко, так, чтобы наверняка услышала, рявкаю я. Рыдания внутри резко затихают, а шум воды, наоборот, усиливается. — Время пошло, Олеся. Я не шучу. Дверь вынесу, а платить за ремонт тебя заставлю.

Засекаю время и иду в спальню. Кровать заправлена, на полу лежит открытый чемодан с небрежно набросанными в него вещами. В верном направлении мыслит. Наконец-то взрослое решение. Не хочешь жить по-человечески — уходи.

И все вроде правильно и логично. Именно на такой расклад и реакцию я и рассчитывал, но почему-то от вида собранных Веснушкиных шмоток свирепею еще сильнее. До такой степени, что со всей дури пинаю дурацкий розовый чемодан. Тот влетает в стену и захлопывается, часть содержимого успевает вывалиться наружу. Выпустив пар на ни в чем неповинную вещь, подхожу к окну, тру пульсирующие виски, пытаясь успокоить сверлящую боль. Надо переключиться, сконцентрироваться на чем-то другом. Смотрю во двор. Снег снова валит стеной. Небо затянуто серыми тучами, ни намека на просвет. На площадке ни души, ни одного свободного парковочного места. Привычное сонное утро воскресенья. Развернувшись спиной к унылому серому пейзажу и опершись на подоконник, в напряженном ожидании гипнотизирую проем спальни. Секунды неумолимо текут сквозь пальцы, гребаная минута давно истекла, но чему я удивляюсь? С пунктуальностью у Олеси тоже беда.

Она появляется бесшумно и на удивление внезапно, словно призрак, воплотившийся из воздуха. Либо я был так занят сражением с бушующим внутри гневом, что пропустил, как открылась дверь ванной комнаты. Веснушка неуверенно делает несколько робких шагов в комнату и застывает, подняв на меня несчастный взгляд. В плюшевом спортивном красном костюме с оленями и в теплых носках Олеся и сама похожа на трусливого Бемби. Яркий цвет толстовки подчеркивает нездоровую бледность лица и покраснения вокруг глаз. Влажные волосы собраны в небрежный пучок на затылке, веки опухли от слез, в глазах отчаянье, губы искусаны и дрожат. Она часто моргает, стараясь не расплакаться снова. Пытается храбриться, выпрямляет плечи и продвигается еще на пару шагов. Затем смотрит в сторону, на свой переместившийся чемодан, и прикрывает рот трясущейся ладошкой, беззвучно всхлипывает, опустив голову, и вся словно сжимается и гаснет, лишившись последних сил.

— Я не знаю, что сказать, — мяукает, как выброшенный под дождь беспомощный котенок. Такой же, как те, что мы везли в коробке к черту на куличиках. Но тогда Олеся выглядела и вела себя иначе. Не тушевалась и не лезла за словом в карман.

Осознание произошедшей с ней разительной перемены скребет где-то глубокого за ребрами, не дает сделать полноценный вдох. Я, бл*ь, и сам не знаю, что сказать. Все слова и упреки улетучились, как сигаретный дым, потеряв какой-либо смысл. Покурить бы сейчас, но не тащить же ее с мокрой головой на балкон. И так всю зиму ходит сопливая и с охрипшим горлом.

Она медленно подходит вплотную, все так же не поднимая глаз, и потерянно тычется носом в мой свитер, обнимает обеими руками и прижимается всем телом, плотно закрывая глаза.

— Прости, пожалуйста, — хрипит сбивающимся голосом, отчаянно впиваясь пальцами в мою спину.

Я снова вспоминаю про злосчастных котят и, сделав глубокий вдох, обнимаю вздрагивающие худые плечи в ответ. Это происходит непроизвольно, на чистых инстинктах. Мозг в глубокой заморозке, эмоции рулят, заставляя утешать ту, что почти на сутки превратила меня в бешеного ревнивого идиота.

— Все не так… Это спектакль для родителей, — сипло шепчет Веснушка, сгребая в кулаки ткань моего свитера. — Я такая дура, Страйк. С Виком у нас ничего. Совсем… Клянусь чем угодно. Он меня выручил и всё.

Бл*ь, ну я же должен злиться, изрыгать гром и молнии, гнать ее в шею и избавиться наконец-то от утомительных бесперспективных отношений. Но ничего подобного не происходит. Как под гипнозом я глажу ее плечи, стираю большими пальцами сочащиеся из-под зажмуренных век слезы и бережно беру в ладони заплаканное пепельное лицо, заставляя взглянуть на меня. Она открывает мшисто-зеленые глаза, и я вязну в них, как в топком болоте, считая янтарные всполохи на потемневших радужках.

— Мы когда-то встречались. Я была сильно в него влюблена. Это правда… — собравшись с духом, продолжает исповедаться Олеся. — Потом Виктор уехал в Париж, чтобы ухаживать за своим дедом, а я стала встречаться с тобой, и все как-то само собой закончилось. Он вернулся неделю назад, мы поговорили и решили остаться друзьями. Виктор с самого начала знал про тебя… и тебе я о нем говорила, но ты не поверил, — припоминает она наш давний разговор.

Так оно и было. Я тогда не воспринял ее слова всерьез, считая чудачкой и выдумщицей, набивающей себе цену. Значит, француз был настоящий, а я — тот, с кем она изменила ему, когда обстоятельства вынудили парня уехать. Зашибись история. Заставляет задуматься о многом.

— Для чего ты потащила его с родителями знакомиться? Зачем весь этот цирк, Олесь? — мой голос звучит на удивление ровно и спокойно, несмотря на то, что внутри снова концентрируется неконтролируемый и вполне оправданный гнев. — Ты меня стесняешься? Или снова врешь, придерживая своего француза, как запасной аэродром после моего отъезда?

— Я не хочу с тобой расставаться, — она уходит от прямого ответа, опуская ресницы, и тем самым только подливая масла в огонь. — Но уйду, если ты больше не хочешь иметь со мной ничего общего.

— Прямо сейчас уйдешь? — одёрнув руки от ее лица, убираю их в карманы джинсов. — И куда, если не секрет? — она тоже отстраняется, шагнув назад. Снова смотрит на чемодан, неопределённо пожимая плечами.

— Пока в общагу к подружке попрошусь, потом сниму что-нибудь. Не переживай, спать на коврике у твоей квартиры не буду, — шмыгнув носом, вскидывает подбородок и устремляет на меня хорошо знакомый упрямый взгляд. — Сможешь водить к себе кого захочешь, а не бегать потрахаться в соседнюю квартиру.

Что, бл*ь? Она решила, что я от Майи с утра явился, и после всего этого устроила мне сцену раскаянья? Это как, вообще, понимать? Абсолютный по*уизм или синдром жертвы? Больше верится в первое, а второе — скорее наигранное. Несчастные Бемби не ведут себя, как охреневшие суки.

— Ты нормальная или контуженная напрочь? — до скрежета стискиваю зубы, яростно сверля взглядом порозовевшее лицо. — Кто эту бл*ь в квартиру приволок и в нашу постель уложил? Не ты ли?

Вспыхнув, Олеся отворачивается, нервно прикусывает нижнюю губу и неосознанно косится на упомянутую кровать.

— Ты как будто специально меня провоцируешь, Олесь, — напираю я. — Сначала с Яной, теперь с Майей. Зачем? Объясни идиоту. Чего ты хочешь этим добиться?

— Я не знаю! — выдает она гениальный ответ и неровной походкой плетется к своему чемодану. Опустившись на колени, открывает его и хаотично начинает запихивать туда вывалившиеся шмотки. — Можешь выдохнуть, я больше тебя бесить и раздражать не буду.

— Это какая-то проверка на вшивость? — игнорируя ее заявление об уходе, подхожу ближе. — Или у тебя какие-то комплексы из-за разницы в возрасте? Ты сама-то себя понимаешь?

— Нет, — тихо отвечает она и, задрав голову, отрешенно смотрит мне в лицо. — Если ты думаешь, что у одного тебя мозг кипит и нервы сдают, то глубоко ошибаешься. Я хотела бы быть такой, как ты хочешь, но не получается у меня и никогда не получится.

— А я от тебя чего-то требую? — откровенно офигеваю от услышанного. Она выразительно молчит, удерживая зрительный контакт. — Ладно, иногда бывает, но мне нужна определённая ясность, а ты все время, как страус. Чуть что — сразу в домике. С переездом в Питер вопрос отложили, хотя ты могла бы честно сказать: Знаешь, Саш, я не готова к такому серьезному шагу. Я не дебил, пойму, но ты же голову в песок и врешь постоянно. А что за херня с твоими родителями? У них ко мне какие-то личные претензии?

— Нет у них никаких претензий, — мотает она головой, измученно плюхнувшись на задницу. — Просто с тобой все по-другому, Саш. Я не могу тебе этого объяснить. Извини, но не могу. Не проси, пожалуйста, — закрыв лицо руками, Олеся делает судорожный вдох. — Ты абсолютно прав, я не готова.

— Тогда собирай манатки и вали отсюда, — взбешенно рявкаю я.

Вздрогнув, она снова хватается за свой чемодан, хаотично дергая молнию, которая упорно не поддается. Всхлипнув от досады, Веснушка бьет по крышке кулаком и пытается волочь чемодан к двери прямо так — наполовину расстёгнутый. В две секунды оказавшись рядом, я заканчиваю ее мучения, вырвав розовое недоразумение из рук.

— Неаккуратно сложила. Сначала начни, — вывалив содержимое бесформенной цветастой кучей на пол, бросаю выпотрошенный чемодан рядом.

— Ты охренел, Кравцов? — вскинув голову, она смотрит на меня разъяренной фурией, резко сменив роль несчастной дурочки.

Актриса, блин, из погорелого театра. Все-таки зря я не учитывал специфику ее деятельности в рамках благотворительной программы. Очень зря. Мечта дальнобойщика, клоунесса, чужая невеста, испуганная лань, заведенная фурия. Боюсь представить, что дальше она мне завтра сыграет.

— Не больше, чем ты, Матвеева, — криво ухмыляюсь я. — Что уставилась? Не нравлюсь?

— А кто сказал, что ты мне когда-то нравился? — парирует она, задирая свой сопливый нос. — Придурок бешеный, — нагло бросает мне в лицо, подходя вплотную.

Приподнимается на носочки, безуспешно пытаясь выровнять позиции. Дышит тяжело, часто, глаза горят, зрачки огромные, как два полыхающих портала в ад. Кого-то заводят жестокие игры? Так я не против. Умею, знаю, практикую и всегда готов поделиться полезным опытом. Даже вслух просить не нужно. Все понимаю без слов.

— Сама дура, — низко рычу в ответ, подхватывая ее за задницу и усаживая на себя.

Обхватив меня ногами, Олеся сгребает свитер на моих плечах и исступлённо целует, до боли кусая губы. Кровь решила мне пустить? Никак вампиршу включила. Ну все, напросилась стерва. Теперь держись и не жалуйся. Сюжет «от рассвета до заката» запущен. Ван Хельсинг в деле, деревянный кол на прицеле. Коленки сотрет от усердия и не только их. Вариантов масса, использую все.

Не дав ей опомниться и передумать, вытряхиваю Олесю из одежды, быстро раздеваюсь сам. Затем швыряю опешившую Веснушку на кровать и без лишних церемоний начинаю трахать, точнее драть во все щели, заставляя шипеть, мычать и кончать без остановки. А кончает она даже когда заглатывает, потому что я в это время долблю ее пальцами, стимулируя языком набухший клитор. Обычно ее смущает поза 69, но сегодня мы оба заведенные настолько, что ей тоже насрать, как она выглядит со стороны. Грязно, пошло, громко, без тормозов и дебильных комплексов. Голая физиология и концентрированный болезненный кайф на грани помешательства. Простыня под нами сбивается, превращается в мокрый комок. Мы перемещаемся на пол, потом в душ и продолжаем опять в постели, но уже без простыней. Я не пользуюсь резинкой. Далеко не в первый раз, хотя поучительный случай Олега должен был стать для меня уроком, но нет. Свои грабли лучше, чем чужие. Мне совершенно по*уй на возможные последствия. Залетит — будет рожать. Может, тогда успокоится. Пи*дец, скатился ниже плинтуса. Это женщины обычно мужика ребенком пытаются удержать, а не наоборот.

Эта мысль неожиданно отрезвляет. Скатываюсь с Веснушки на голый матрас, задыхаясь, как после пробежки на длительную дистанцию. Хотя бег фигня на фоне того, что мы с Олесей устроили. Марафон на выживание. Не секс, а битва столетия, и я, кажется, проиграл. Расфокусированный взгляд цепляется за свисающую с прикроватной тумбочки красную толстовку, с которой глумливо хлопает копытами и насмешливо скалит зубы белый рождественский олень. Влип я, рогатый. Пи*дец, как сильно влип.

— Саш, я так и не поняла — мне остаться или свалить? — свернувшись у меня под боком, сонным голосом уточняет Леся.

— А ты как думаешь? — отвечаю вопросом на вопрос, устав искать логику в ее словах.

— Больше не злишься на меня? — зевнув, она приподнимает голову, заглядывая мне в глаза с таким уморительным видом, что я срываюсь в гомерический хохот.

— На дураков не обижаются, Лесь.

— Так я и не обижаюсь, — задорно подмигнув, Веснушка садится и прижимает ладони к урчащему животу. — Жрать хочу, как слониха. Пиццу заказать?

— Закажи, но я пас, — ненадолго задержав взгляд на бесстыже торчащей груди, благоразумно поднимаюсь выше. — Вырубает, поспать всего пару часов удалось.

— Мог бы и промолчать, Кравцов, — запустив подушкой мне в физиономию, Олеся вскакивает с кровати и заворачивается в покрывало, бросая на меня грозные взгляды. — Не спал он! — поднимает с пола вторую подушку, и та тоже летит в меня.

— Угомонись, гарпия, — ловлю снаряд на лету и засовываю себе под голову. — Я у Олега ночевал. У них там ЧП мирового масштаба.

— Можно подумать, без тебя бы не справились, — недоверчиво дерзит Леся.

— На меня возложили почетную дипломатическую миссию. Полночи вели переговоры, — смеюсь я, наблюдая за комичными попытками Веснушки освоить роль ревнивой жены.

— И как? Удачно?

— Достигнуть перемирия удалось, — киваю, натягивая на себя одеяло, и поворачиваюсь на бок. — Пиццы мне кусок оставь, иначе проснусь и тебя сожру.

— Это ты можешь, Кравцов, — насмешливо комментирует Леся.

— Конечно могу. На аппетит не жалуюсь.

— Зато я жалуюсь на твой аппетит. Посажу на диету со следующей недели.

— Хрен тебе, — показав ей кукиш, блаженно вытягиваюсь и закрываю глаза. Убью любого, кто разбудит раньше, чем через шесть часов.

— Засунь свой хрен знаешь куда? — возникает Веснушка.

— Знаю и засуну, когда проснусь, — сонно ухмыляюсь я и мгновенно вырубаюсь.