Глава 2

Майя

Три года спустя. Санкт-Петербург

— Ты чего вскочил? Рано еще, — продолжая взбивать крем, я оглядываюсь через плечо на заспанного мужа. — Семь утра. У тебя первый выходной за две недели. Совсем ошалел со своей работой?

Саша стоит в проеме в одних штанах, помятый, лохматый, небритый и до конца не проснувшийся. Судя по хмурой физиономии, явно встал не с той ноги, но его это ни капли не портит. Я давно для себя поняла и приняла, что мне он таким нравится больше.

— Сама-то чего не спишь? — лениво почесывая рельефный торс, он шлепает к холодильнику. Открыв, долго пялится в него, как в зеркало, а я на его широченные плечи. Хорош паршивец, с какой стороны ни посмотри. Плохо, что не я одна это замечаю.

— Так мы же с Маринкой бегаем по утрам. Попробуй потом уснуть, — натянув улыбку, непринужденно отвечаю я. Так и не определившись с выбором, Саша закрывает холодильник и поворачивается ко мне лицом.

— Что готовишь?

— Торт с пломбирным кремом и фруктами. Тебе в прошлый раз понравился. Решила повторить.

— Ясно, — без энтузиазма отзывается он. — Я в душ, кофе пока свари и сэндвич сделай по-быстрому.

— Почему по-быстрому? — спрашиваю с упавшим сердцем, ощущая, как руки начинают предательски дрожать.

Саша может даже не отвечать, и так все предельно понятно. Выходной опять сорвался, с праздничным ужином заморачиваться смысла нет. Про нашу годовщину он благополучно забыл. Как и в прошлый, и позапрошлый год. Молодец, Кравцов, не изменяет себе. А мне… мне можно. Я же дура, слепая, глухая, безмозглая. Высшее образование — так для галочки, ненужный атрибут для удобной домашней клуши, которой без напряга можно вешать лапшу на уши. Уверена, что именно такой Кравцов меня и видит. Глубже заглянуть он никогда не пытался.

— Через час я должен быть в больнице, — ставит перед заведомо известным фактом мой супервнимательный муж.

— Надолго? — выключив миксер, интересуюсь безжизненным тоном.

— Не знаю, Май. У тебя на меня планы какие-то были?

— Я день за свой счет взяла, — отчаянно пытаюсь не разреветься от обиды. — Думала, мы побудем вдвоем…

— С подружками сходи куда-нибудь, — равнодушно отзывается Кравцов. — Отдохни, расслабься, нарядись, в салон красоты сходи, а то совсем на себя забила. Я один день и без ужина и наглаженных рубашек переживу.

— Тебе же не нравится, когда я с подругами встречаюсь.

— Мне не нравится, когда ты домой пьяная приходишь, — раздраженно припоминает он мне один единственный случай. И то у меня тогда повод был. Железобетонный. Ему я его, разумеется, не озвучила. Он бы не понял, еще и крайней выставил. Мужчинам очень сильно не нравится (мягко говоря), когда без спроса залезают в их телефон. Мне оно надо? — Май, ну ты чего? — заметив мое подавленное состояние, смягчается Кравцов.

— Все нормально, Саш. Иди в душ. Опоздаешь, — отмахиваюсь я, тыльной стороной ладони стирая с щек предательскую влагу. Приблизившись, он подхватывает пальцами мой дрожащий подбородок.

— Мы же договорились, что больше никаких слез, — от его внимательного взгляда хочется убежать, но я безропотно стою на месте. — Сейчас, правда, не время для планирования ребенка. Ты сама видишь, что я постоянно в клинике. Какой из меня отец при таком графике?

— Когда мы расписывались, ты об этом не думал, — шмыгнув носом, сипло бормочу я.

— А у меня выбор был? — безжалостно произносит он. Знает, сволочь, куда бить, чтобы побольнее. Одернув руку, Саша отступает назад, упираясь спиной в барную стойку.

— А если бы он родился? Ты бы так же…

— Май, хватит, — резко обрывает Кравцов. — Что случилось, то случилось. Пора успокоиться и жить дальше. Не можешь? Я могу предложить один выход.

— Тебе совсем на меня плевать? — всхлипываю я, чувствуя себя полным ничтожеством.

Раньше сама смеялась с таких вот амебных прилипал, наивно полагая, что уж меня-то никогда ни один мужик не превратит в унылую, жалобно блеющую овцу, не способную дать полноценный отпор и отстоять свои границы.

— Что бы я ни ответил, ты же все равно останешься при своем, — сунув руки в карманы, он одаривает меня неприязненным взглядом. — Давай лучше закроем тему. Согласна?

— Да, — послушно киваю, проглотив горький комок.

— Вот и славно, — улыбнувшись, он отрывается от столешницы и ленивой походкой уходит из кухни. — Кофе и сэндвич не забудь, — бросает по пути.

— Может, тебе еще отсосать? — запоздало огрызаюсь я, надеясь, что муж не услышит.

— В другой раз, Май, — смеется Кравцов. Скотина бессовестная. А я дура бесхребетная, терпила, тряпка.

Ненавижу.

Не мужа. Себя. И сделать ничего не могу. Думала, время пройдет, отпустит, но нет, только хуже становится. Помешательство какое-то. Самой от себя тошнит, а красиво уйти, гордо хлопнув дверью, слабо. Слишком тяжело он мне достался, чтобы так легко отказаться.

— Черт! — спохватившись, я проверяю коржи в духовке. Фух, еще пару минут и подгорели бы. Торт на годовщину — дело святое, особый ритуал, который я не собираюсь отменять из-за того, что мой муж — редкостный козел. Съест, никуда не денется. И торт, и ужин. Жаль, что он совсем не пьет, дела бы с зачатьем пошли быстрее, но ничего… я и так справлюсь.

Кравцов

— Херовый день? — любопытствует Олег, завалившись в ординаторскую. Бегло оценив мою мрачную физиономию, он ставит передо мной бумажный стаканчик с чаем и садится за соседний стол. — Тебе явно нужнее.

— Спасибо, но ты и сам выглядишь не фонтан, — иронично замечаю я, потягивая затекшую шею.

— В два часа ночи вызвали, ироды. Экстренный случай, но вроде обошлось, стабилизировали, — Богданов устало трёт лицо. — А у тебя что? Тоже тяжёлый пациент? — спрашивает или скорее констатирует Олег, окинув меня понимающим взглядом.

— У меня легких не бывает, — сделав глоток чая, я отодвигаю в сторону рабочий ноутбук, чтобы случайно не залить.

— Аналогично, Сань. Тихо тут как-то сегодня. Даже подозрительно, — оглядев пустую ординаторскую, вслух размышляет Олег.

— Пересменок. Студенты еще не подтянулись. До обхода время есть, можешь немного вздремнуть в сестринской. У них там диван удобный, — предлагаю я отличный вариант.

— Опробовал уже? — ухмыляется Богданов. Я равнодушно пожимаю плечами. Шутить и остроумничать настроения нет. — Как на конференцию съездил?

— Как обычно. Информации вагон, времени на изучение в обрез. Через дней десять начмед опять что-то там запланировал. Но я, наверное, пас. Пропущу разок, — нехотя отвечаю я.

— Ты реально сегодня какой-то замученный, — прищурившись, допытывается Богданов. — Рассказывай, вместе будем думать.

— Вместе не получится, — нехотя отзываюсь я, откидываясь на спинку кресла и вытягивая под столом ноги. — Пациентка по моей специализации.

— Все настолько плохо? — сочувственно осведомляется Олег.

— Перспективы не самые радужные, — помолчав какое-то время, скупо выдаю я. — Помимо неблагоприятных прогнозов, есть ещё и личная составляющая, — сцепив пальцы в замок, я резко подаюсь вперёд, опираясь локтями на стол.

— Какая? — в уставших глазах Богданова проскакивает любопытство.

— Я близко знаком с пациенткой.

— Насколько близко? — нахмурившись, уточняет Олег.

— Это Олеся, — мрачно отвечаю я, а в голове снова прокручивается огромная история болезни Веснушки, переданная несколько дней назад ее родителями.

Матвеевы обратились ко мне лично, поймали буквально с трапа самолета. Только включил телефон, и сразу звонок. Через час уже был в клинике. Игорь Степанович с женой кратко и четко обрисовали ситуацию, передали Олесину медкарту. То, что я там увидел, повергло меня в шок. Не как хирурга-онколога, а как человека, который понятия не имел… Ни малейшего понятия, бл*ь, хотя прожил с Олесей в одной квартире почти год. Херовый из меня выходит врач, раз я не замечал настораживающих симптомов и не обращал внимания на тюбики с якобы витаминами, которые она постоянно принимала. Я просто поверил ей на слово, а странности поведения списывал на особенности ее нестандартной личности. Она все знала, черт подери. Знала и намеренно скрывала от меня правду. Зачем?

Выключив личные эмоции, я начал действовать по стандартной схеме. Собрал экстренный консилиум, и в течение суток Олесю транспортировали из Московского онкологического центра и госпитализировали в нашей клинике. Срочность вполне объяснима, учитывая обстоятельства. Необъяснимой оказалась моя реакция, но Матвеевы были слишком поглощены своим горем, чтобы заметить, насколько сильно потрясла меня вся эта ситуация.

— Олеся? — с замешательством переспрашивает Олег. — Случайно не та смешная блондиночка, которая жила с тобой? Сколько лет прошло?

— Три года, — хмуро отвечаю я.

— Черт, вот время летит! — восклицает Богданов. — Я хорошо ее помню. Прикольная, но нервов тебе помотала… Макс ещё к ней клеился. Да и Вадик неровно дышал. Они даже встречались какое-то время… — Олег сбивается, заметив, что я не расположен сейчас к ностальгии. — Ну, это после тебя уже было. Может, я, конечно, что-то путаю.

— Не путаешь, — согласно киваю, крепче сжимая пальцы.

— И что с ней? — стушевавшись под моим тяжёлым взглядом, осторожно уточняет Олег.

— Раз она в моем отделении, ответ очевиден. Или тебя точный диагноз интересует? — резко говорю я. Каждая мышца тела напряжена до онемения, несмотря на то что мне ещё утром казалось, что смогу взять личные эмоции под контроль. Видимо переоценил свой профессионализм.

— Саш, ты не бесись. Я же без злого умысла. О тебе волнуюсь.

— Обо мне не надо, — грубо отрезаю я. Перегибаю, знаю, но… бл*ь. — Я в порядке.

— Вижу, — хмыкает Богданов. — Какой прогноз?

— Шансы есть, но анамнез неутешительный, — через силу признаюсь я. — Острый лимфобластный лейкоз в возрасте семи лет, регресс в двенадцать, после операции по трансплантации костного мозга удалось достичь длительной ремиссии.

— Стоп, гематология же по моей части, — перебивает меня Богданов, озадаченно нахмурившись.

— Во время планового осмотра у Олеси обнаружили новообразования обоих яичников, — проигнорировав замечание друга, продолжаю я. — Полная диагностика подтвердила муцинозную карциному второй стадии. В Москве провели два курса химиотерапии, там же посоветовали перевезти ее к нам.

— Маковецкий?

— Он самый. Считает, что я справлюсь лучше, — сухо отвечаю на вопрос.

— Не забывает лучшего ученика, — комментирует посерьёзневшим тоном Олег. — Когда операция?

— Через неделю. Олеся меня еще не видела. Не самые приятные обстоятельства для встречи, — устало выдыхаю я. — Не уверен, что она правильно отреагирует.

— Ну дела, — задумчиво бормочет Олег, не сводя с моей физиономии внимательного взгляда. — Узнать, что тебя будет оперировать бывший — так себе новость. Я бы на ее месте тоже напрягся.

— У Олеси нет причин напрягаться, — возражаю я. — Мы разбежались без претензий.

— Это ты так думаешь, а что творится в голове у женщин — знают только они сами. Тем более Олеська твоя с жирнющими тараканами, — философски заключает Богданов.

— Не моя, Олег, — мрачно поправляю я, неподвижным взглядом уставившись на след от кольца на безымянном пальце.

— Майке сказал уже? Они же вроде знакомы, или я снова что-то путаю? — заметив, куда я смотрю, участливо интересуется друг.

— Знакомы, — коротко киваю я. — Ты тоже Марине не треплись пока. У нас с Майей не лучшие времена, сам понимаешь.

— Понимаю, Сань. Что ты планируешь делать?

— Не знаю, — тряхнув головой, снова откидываюсь назад. — Честно, не знаю. Сейчас не до этого.

— Саш, не хочу навязывать тебе свое мнение, но ты бы помягче с Майей, — советует Олег. — Она старается, семью хочет, детишек, а ты то в больнице, то на учебе, то по конференциям мотаешься.

— Конечно, виноват, как обычно, я.

— Майка боится, что ты ее бросишь, если не родит. Это мне Марина на днях сказала. По большому секрету, — сообщает Олег. — Женился, мол, из-за ребенка, а ребенка нет.

Ох уж эти бабские сплетни. Америку, блин, открыл. Майя этой темой весь мой мозг съела. Я никогда не делал тайны из того, что женился на ней по залету. Причем сам процесс залета из памяти чудесным образом испарился.

Вообще, тупо все вышло. Когда она приперлась ко мне в Питер со «счастливой» новостью о своей беременности, я с горяча послал ее в долгое пешее путешествие, но Майя оказалась девушкой настырной, в чем я еще до «сюрприза» успел убедиться. Скрепя сердце, согласился на тест ДНК на ранних сроках, а после отпираться было бессмысленно. Поступил, как взрослый ответственный мужик. Раз ребенок мой, надо жениться. Расписались быстро и тихо, а через неделю у Майи открылось кровотечение. Беременность сохранить не удалось, а брак держится до сих пор. Такие вот дела.

— Ребенок, в ее представлении, является решением всех существующих проблем, — раздраженно отзываюсь я. — А мне ситуация видится совсем иначе.

— Саш, я тоже понимаю, чего она добивается. Не дурак. Баба она хваткая, держаться будет за тебя до последнего, — почесав подбородок, Богданов устремляет на меня сочувствующий взгляд. — Мда, не позавидуешь тебе, дружище.

— Не то слово, — взглянув на часы, я встаю из-за стола. — Ладно, надо идти.

— Привет передавать, наверное, не стоит, — печально замечает друг. — А Майке и правда лучше пока про Олесю не говорить. Иначе еще сильнее себя накрутит. Таким макаром и до маниакальной депрессии недалеко, а разгребать тебе.

— Утешил, друг, — мрачно ухмыляюсь я и уверенно выхожу в коридор.

Уверенность покидает меня буквально через пару минут. Замедлив шаг, я пытаюсь растянуть оставшееся расстояние, чтобы дать себе время собраться с мыслями, и вроде как получается. Вроде…, а на деле я долго стою перед дверью палаты Веснушки, не решаясь войти. В руках медкарта с подтвержденным диагнозом, в кармане чертов мандарин, который я зачем-то туда положил, хотя знаю, что цитрусовые Олесе категорически запрещены. Сейчас этот фрукт ассоциируется у меня с солнцем, источником жизни и надежды на то, что мне удастся ее вытащить из цепких раковых клещей.

Я захожу бесшумно, осторожно прикрыв за собой дверь, и медленно, все еще страшась неминуемого разговора, направляюсь к кровати, где опутанная капельницами неподвижно лежит бледная тень от Веснушки. Ее глаза плотно закрыты. Мне кажется, что она спит, но уже в следующую секунду я понимаю, что ошибся.

— Привет, Страйк, — узнав меня по шагам, тихо бормочет Олеся.

— Привет, Веснушка, — опустившись на стул, я беру ее белую холодную ладонь. — Знаешь, я, кажется, созрел на прыжок с парашютом.

— Без страховки? — уголки сухих губ дергаются, но у нее не хватает сил на полноценную улыбку и даже на то, чтобы открыть глаза.

— Без страховки не решусь, — поглаживая ледяные пальцы, отвечаю я. — Только с парашютом и самым лучшим инструктором. Согласна?

— Решил меня угробить, Страйк? — она с трудом разлепляет веки, а я снова падаю в изумрудно-янтарный омут.

— Вообще-то я здесь с противоположной целью. Поможешь мне?

— Даже не надейся так легко от меня отделаться, — ее глаза совсем не изменились, как и сила духа, заключенная в съедаемом болезнью теле. — Ты принес мандарин, — втянув носом воздух, Веснушка все-таки умудряется улыбнуться.

У меня все внутри обрывается, к горлу подкатывает ком. Ну как так, бл*ь? Как так? Ярость течет по венам, сердце бешено бахает в груди, челюсть непроизвольно сжимается, но внешне я само спокойствие и уверенность. Выдержка, закаленная опытом, не подвела.

— Ага, — киваю с натянутой улыбкой, доставая фрукт из кармана. — Но ты его не получишь, пока не выпишешься отсюда.

— Боишься, что я залеплю тебе мандарином в лоб? — ее веки не выдерживают напряжения и обессиленно закрываются. — Хотя, знаешь, именно это я и сделаю.

— Злишься на меня?

— Размечтался, Страйк, — прошептала устало и совсем тихо добавила: — Тебе не повезло, что злость не сжирает раковые клетки. Придется потрудиться.

— Мы победим, Веснушка, — пообещал я и сдержал слово.

Почти.

Почему «почти»?

Потому что «победа» при Олесином диагнозе понятие практически недостижимое. Даже при благоприятном прогнозе нет никаких гарантий и конкретных сроков. Во многом результат лечения зависит от самой Олеси, от ее желания жить и бороться. Статистика колеблется от года до десяти, но однозначного ответа на вопрос «сколько?» не способен дать ни один врач. Я боялся, что она мне его задаст, но Олеся не спросила. Как выпускница медицинского университета она наверняка знала о своей болезни гораздо больше, чем другие пациенты, но не опустила руки.

Мы оба не думали о том, что будет после. Я сосредоточил все свои усилия, опыт и личные устремления на положительный результат, а она отчаянно и храбро держалась, изредка впадая в приступы бешенства. Они не мешали лечению, а напротив, активизировали внутренние резервы организма, позволяя нам двигаться дальше. Злость, гнев и упрямство порой способны пробудить в человеке большую волю к жизни, чем прославленный плацебо. Ложь во спасение работает во благо не всегда и не для всех. Олеся не нуждалась в сочувствии и жалости, ей нужна была ясность, реальные, а не приукрашенные перспективы.

Для меня же дать слабину означало отойти от цели, проиграть. Отпустить. Первое обещание в нынешней ситуации звучало совсем иначе и несло кардинально другой посыл. Уверен, что именно его Олеся и вкладывала в свои слова, когда несколько лет назад просила отпустить ее без лишних вопросов. Тогда мне казалось, что я лишний в Веснушкиной картине жизни, а дело было совсем в другом. Не в прилизанном французе и даже не в Майе. Их Олеся использовала как ширму, чтобы спрятаться от меня, да и от самой себя тоже. Ей удалось, черт возьми, но жизнь все равно столкнула нас в сражении, которого она больше всего боялась, в котором проиграть могли мы оба.

Однажды Олеся уже справилась. Дважды справилась. Не каждый мужчина способен вытерпеть то, что пришлось ей пройти, и не сдаться. Даже меня посещали тягостные мысли, но ее непоколебимая вера в исцеление перечеркивала все сомнения. Она расплакалась только один раз — перед операцией, когда я предельно откровенно озвучил вероятные прогнозы, благоприятные и не очень, на одной чаше весов была ее жизнь, а на другой — все остальное.

— Можешь дать мне еще одно обещание, Саш? — спросила она, перед тем как поставить свою закорючку в бланке согласия на операцию. Я коротко кивнул, сглотнув горький комок. Мне не понравилась формулировка вопроса и то, каким тоном он был произнесен, но в тот момент я готов был пообещать хоть луну с неба, лишь бы Веснушка не теряла веры. — Если что-то пойдет не так…

— Все пройдет так, как надо, — перебив, я не дал ей закончить мысль. Она недовольно нахмурилась, став похожей на маленького вредного ежика. — Это стандартная малоинвазивная операция. Длится не больше трех часов. Пара небольших проколов и никакой крови. Анестезиолог обеспечит тебе цветные сны, а я сделаю все аккуратно и быстро. Ты даже испугаться не успеешь, как все закончится.

— Пусть меня оперирует кто-то другой, Саш, — ее голос прозвучал одновременно виновато и уверенно. — Не хочу, чтобы ты… — она нервно провела тонкими пальцами по коротко подстриженным светлым волосам и отвела взгляд. Мне словно с размаха вмазали кулаком под дых. Смачно так, не щадя, от души. Я дар речи потерял, ощущая себя полным кретином.

— Ты все-таки боишься, что я тебя угроблю? Мы вроде обо всем договорились. Струсила?

— Нет, — выдохнула она, отрицательно качнув головой. Слабая улыбка дрогнула на бесцветным губах. — Но я боюсь, что у тебя задрожат руки, Саш. Ты слишком волнуешься. Не хочу тебя подставлять, — ответила, как всегда, абсолютно искренне.

Уму непостижимо. Она это всерьез?

— Вот, значит, как, — вырвалось у меня с невеселой усмешкой. — Я, конечно, ценю, что ты переживаешь о моей карьере, но должен тебя заверить, ты подставишь меня только в одном случае… — сделав драматическую паузу, я дождался, пока она посмотрит мне в глаза, и только тогда продолжил: — Если начнешь сомневаться.

— Мне адски страшно, Саш, — призналась Олеся, протянув руку, которую я тут же мягко сжал в своих пальцах. Ее ресницы предательски задрожали, в уголках глаз собрались слезы. — Меньше всего я хотела, чтобы ты видел меня такой жалкой.

— Ну, что за ерунда, малыш? — приблизившись к ней, я смахнул соленую каплю с бледной щеки. — Помнишь, что собиралась засветить мне мандарином сразу после выписки? Я, между прочим, морально готовлюсь.

— Если бы папа предупредил, что оперировать будешь ты, я бы настояла на другой клинике, — не оценив мою попытку отшутиться, серьезно сказала она.

— Твой отец целенаправленно выбрал меня.

— Знаю, — кивнула Олеся, хлюпая носом. — Самый перспективный хирург страны, более трехсот успешных операций в год, основатель уникальных медицинских проектов, победитель…

— Ого, да ты мой фанат, Веснушка, — ухмыляюсь я, не дав ей закончить список моих достижений.

— У меня не было шанса устоять, — она слабо улыбнулась, опустившись на край кровати.

Бледная, болезненно худая, с взъерошенным ежиком светлых волос и в простом однотонном домашнем костюме Олеся выглядела уставшей и измученной, но в ее глазах горел тот же упрямый огонь свободы, что и три года назад. Темно-зеленый омут с янтарными крапинками, в котором я утонул.

— Ты кое-что украла у меня, Веснушка, — сев рядом, я обнял ее и осторожно привлек к себе. Она не отстранилась, доверчиво уронив голову мне на плечо.

— Я все верну, Страйк, — тихо отозвалась она, вложив холодные пальцы в мою ладонь.

— Обещаешь? — мягко сжав ее руку, спросил я.

— Да.