Глава 3

Два месяца спустя

Майя

— Ну, Майка, за тебя. И за твое второе высшее образование, — подняв бокал, Маринка торжественно произносит тост. Чокнувшись, мы делаем по глотку шампанского и дружно смотрим на красный диплом, красующийся в центре стола. — Чувствую, скоро будем отмечать повышение. Или некуда уже расти? — интересуется Богданова.

— Есть, — я загадочно улыбаюсь, удерживая интригу.

— Да ладно! Колись! — Марина едва не лопается от любопытства, глаза воодушевленно горят. Радуется, как за себя, искреннее, без примеси фальши и зависти. Если бы не она, я бы давно тут свихнулась.

— С завтрашнего дня я вступаю в должность директора по маркетингу, — сообщаю немного скованным тоном. — Приказ утром подписала.

— Ни хрена себе. Так ты теперь топ? Леди-босс. Крутая сучка. Я в шоке, — восторженно верещит Маринка. — Поздравляю. Боже, это мега новость, — вскочив с места, она бросается ко мне с объятиями. К бурным проявлениям ее эмоций я привыкла не сразу, а теперь принимаю как нечто само собой разумеющееся. Чего не скажешь о чопорных посетителях дорогого ресторана, поглядывающих на нас с осуждением.

— Марин, давай сядем, — шепчу я, заметив, что в нашу сторону направляется серьезно настроенный администратор.

— На хрен пошли. Мы теперь вообще весь этот ресторан снять можем, — расходится не на шутку Марина. Я тихо смеюсь, жестом показывая администратору, что все в порядке.

— Сашке сказала уже? — вернувшись на свое место и осушив от волнения бокал шампанского, спрашивает Богданова. — Как он воспринял, что его жена теперь будет зарабатывать в разы больше, чем он?

— Марин, у Саши высокий оклад, куча премий, не принижай его возможности.

— Боже упаси. Кравцов меня живьём съест, если я что-то подобное при нем ляпну, — приложив руку к груди, театрально восклицает Маринка. — Комплекс бога у него проявился еще на первых курсах. Не зря Маковецкий своего лучшего ученика в Питер сплавил, догадывался, что он его подвинет без зазрения совести. У вас, кстати, с Кравцовым в этом плане много общего.

— У меня тоже комплекс бога? — подавившись листом салата, со смешком любопытствую я.

— Нет, я про целеустремлённость, — тряхнув длинными волосами, поясняет Марина. — Так как он отреагировал?

— Никак, он не в курсе, — пожав плечами, опускаю взгляд в тарелку. — Я вообще-то этот столик для нас с ним месяц назад заказывала, а у него снова выходной сорвался.

— Да и по фиг. Зато я из дома выбралась, — позитивным тоном отзывается Маринка. — Мой тоже из клиники не вылезает. То конференция, то обучение, то дежурство. Вижу его только по ночам и то со спины. Приходит убитый и сразу вырубается. Если честно, достало все, — добавляет уже без улыбки и с печалью в глазах. — Я постоянно одна с Матвеем, иногда на стены лезть хочется. Мы же не старые еще, чтобы вот так…, как соседи, жопа к жопе.

— Мы знали, за кого замуж выходили, Марин, — вздыхаю я. По-женски очень ее понимаю. У меня ситуация не лучше, хуже в разы. — Попробуй представить, какой ад творится в раковых отделениях.

— Я знаю и понимаю, Май, но себя мне тоже жалко и сына, который практически без отца растет, — грустно улыбается подруга. — Посмотри на нас. Мы с тобой обе молодые, красивые, стройные. Ты, вообще, богиня и умница. Любому свистни, луну с неба в зубах притащит, на руках будет носить, подарками осыпать, комплиментами.

— Но любого нам не надо, — горько ухмыляюсь я.

— Ага, только наши кроме своей работы ничего не видят. Потом жалуются, что жена любовника завела, — возмущается Марина. Я выразительно выгибаю бровь. — Серьезно, Май. Мне уже не раз подобная мысль забредала в голову. У меня тоже свои потребности есть. Если Олег не справляется, то пусть винит только себя.

— Ты не руби с плеча, а поговори с ним, объясни, что тебя не устраивает, — даю стандартный в таких случаях совет. Почему-то я не сомневаюсь, что Маринка вполне способна свернуть налево. Причем сделать это грамотно и тихо, так, что Олег никогда ни о чем не узнает. Просто сейчас она еще в декрете и особой возможности нет. Круг общения узкий, фактических кандидатов на роль любовника — ноль. А меня наоборот: и возможность, и неограниченный выбор, а желания — нет.

— Думаешь, я не говорила, Май? Постоянно провожу воспитательные беседы и бестолку.

— Повторенье — мать учения, — ободряюще улыбаюсь я.

— Ладно, не будем о больном. У нас праздник, а я разнылась. Прости, — извиняется Марина, разливая шампанское.

— Кому, как не мне поныть. У нас ситуации схожие.

— У тебя хотя бы работа есть, — промокнув салфеткой губы, замечает Богданова.

— А у тебя сын, Марин, — сухо напоминаю я.

— Черт, опять не то сморозила, — виновато восклицает Маринка.

— Все в порядке.

— Мне-то не ври, — она бросает на меня проницательный взгляд, пробивая броню моего самоконтроля.

Если бы я могла прямо и в лоб, как она… обо всем. Но я не умею. Не умею доверять, не умею открываться. В детском доме такому не учили. Что, если я и любить не умею и придумала все? Как проверить?

— Кравцов так и ни в какую? — помолчав, уточняет Марина. Мы обе понимаем, что она имеет в виду.

— Нет, глухо. Я стараюсь больше не поднимать тему детей. Будем заниматься карьерой. Он — своей, я — своей, — вымученно улыбаюсь, пытаясь скрыть, насколько тяжело дались мне эти слова. Каждое прошло сквозь сердце, оставив незаживающий след.

— Но так же нельзя, — возражает Марина, глядя на меня с сочувствием. — Ты понимаешь, чем жертвуешь? Ради чего, Май? Он оценит? Вряд ли.

— У нас все хорошо, — упрямо повторяю свою любимую мантру, которая ни хрена не работает. — Жопа к жопе мы не спим, секс регулярный. Может быть, через пару лет Саша изменит свое решение. Сейчас он нарабатывает репутацию, потом будет легче.

— Значит, действуй сама, — неожиданно заявляет Марина с хитрющей улыбкой и заговорщическим блеском в глазах. — Тем более сама сказала, что секс регулярный. Не мне тебя учить, как случайно залететь. Один раз сработало и второй прокатит. Мой вон тоже сначала возмущался, а теперь второго требует. Смешной такой. Требовать горазд, а делать — некогда.

— Саша строго за «случайностями» следит, он же гинеколог по специализации, — с завидным холоднокровием отвечаю я.

— Забудешь тут, — хмыкает Богданова. — Про его специализацию по всему универу слухи ходили. Практиковался день и ночь. У него и отец такой же бл*дун. Даже к старости не угомонился. Ой, прости. Меня снова заносит, — бьет себя по губам Маринка, да только поздно.

— Не извиняйся, — я на удивление спокойно реагирую на недвусмысленный намек. Изначально понимала, что темперамент Кравцова не ограничить одной женщиной. У него на лице написано — кобель. А женщины во все времена были падкими на такой тип мужчин. Хотелось бы этого не знать, но увы. Спасибо и на том, что у него наконец-то мозгов хватило пароль на телефон установить.

— Слушай, Май…, не хотела тебе говорить, — нерешительно начинает Марина, заставляя меня морально напрячься. Боже, что еще я должна сегодня выслушать о своем образцовом муже? — Нет, забудь, — махнув рукой, она хватается за бокал с шампанским.

— Продолжай, раз начала, — сдержанно прошу я, а у самой сердце скачет, как у кролика, и ладони потеют.

— Я Олегу поклялась, что буду молчать, — смущенно бормочет Марина. Я вижу, как ее разрывает от желания открыть мне какую-то вселенскую тайну и явно не радостную и позитивную, судя по скорбному выражению ее лица. — Но ты моя подруга, Май. Я обязана тебя предупредить, пока еще можно как-то вмешаться.

— О чем? — к горлу подкатывает комок, желудок спазматически сжимается, грозясь избавиться от содержимого. Мне просто повезло, что кроме овощного салата и двух бокалов шампанского в нем ничего нет.

— У Кравцова в отделении проходит лечение Олеся Матвеева. Она…

— Я знаю, кто это, — перебив подругу, говорю резким тоном и взглядом призываю Марину продолжать.

— В общем, два с лишним месяца назад ее из московской клиники направили лично к Кравцову. Отец Матвеевой вроде бы подсуетился, но не суть.

— Почему меня это должно волновать? — холодно уточняю я, с трудом справляясь с подступающей тошнотой.

— Я думаю, что отсутствие выходных у твоего мужа скорее всего связано именно с этим фактом, — уверенно рассуждает Марина. От жалости и сочувствия в ее глазах застрелиться хочется. Она явно говорит не все, что знает, щадит из лучших побуждений. И я боюсь надавить, уходя с головой в отрицание.

— Каким образом это может быть связано?

— Май, ну не будь дурой, а? — вспыхивает Маринка. — Кравцов из-за нее три года назад не слабо так кукухой ехал, она им как хотела вертела. Это Кравцовым-то с его бешеным характером! Прикинь?

— Прикидываю, — отвечаю неживым голосом, стирая со лба выступивший холодный пот. Про бешеный характер мужа я знаю не понаслышке, а то, как рядом со своей Веснушкой он превращался в домашнего пуделя, видела своими глазами.

— Теперь эта малахольная Олеся снова у него перед глазами, еще и с диагнозом. Для него это, вообще, болезненный триггер. У него сестра от рака несколько лет умирала. Он и в онкологию наверняка из-за этого поперся. Отец из него пластического хирурга хотел сделать, а Сашка ни в какую, уперся рогом и все. Ты понимаешь, что будет, если у Кравцова включится синдром спасителя?

— Что? — шепотом спрашиваю я, чувствуя, как немеют конечности. Взволнованное лицо Марины вдруг становится расплывчатым и нечетким, виски простреливает боль, перед глазами сгущается туман.

— Май, ты чего? — доносится до меня испуганный голос, который становится все дальше и дальше. — Черт, скорую вызовите. Моей подруге плохо.

Кравцов

Утро выходного дня начинается как обычно, с горячего кофе, но пью я его не из любимой пол-литровой кружки на своей просторной кухне, а из бумажного стаканчика в ординаторской. Игнорируя любопытные взгляды коллег, сажусь за стол и, сделав большой глоток на редкость паршивого напитка из автомата, открываю медкарту Олеси. Листаю в самый конец и дотошно изучаю последние результаты анализов. Несмотря на критичные прогнозы и тяжелый анамнез, хирургическое вмешательство и таргетная терапия переломили ход болезни. Положительная динамика сохраняется на протяжении восьми недель со дня операции, что значительно повышает Веснушкины шансы.

Тревожное ощущение в области солнечного сплетения понемногу рассасывается. Расслабляться пока рано, но я могу смело констатировать — моя сложная пациентка стабильна и через пару недель будет готова к выписке.

— Улыбаешься? Хорошие новости? — Тома, заведующая лабораторией, присаживается напротив. Закинув ногу на ногу, окидывает меня выразительным взглядом. Сочные губы, накрашенные ярко-красной помадой, складываются в загадочную улыбку.

— Позитивные, — уклончиво киваю я.

— У тебя, кажется, выходной, — замечает она как бы невзначай, постукивая ноготками по столешнице. — А ты здесь, как и на прошлой неделе и позапрошлой. Совсем себя не жалеешь, Саш. В твоей профессии отдых необходим. Выгорание — наш главный враг, — ее внимание переключается на открытую историю болезни, и улыбка становится задумчиво-понимающей.

— Я не устал, Тома, — тряхнув головой, закрываю карту Веснушки и убираю в ящик. — Стал ловить себя на мысли, что на работу иду с большим удовольствием, чем с работы, — неожиданно признаюсь я и добавляю со смешком: — Наверное, втянулся.

— Или дома все не так радужно, как хотелось бы, — Тамара кивает каким-то своим мыслям, устремив на меня проницательный взгляд.

Пару лет назад у нас с Томой случилась короткая интрижка, которая впоследствии перешла в затяжную эпизодическую стадию, как только слухи дошли до ее мужа — главврача больницы. До сих пор удивляюсь, почему он тогда меня не уволил и терпит до сих пор. Майя, разумеется, об этих эпизодах ни сном ни духом, как и о других, которых было немало. Надо признать, образцового мужа из меня не вышло. Моя мать была не так уж не права, когда утверждала, что у нас с отцом много общего. Но от этого понимания я не стал относиться к нему лучше. В отличие от отца, я хотя бы соблюдаю меры предосторожности.

— Розовская, давай я как-нибудь сам разберусь, где у меня радужно, а где так себе, — деликатно пытаюсь закрыть тему. Не хочу, чтобы по больнице снова поползли слухи, а судя по тому, как притихли коллеги в ординаторской, риск такого исхода очень высок.

— Что будешь делать после выписки Матвеевой? — без обиняков спрашивает Тома, неосознанно потирая ободок обручального кольца на безымянном пальце. В выразительных голубых глазах с хитрым прищуром светится неприкрытый интерес.

— А что я, по-твоему, должен делать?

— Девочка тебе нравится, — уверенно произносит Тома.

— Мне все мои пациентки нравятся. Даже те, которым за семьдесят. Или это запрещено законом? — иронизирую я.

— Ну ей не семьдесят, Кравцов, — без тени ехидства или иронии заявляет Розовская. Я не оспариваю и никак не комментирую. — Ты ведешь себя нестандартно. Трясешься над ней, прибегаешь в свои выходные. Это не мое дело, но будь осторожен. Девушка серьезно больна, а ты женат.

— У нее ремиссия, — резко обрываю Тому, ощущая, как к горлу подступает горькая желчь.

— Я знаю, Саш, — отведя взгляд в сторону, Тамара проводит ладонью по густым темным волосам, собранным на затылке в аккуратный пучок, вымученно улыбается. — Прости, что лезу со своими советами, но я старше и работаю здесь гораздо дольше. Много чего успела повидать. Пойду, дел вагон, а я тут с тобой торчу…

— Иди, Тома, — провожаю женщину легким кивком. Еще раз бросив на меня тяжелый взгляд, Тамара встает со стула и грациозно идет к двери ординаторской, попутно желая хорошего дня остальным коллегам.

После ее ухода я становлюсь эпицентром всеобщего внимания, и это меня до скрежета зубов бесит.

— Кравцов, ты бы и правда притормозил, — первым подает голос Тимур Алиев, старший анестезиолог клиники.

— Сам разберусь, — отрезаю я, закрывая тему. Алиев, стрельнув в меня осуждающим взглядом, пожимает плечами и затыкается.

Конечно же я понимаю, от чего меня пытаются предостеречь. Как активно практикующему хирургу-онкологу мне хорошо известны риски и последствия, но, черт, я не собираюсь обсуждать Веснушку с кем-либо. Сам осознаю, что ситуация вышла из-под контроля. Думаю о ней каждую свободную минуту, из головы не выходит ни днем, ни ночью. Желание вылечить, сделать все возможное и невозможное, чтобы вернуть Олесю к нормальной жизни с минимальными потерями, превратилось в какую-то нездоровую одержимость.

Я же помню, какой она была… энергичной, непосредственной, искренней, бесконечно щедрой, доброй. Особенной во всех смыслах этого слова. Теперь, оглядываясь назад, я многие ее странности воспринимаю совсем по-другому. Она старалась объять необъятное, заполняя бурной деятельностью каждое мгновение жизни, потому что боялась не успеть… Потому что, как никто, знала, как хрупок мир и скоротечно время.

Допив остывший кофе, я покидаю притихших коллег и быстро шагаю по запутанному лабиринту больничных коридоров. История болезни подмышкой, руки в карманах халата, в голове полный сумбур, а в груди непонятное волнение. Я иду к Олесе с хорошими новостями и вроде бы должен испытывать облегчение от того, что тяжелый период остался позади, но внутреннее беспокойство растет по мере приближения к палате. Последние десять метров я почти крадусь, чувствуя себя крайне глупо и странно.

В голове набатом стучат слова Тамары, вызывая целую бурю противоречивых эмоций. «Что ты будешь делать после выписки Матвеевой?»

Не знаю, что именно меня так задело в этом вопросе. Может то, что я и правда не знаю на него ответ?

За пару месяцев в роли лечащего врача Веснушки я успел прикипеть к ней так, как не смог в течение года, прожитого вместе в Москве. Вряд ли это можно объяснить одной только навязчивой идеей избавить бывшую девушку от смертельной болезни.

В палату захожу без стука и тихо прикрываю за собой дверь. Олеся стоит у окна, глядя на уютный больничный парк с аллеями для прогулок. С короткой стрижкой, в простых джинсах и футболке она смахивает на подростка, но только со спины. Настоящий возраст выдают глаза, слишком взрослые даже для двадцати двух лет. После операции мы ни разу не говорили на личные темы. Не сговариваясь, мы словно выстроили стену из взаимоотношений врач-пациентка и упорно следуем негласным правилам, избегая неловких моментов. Но видимо где-то все равно просчитались, раз Тома и другие заметили, что нас связывает нечто большее, чем мы готовы признать.

— Привет, — негромко здороваюсь я.

Веснушка не отвечает, продолжая смотреть в окно. На нее это совсем не похоже, Олеся же не железная, и даже в ее броне могут появиться бреши. Мне и самому порой хочется помолчать в одиночестве, подумать обо всем без спешки, суеты и чужих советов. Страшно представить, что творится в голове Веснушки, учитывая обстоятельства и выпавшие на ее долю испытания.

— Погода сегодня чудная, — так и не дождавшись ответной реакции, я подхожу к неподвижной фигурке и встаю рядом. — Можем прогуляться, если ты, конечно, не против.

— Против, — наконец подаёт голос Олеся, но это однозначно не то, что мне хотелось услышать.

— Почему? — задаю вполне резонный вопрос.

— У тебя выходной. — ее плечи напряжены, тон невыразительный, отрешенный. Меня начинают мучать смутные сомнения.

— Кто сказал? — вопросительно смотрю на застывший профиль. — И почему тебя это так расстроило?

— Медсестра сообщила, — она обхватывает себя за плечи, а я сую руки в карманы больничных брюк, зажимая локтем медкарту. — И я не расстроена. Мне неловко от того, что ты тратишь на меня свое личное время.

— Лесь, ты не единственная моя пациентка, — напоминаю на тот случай, если она забыла. — К тому же я хотел глянуть на твои последние исследования. Результаты пришли как раз сегодня.

— И что там? — Лесин голос звенит от волнения. Мягко взяв девушку за плечи, я разворачиваю её к себе лицом. В распахнутых глазах стоят слёзы, искусанные губы дрожат. Черт, это я так ее напугал? Своим внезапным визитом?

— Все хорошо, Олесь, — спешно исправляю возникшее недопонимание. — Результаты отличные. Через две недели ты уйдёшь отсюда с выпиской в руках, — ласково улыбнувшись, я осторожно стираю одинокую слезинку с бледной щеки. — Твоих родителей я уже обрадовал. Они завтра приедут. Как видишь, нет никакого повода для печали.

— Ты мне не врешь? — она недоверчиво щурится. Странные дела творятся. С каких это пор Веснушка начала подвергать сомнениям вердикт своего лечащего врача? Еще вчера она вся светилась, была полна энергии и оптимизма, а сегодня словно подменили.

— Можешь сама проверить, — непринужденно говорю я, протягивая ей карту.

— Не хочу, — отрицательно качнув головой, Олеся отступает назад и нервно проводит ладонью по ежику светлых волос. — В голове вата, ничего не соображаю, — с досадой признается она. — Устала от больничных стен. Прости, я не люблю жаловаться и ныть, но иногда очень хочется.

— Не надо ничего объяснять. Я все понимаю, — протянув руку, я сжимаю ее холодные пальцы и ободряюще улыбаюсь. — Мне можешь жаловаться сколько влезет. Выслушаю в любое время суток.

— Ты и так возишься со мной, как с ребенком, — она мягко высвобождает ладонь. — Слишком много внимания одной пациентке, не находишь?

— Лесь, ты особенный для меня человек, — серьезно и искренне говорю я, сокращая расстояние между нами. — Как бы ты ни старалась, тебе этого не изменить. Я никуда не исчезну. Смирись, Веснушка.

Олеся отводит взгляд, скрещивая руки на груди, закрывается, прячась в свою любимую ракушку. Независимый отчаянно-храбрый, а на деле до чертиков испуганный, взъерошенный воробей.

— Это неправильно, Саш, — насупившись, выдает она.

— Позволь мне самому решать, что для меня правильно, а что нет.

— А мое мнение ты учитывать не собираешься? — на бледном худом лице появляется хорошо знакомое мне упрямое выражение.

Не вижу смысла отвечать. Она упрекает меня в том, в чем сама отлично преуспела в прошлом, да и в настоящем. Самостоятельная, блин, и такая же упертая, как раньше. Все могу, со всем справлюсь, в горящую избу войду, мир спасу, горы сверну, сама себя излечу… Ага, как же. Не бывает так, малыш. Человек — животное социальное, в одиночку не выживет, и тебе рано или поздно придется это понять.

— Я благодарна за все, что ты для меня сделал, но больше не стоит создавать для меня особые условия, — решает добить меня Леся.

Охренеть, я впечатлен. Главное, тон такой важный. Уйди прочь, негодный. Щас, размечталась! Пусть сколько угодно храбрится и взрослую из себя корчит. Вытряхнула душу наизнанку в который раз и по привычке в кусты.

— Значит, особые условия не нравятся? — позволяю себе безобидно огрызнуться. — В тебе сейчас гордыня говорит, Олесь, а не здравый смысл. Научись не только давать, но и принимать помощь, и увидишь, как жить станет намного проще.

— Ты уже достаточно мне помог, — тихо отзывается Олеся. — Жизнь спас в прямом и переносном смысле. Не думай, что я этого не ценю, но… — она сбивается, не закончив фразу, и, развернувшись, идет к кровати. Присев на самый край, складывает ладони на коленях и удрученно вздыхает.

— Но? — настойчиво уточняю я. Взяв стул, сажусь напротив, всматриваясь в застывшие черты.

— Ты сам всё знаешь, — поджав губы, Олеся обращает на меня проницательный взгляд.

— Всё знать никто не способен. Прости, но мысли читать в университетах не учат, — развожу руками, обезоруживающе улыбаясь. — Давай, рассказывай, что с настроением, и будем исправлять положение.

— Я боюсь, Саш, — от ее искреннего признания у меня щемит в груди.

— Представь себе, я тоже. Бояться — нормально, Олесь. Страх — естественная движущая эмоция, включающая жизненно необходимый нам инстинкт самосохранения.

— Не боятся только сумасшедшие, — печально заключает она. — И мертвые.

— К тебе ни то, ни другое точно не относится. И раз с этим вопросом разобрались, переходим к следующему. Какие планы на будущее?

— Ты серьезно? — Леся вскидывает на меня удивленный взгляд. Я уверенно киваю.

— Абсолютно. У тебя две недели для того, чтобы определиться. Возможно, меньше. Ты стабильна, и, честно говоря, я держу тебя в клинике для личного спокойствия.

— Вот именно, Саш, — с упреком бросает она. — Ты ведешь себя не профессионально.

— Я — эгоист, Лесь. Всегда был и буду. Все мои действия руководствуются личным интересом, и именно поэтому я достигаю почти всех поставленных целей. Попробуй делать то же самое и увидишь, как быстро дела пойдут в гору.

— Ты, наверное, забыл, чем я занималась… — Веснушка осекается, потупив взгляд. — До болезни.

— Почему же? Прекрасно помню, — взяв ее за подбородок, заставляю взглянуть мне в глаза. — Что конкретно тебя пугает, Лесь? Давай только без общих понятий. Дай мне что-то конкретное.

— Я боюсь ошибиться и причинить боль тем, кого люблю, — сдавленно шепчет она.

— Думаешь, что я этого не боюсь? Или твои родители? Стандартный набор страхов меня не интересует, — решительно отметаю очередной стереотипный ответ. — Загляни глубже, в источник, в самую суть.

— Я … — Олеся растерянно моргает, глядя на меня с лёгким недоумением. — Стой. Ты на мне какую-то новую программу тестируешь?

— Нет, мы просто разговариваем о том, что тебя тревожит на самом деле, — поясняю я. Она берет паузу на осмысление ответа. На лице отражается огромная гамма эмоций, придавая ей уязвимый мечущийся вид.

— Не знаю, смогу ли вернуться к прежнему образу жизни, или теперь все изменится. Мои цели, взгляды, принципы…, — нерешительно откровенничает Олеся.

— А почему что-то должно измениться? — интересуюсь я. — Ты разве стала другим человеком? Я удалил у тебя яичники, а не часть мозга. Руки, ноги на месте, волосы отрастут, гормональная терапия избавит от неприятных последствий, а периодическая диагностика поможет исключить вероятность регресса. Ничто не мешает тебе жить так, как хочется. Через пару недель можешь смело возвращаться к своей миссии по спасению котят и старушек. Если, конечно, это все ещё твоя первостепенная цель. Либо ты можешь начать наконец жить для себя.

— Мне приносит радость то, что я делаю, — запальчиво возражает Олеся. — Помогая другим, я ощущаю себя нужной, полезной…

— Сильной, — дополняю я. — Ты черпаешь силу в слабости других, Лесь.

— Неправда! — потерев виски, она задумчиво хмурит лоб.

— Правда, — уверенно стою на своём. — И это абсолютно нормально. Но скажи мне одну вещь, Олесь. Искренне и не кривя душой. Почему ты думаешь, что нужна только слабым, одиноким, несчастным и сломленным? Ты когда-нибудь задумывалась, насколько тверже будешь стоять на ногах рядом с тем, кто готов добровольно поделиться с тобой своей силой и уверенностью в завтрашнем дне?

— Ты сейчас на себя намекаешь? — в изумрудных глазах проскальзывает скепсис с толикой гнева. Злость — это хорошо. Злость — это прекрасно. Злость срывает цивилизованные маски, показывая наше истинное лицо и мысли.

— Я не намекаю, а говорю прямо, — уверенно поясняю несмышлёной Веснушке. — Помнится, ты мне кое-что задолжала, обещалась вернуть. Момент на мой непредвзятый взгляд идеально для расплаты.

— Я была под властью эмоций, — съезжает Леся. Ожидаемо, черт возьми, но не прокатит. — Ты меня неправильно понял, — и это тоже мимо. Хрен тебе, малыш.

— Знаешь поговорку: слово не воробей…

— Хватит, Саш! — прикрикивает на меня Леся. Разбушевался воробушек. Голос прорезался. Сейчас зачирикает меня до смерти. Страшно, аж жуть, поджилки трясутся.

— Хватит? Я еще даже не начинал, — спокойно апеллирую я. — А теперь без шуток, Олесь. — перехожу к конкретике, сосредоточившись на осунувшемся лице. — Ты не вернешься в Москву к своим собачкам, кошечкам и старушкам.

— Это еще почему? — возмущается Веснушка, порозовев от злости.

— Первая причина — всего перечисленного и в Питере достаточно. Вторая — я тебя банально не отпускаю. Третья — после выписки ты переезжаешь ко мне и прекращаешь маяться дурью и искать поводы меня продинамить, иначе я приму меры воспитательного характера.

— Ремень что ли достанешь? — фыркает Олеся, вскакивая на ноги и убегая в противоположный угол палаты. Прижавшись к стене, она окидывает меня мятежным взглядом и нервно закусывает нижнюю губу. Дышит тяжело и быстро, импульсивно сжимая кулаки.

— Если хорошо попросишь, то будет тебе ремень, — невозмутимо ухмыляюсь я. — Но лучше начать с классики. К экстремальным экспериментам ты пока не готова.

— И как ты это представляешь? — помолчав, тихо любопытствует Леся. Радует, что она не пошла сразу в отказ, а значит, у меня есть шанс прояснить ситуацию.

— Зачем представлять, если можно практиковать?

— Я не могу, — бросает она сквозь зубы.

— Почему?

— Боже, ты совсем не понимаешь? — бесится Леся, топая своими маленькими ножками.

— Понимаю, — киваю я. — Лучше, чем ты думаешь. Я мог тебя понять еще три года назад, но тогда ты мне такого шанса не дала, а теперь я не дам тебе шанса свалить в свою страну Уныния и Самопожертвования. Ты имеешь право на личное счастье, как и все остальные люди.

— С чего ты взял, что я хочу строить свое личное счастье здесь, с тобой? — с негодованием спрашивает Веснушка. Я медленно поднимаюсь и неторопливо приближаюсь к бунтующей трусихе.

— Пять минут назад ты сказала, что боишься совершить ошибку и причинить боль тем, кого любишь. Я помогу тебе найти верный путь, и никто не пострадает.

— Ты спятил, если всерьез в это веришь, — выставляя вперед руки, Олеся не позволяет мне подойди вплотную.

— Если проблема в Майе…

— Да мне плевать на нее! — выпаливает Веснушка с таким искренним пренебрежением, что я ей охотно верю.

— Тогда в чем дело? — так же искренне недоумеваю я.

— В тебе, Саш, — устало выдыхает Леся.

— Поясни, — выгнув бровь, я требую конкретики. Веснушка огибает меня справа и снова подходит к окну. Опирается обеим ладонями на подоконник и обреченно вздыхает.

— Я не могу так с тобой поступить, — на полном серьезе говорит она полную дичь.

— Еще скажи, что я заслуживаю лучшего, — бесстрастно подсказываю варианты, которые ошалело пляшут в ее голове. — Не забудь приплести детей, которых у нас не будет, вероятности регресса и сотню других причин. Ты забыла, кем я работаю, Лесь?

— А если я уйду через год?

— Этого не случится, — твердо заявляю я. — В твоем случае — пять лет — минимальный прогноз.

— Зачем тебе это? — обернувшись, она бросает на меня умоляющий взгляд.

— Разве как минимум пять счастливых лет — недостаточный аргумент? — упрямо гну свою линию, не собираясь отступать ни на шаг. Она с досадой трет ладонями лицо, бормоча под нос что-то нечленораздельное. — Вообще-то, я рассчитываю состариться вместе, Лесь. Это моя первостепенная и жутко эгоистичная цель, — приблизившись, обнимаю ее со спины, положив подбородок на хрупкое плечо. — Не сопротивляйся, позволь мне решить за тебя.

— Сначала разведись, Кравцов, — глухо отзывается Олеся. — Слишком ты разогнался, а у самого штамп в паспорте и жена дома ждет.

— Разведусь, не волнуйся, — с бешено бьющимся сердцем улыбаюсь я. — У меня есть знакомый адвокат. Толковый парень. Все сделает быстро. Глазом не успеешь моргнуть.

— Я и не волнуюсь. Просто не понимаю, как тебя вообще угораздило жениться на женщине, которую ты не стеснялся бл*дью называть, — отпихнув меня локтями, она разворачивается, поднимая на меня совершенно спокойный взгляд. — Некрасиво получается, Саш.

— А с моим другом встречаться красиво было? — парирую я, ощущая растущее внутри раздражение. В отличие от Веснушки, мне сложно изображать равнодушие там, где его и в помине нет.

— Ты первый мне изменил, — без тени смущения припоминает Леся забытый эпизод, повлекший за собой кучу последствий. — А потом уехал со спокойной душой в Питер карьеру строить.

— Спокойной? — офигев от несправедливости, уточняю я. — Ты меня послала. Что мне оставалось делать? Ночевать на коврике на твоем пороге?

— Я бы на это посмотрела, — усмехнувшись, отвечает Леся.

— Поглумилась, хочешь сказать.

— Почему бы нет? Моральная компенсация мне тогда бы не помешала, — она невозмутимо пожимает плечами. — Но увы, на широкие мужские жесты ты оказался не способен.

— Ты — серьёзно? — нахмурившись, недоверчиво смотрю на охреневшую в корень Веснушку. Язва. Умеет же испортить настроение. — А Вадик, значит, способен?

— Он очень красиво за мной ухаживал, устоять было сложно, — продолжает издеваться Олеся. — Или, по-твоему, я три года в монахинях должна была сидеть?

— Ты ничего мне не должна, Лесь, — взъерошив волосы, начинаю нервно расхаживать по палате.

Так, главное, держать себя в руках. Не беситься, не срываться, иначе она с легкостью возьмет обещание назад. С нее станется, воспользуется поводом и после выписки с чистой совестью сбежит в Москву.

К Вадику, бл*ь. Почему именно к Вадику? Других что ли мужиков в столице не нашлось? Или она это специально сделала? Назло?

Нет, не похоже на Веснушку. Скорее всего, он ей действительно нравился. Оба с конкретным таким прибабахом, на том и сошлись. Вот хоть убей, не могу представить их вместе. Да и не хочу.

Когда Макс мне сболтнул, что Леся со Смоленским замутила, я сначала даже рассмеялся, а потом созвонился с Вадимом, узнал всё из первых уст, и стало совсем не смешно. Сразу припомнились моменты, как во время дружеских посиделок они на пару шушукались в уголке, держась особняком от остальных. Не раз и не два. Так происходило постоянно. Я не заострял на этом внимания, потому что мне и в голову не приходило, что Олеся может запасть на нашего праведного ботаника. Я в упор не видел в нем конкурента, хотя его теплые чувства к Олесе секретом для меня не были.

Сказочный долбоеб, иначе не скажешь. Может, у них уже тогда началось? Врать она всегда умела виртуозно. Один женишок-француз чего стоил. Утверждать она могла что угодно, но, если задуматься, какой бы мужик просто так согласился участвовать в глупой бабской подставе? Нет, я вовсе не считал Олесю легкодоступной, но ее независимость во многих аспектах, нестандартность поступков наводили на определенные выводы.

Черт, от этих мыслей можно было сойти с ума, я и сходил, еще и Майка со своей беременностью… Прицепилась, как банный лист к одному месту.

Ей больше всех доставалось от перепадов моего настроения. Она упорно терпела, душила своей заботой, боготворила, баловала, прощала и ублажала. В какой-то момент я просто переключился, решив не тратить нервные клетки на ту, что явно не страдала. Сначала получалось со скрипом, через силу, от дурацких мыслей спасала полная концентрация на работе.

После случившегося выкидыша я Майку банально пожалел. Почему не развелся, когда она восстановилась и пришла в себя? Вопрос сложный, неоднозначный, но, если быть предельно откровенным, мне было с ней комфортно, удобно и приятно, как в сексуальном плане, так и в бытовом. С ролью жены она справлялась на пять баллов. При всем желании придраться было не к чему. Так зачем расставаться и менять шило на мыло?

Отношения начали трещать, когда Майя заразилась идеей снова забеременеть и не нашла понимания и поддержки с моей стороны. Причем я никогда ей не лгал и прямо говорил, что не рассматриваю наш брак, как что-то постоянное и долговременное.

— Расслабься, Саш, а то дым уже из ушей валит, — поддразнивает Леся, вытаскивая меня из невеселых размышлений.

— Я спокоен, — напускаю на себя непрошибаемый суровый вид.

— Ага, я вижу, — замечает глазастая Веснушка, удовлетворено наблюдая за моими метаниями. Кайфует маленькая стерва. Аж светится, и бледность вся схлынула. Ладно, если на пользу, то пусть развлекается. От меня не убудет. Подумаешь, седеть начну. То ли будет, когда мы снова окажемся на одной территории. Главное, от инфаркта раньше времени не слечь. — Ты чего смеешься? — заметив мою улыбку, подозрительно интересуется Леся.

— Не смеюсь, а радуюсь. Счастью своему не верю.

— А я тебе никакого счастья не обещала. Геморрой — всегда пожалуйста. Все остальное надо еще заслужить, — хохмит моя чудачка. Остановившись напротив Олеси, беру ее лицо в ладони.

— Больше никаких выкрутасов, — говорю серьезным тоном. — Мы все решили, Лесь. А то я тебя знаю. Если завтра приду в палату, а тут снова очередной жених околачивается, в окно выкину.

— Меня? — шутливо округляет глаза Олеся.

— Тебя просто выпорю, — грозно обещаю я. — А потом в бокс на карантин посажу до самой выписки.

— Страшно-то как, — подразнивает Леся. Обхватив мои запястья, мягко убирает от своего лица. — Пока свидетельства о разводе нет, трогать запрещено, — заявляет на полном серьезе.

— А я, как лечащий врач. Имею право!

— Тогда перчатки надень, — не сдается Веснушка. Упрямая, как черт.

— Я завтра с Майей поговорю.

— Почему завтра? — хлопнув пушистыми ресницами, она недовольно хмурится.

— Потому что завтра, — решительно отвечаю я, заключая Олесю в объятия и крепко прижимая к себе. — Сегодня у меня ночная смена, а не то, что ты подумала, — добавляю, целуя в макушку. Она замолкает, шумно вдохнув. Правда, хватает ее ненадолго. Как обычно.

— Ты так перчатки и не надел, — ворчит Веснушка, просовывая свои руки под моими, и обнимает в ответ. — Твои тараканы все еще у меня. — сообщает доверительным шепотом, я срываюсь на гомерический хохот.

— Заберем и моих, и твоих, — проржавшись, обещаю я. — И на балет в дом ветеранов сходим или там теперь Пол Дэнс исполняют?

— А свадьба будет, Саш? — задрав голову, смотрит на меня сияющими глазами, а я ни дышать, ни думать не могу. Твою ж мать, Веснушка, три года потеряли и ради чего?

— Конечно будет, — нежно глажу ее по щеке, а у самого пальцы дрожат. Хорошо, что я все-таки в выходной этот разговор затеял, а то бы операции пришлось отменять. — Всех соберем. Твоих, моих, друзей, одноклассников. И даже Вадика позовем, черт с ним. Устроим пир на весь мир, а потом на целый месяц на острова улетим.

— А работа, а пациенты? — она морщит маленький носик, явно не одобряя мои масштабные планы.

— Подождет работа, график сдвину, замену поставлю. Я же не единственный хирург на все отделение, — купирую на корню все ее сомнения.

— Отцу в Москве сказали, что лучший.

— Лучшим тоже отпуск положен, — самодовольно ухмыляюсь я.

— Можно, одну просьбу, пока ты такой щедрый на обещания? — с хитрой улыбкой спрашивает Леся.

— Валяй, малыш, — согласно киваю я.

— Помнишь, я на твой день рождения платье надела, ты еще заставил меня его снять. Белое такое, в крупный горох?

— Смутно, но да, было дело, — нахмурившись, припоминаю я. Не само платье, а недоумение, которое оно у меня вызвало. — Ты же не собираешься… — осеняет меня.

— Собираюсь, — подтверждает мои догадки Леся.

Черт, так я и знал, что она даже в свой главный день что-нибудь вычудит. Ладно, и с этим справимся. Бывают же свадьбы в стиле Невесты Дракулы, вот и мы выберем подходящий сценарий.

— Это особенное платье, Саш. Мне его одна очень хорошая женщина подарила. Она верила, что оно счастье приносит, — объясняет Олеся с блестящими от слез глазами. — И я верю.

— Раз веришь, значит, берем его, — мягко говорю я, стирая с ее щек соленые ручейки. — Ну, пациентка Матвеева, мы гулять идем, или так и будешь киснуть в палате?