Глава 4

Олеся

Саша как-то сказал мне, что моя одержимая самоотверженность отнюдь не бескорыстна и основана не только на альтруистских побуждениях.

«Ты черпаешь силу в слабости других, Лесь».

Я помню, как спорила с ним, потому что не хотела слышать неудобную правду, бросающую тень на образ, с которым успела срастись за долгие годы. Саша подверг сомнениям все, в чем я находила утешение и смысл, и мне было проще притвориться, что ошибся он, а не я. Но именно Страйк всегда попадал в цель, а я постоянно промахивалась. Именно он никогда не отступал от выбранного пути, не пасовал перед проблемами, не оглядывался назад и не искал обходные тропы. Пока я пряталась в свою миссию, как в кокон, и придумывала причины спасти его от себя, именно он по-настоящему спасал человеческие жизни.

«Почему ты думаешь, что нужна только слабым, одиноким, несчастным и сломленным?»

Тогда мне нечего было ему сказать, а сейчас бы я не задумываясь ответила: потому что под гнетом своих проблем они не замечали, насколько одинока, несчастна и сломлена я сама.

Но Саша это и так знал, слишком хорошо и слишком глубоко знал, видел меня насквозь, снаружи и изнутри: все самое интимное, сокровенное, мучительное, неприятное, все то, чем меньше всего хочется делиться с любимыми. Саша не брал в расчет мои страхи и упорно пытался склеить заново, вдохнуть веру в жизнь, сделать для меня то, что я привыкла делать для других. В какой-то момент мы поменялись местами, и оказавшись на другой стороне, я снова струсила, снова позволила надуманному страху управлять моими решениями и, прикрываясь благими намерениями, совершила очередную роковую ошибку.

Как бы абсурдно и безумно это ни звучало, но я ушла от Кравцова, потому что больше всего на свете боялась его потерять. Мой поступок можно приравнять к осознанному самоубийству, не сильно отличавшемуся от того, что сделал Вадим в день нашей с Сашей свадьбы. Вадик тоже сбежал, выбрав более быстрый и действенный способ, а я — медленное свободное падение.

Почему же все вышло именно так? Неправильно, несправедливо, неоправданно глупо и отчасти жестоко…

Почему, трижды одержав победу в битве за жизнь, сражение за любовь я проиграла с треском?

Почему сдалась ещё в самом начале?

Зачем раз за разом подсознательно искала причины сбежать, убедив себя в том, что уйду первой?

Почему не учла, что жизнь более сложна, опасна и непредсказуема, чем смерть?

Так много раздирающих душу в клочья вопросов, ответы на которые всплыли на поверхность только сейчас.

Я так долго и мучительно сражалась за жизнь, что в какой-то момент страх умереть трансформировался в боязнь самой жизни. Вероятность регресса пугала меня не так сильно, как подвешенное состояние, в котором я находилась уже очень много лет. Я боялась, что, когда страшный день наступит, Саше придётся пройти этот путь со мной. Но еще больше меня страшило то, что этот день наступит слишком поздно.

Слишком поздно для него.

Я хотела для Саши совершено другого будущего, не задумываясь о том, чего хочет он сам. Я возомнила, что имею право решать за него. Самое эгоистичное, нечестное и трусливое заблуждение, с которым сталкиваются многие, очень многие. Я встречала немало таких людей на своем пути. Татьяна, женщина из соседней палаты, моя любимая Адушка и Вадим — их горький опыт должен был стать для меня уроком, но я предпочла «скакать на собственных граблях».

Теперь мне предстоит все исправить, обнулить и начать новое сражение, но уже не за свою жизнь.

Если меня когда-нибудь спросят, что оказалось самым простым в моем плане, которого, по сути, не было, я, наверное, вспомню тот разговор с Варькой на кухне. Тогда у меня была цель, только цель и направление. Больше ничего. А потом началась хаотичная и болезненная трансформация, многое изменившая в моей привычной картине мира.

И знаете, что самое удивительное? За все это время я ни разу не вспомнила о своей болезни, неуверенности и навязчивых страхах, мешающих жить не «почти», а просто.

Просто жить.

Просто любить.

Просто быть счастливой.

Нет, я не излечилась в один день и не прекратила принимать лекарства, но делала это на автомате, переступая порог внутреннего отторжения и дурацких комплексов.

«Как только мы понимаем, кто наш злейший враг, все обретает совершенно иной смысл» …

Это так, но иногда чертовски сложно распознать истинное лицо своего врага, окопавшегося так глубоко внутри, и мы идем на поводу у своей слабости и трусости, ошибаясь снова и снова.

Но разве можно в полной мере ощутить вкус счастья, не познав горечи потерь?

Я начала действовать незамедлительно, не теряя ни минуты. В первую очередь позвонила Виктору и кратко обрисовала проблему. Он пообещал помочь, попросив дать ему несколько часов на то, чтобы связаться с нужными мне людьми. Но время — это как раз то, чего у меня не было. Я не могла ждать и, побросав вещи первой необходимости в спортивную сумку, села в свою машину и отправилась в дорогу.

От Москвы до Новгорода долетела за семь часов, даже не заметив, как молниеносно промелькнуло время. Изначально я не планировала давать себе передышку на сон и перекус, но здравый смысл взял верх над бушующим в крови адреналином. Бессонная ночь, нервное истощение, бунтующий от голода желудок — откат мог произойти в любой момент, и тогда меня бы просто вырубило прямо за рулем.

Сняв номер в придорожном мотеле, я быстро поужинала, рухнула в кровать и пять часов продрыхла, как убитая. Проснувшись около часу ночи следующего дня, я похвалила себя за правильно принятое решение, и с новыми силами продолжила путь. Ночью ехать оказалось проще, меньше автомобилей на трассе, выше скорость. С гнетущими мыслями я боролась, врубив на полную громкость развлекательную радиостанцию.

Виктор объявился, когда я уже мчала по КАДу, миновав границу Ленинградской области. Он скинул мне координаты расположения благотворительного фонда с говорящим названием «Вера» и номер его директора — Степана Васильевича, который пообещал помочь с пропуском.

Это была лучшая новость за последние сутки, и я очень надеялась, что не последняя.

Окрылённая и полная оптимизма, я добралась до пункта назначения меньше чем за два часа. Фонд находился на территории храма. В этом не было ничего удивительно. Церковь во все времена активно участвовала в благотворительности. Фонд «Содействие», в котором я проработала много лет, тоже активно взаимодействовал с православными организациями, но лично я никогда с ними не контактировала.

Виктору следовало меня предупредить, что процесс вступления в ряды добровольцев фонда «Веры» займёт определённое время. Возможно, он сделал это умышленно, преследуя очевидные цели. Пресловутые благие намерения, которые еще никого не привели в рай…

Степан Васильевич встретил меня тепло, провёл в свой кабинет, стены которого были завешаны иконами с ликами святых, что подтверждало тревожную догадку, что передо мной человек церковный, патриархальный, придерживающийся строгих правил и принципов. Энергия и желание безотлагательно действовать выплёскивались через край, но я четко понимала, что со Степаном Васильевичем договориться будет нелегко. Но даже не догадывалась насколько.

Предложив мне присесть, мужчина положил передо мной на стол анкету на как минимум двадцать листов и дополнительную гору сопутствующих документов. На мое высказанное вслух недоумение Степан Васильевич строго ответил, что без прохождения этой процедуры невозможно перейти к следующему этапу.

На все про все у меня ушло без малого четыре часа. Анкету пришлось переписывать трижды, так как некоторые выбранные варианты ответов противоречили общепринятой философии фонда.

Следующим этапом на пути к получению заветного пропуска было личное собеседование у настоятеля храма, но он смог принять меня только после завершения вечерней службы. Еще два потраченных впустую часа. Сто двадцать минут, семь тысяч двести секунд. За это время я бы успела доехать до Сашиной больницы и вернуться обратно…

Я едва сдерживала гнев, когда предстала перед проницательным взором старшего духовника. Боже, это был настоящий крах. Попробуйте представить беседу настоятеля монастыря, облаченного в длинную рясу, с некрещённой девчонкой в джинсах и толстовке, ни разу не исповедовавшейся, не знающей ни одной молитвы, ни имён святых, чьи благородные лики с праведным осуждением смотрели на меня с многочисленных икон. Я готова была провалиться сквозь землю, отчаянно думая только о том, что не видать мне официального согласия отца Порфирия как собственных ушей. Опустив голову и едва сдерживая слезы, я была готова к тому, что меня взашей выгонят из храма, окропив напоследок святой водой.

Но случилось иначе. Смекнув, что имеет дело с абсолютным нехристем, святой отец стал задавать совсем другие вопросы, хотя они тоже были о вере, о душе и исцелении… Они разбили меня вдребезги, а потом собрали обратно, утешив и подарив надежду, в которой так отчаянно нуждалась. Я не ожидала, не думала и не представляла, что простое человеческое слово обладает такой животворящей силой… Я ушла от отца Порфирия в слезах, с подписанным согласием в руках и твёрдой уверенностью, что вернусь сюда снова. Хотя бы для того, чтобы поблагодарить священника за проявленные понимание и участие.

Третьим обязательным и заключительным этапом перед вступлением в «Веру» была трёхдневная подготовительная стажировка. Я была уверена, что с этим этапом точно проблем не возникнет и его заменят короткой лекцией о правилах безопасности в красной зоне. Все-таки шесть лет в медицинском вузе плюс огромный опыт волонтером. Разве это недостаточная практика, чтобы обойтись без стажировки?

Но все снова пошло по затяжному сценарию. Мне выдали кипу методичек и в качестве исключения сократили срок стажировки до одних суток… но к поблажке прилагалась пара обязательных пунктов — итоговое тестирование по изученному и личное присутствие на храмовых служениях. Последнее правило распространялось на всех волонтёров «Веры», находящихся на территории храма.

Получалось, что еще как минимум сутки я должна была торчать за зубрежкой информационных листовок, заняв милосердно выделенную мне койку в общежитии фонда, предназначенного для женщин с детьми, попавшим в трудную жизненную ситуацию.

Согласитесь, это перебор, откровенное издевательство, или специально инициированная по просьбе Мартена проверка на вшивость. Меня трясло и колотило от гнева, но на поиск других вариантов потребовалось бы времени куда больше, чем одни сутки.

Выбора не было, точнее был, но, чтобы им воспользоваться, мне пришлось укротить бунтарский дух сопротивления и сделать все, что требовалось для получения официального статуса.

Комнатушка, в которую меня поселили, чем-то напомнила ту, что мы когда-то делили с Варькой в общежитии. Две койки, две тумбочки, старый шкаф, стол у зашторенного выцветшими занавесками окна, три стула, гладильная доска, обязательные иконы на стенах и… пеленальный столик. Объяснение последнего предмета мебели появилось буквально через пять минут после того, как я заняла свободную кровать и разложила на тумбочке многочисленные инструкции. Дверь открылась без стука, впуская внутрь рыжеволосую худую женщину неопределённого возраста со следами синяков на лице и кричащим ребенком на руках. Мы удивленно уставились друг на друга. Она растерянно и испуганно, я — с легким раздражением.

— Привет, я Олеся, а ты? — вежливо улыбнувшись вошедшей, спросила я, наблюдая за ее неловкими попытками успокоить ребенка. Малыш был одет в теплый бежевый комбинезон и крошечную шапочку, съехавшую на глаза. Вероятно, поэтому он и плакал, размахивая кулачками, пока растерявшаяся мать трясла его, как тряпичную куклу.

— Меня зовут Аня, — представилась незнакомка на удивление юным голосом. Отсутствие мимических морщин и седины так же указывали на молодой возраст. Сомнения вызвали только отрешенный погасший взгляд и измученное выражение лица.

— А его? — мягко уточнила я, взглянув на резко затихшего малыша. Аня наконец-то догадалась поправить ребенку головной убор.

— Это Настя, — буркнула под нос моя временная соседка, проходя к своей кровати, заваленной детскими вещами, памперсами и бутылочками, на которые я изначально не обратила внимания. Устало опустившись на самый край, Аня посадила девочку себе на колени и, дернув вязочки под подбородком малышки, резким движением сдернула с нее шапочку.

— Сколько ей? — поинтересовалась я, завороженно уставившись на копну светло-каштановых кудряшек, обрамляющих по-детски округлое курносое лицо с россыпью медных веснушек и горящими любопытством широко распахнутыми глазами.

— Шесть месяцев, — отозвалась Анна, сосредоточенно что-то выискивая среди раскиданных вещей.

— У тебя очаровательная дочь, Аня, — искренне произнесла я, и словно поняв, что речь о ней, малышка улыбнулась мне беззубой широкой улыбкой и, благодарно агукнув, принялась усердно сосать свой кулачок.

— Ее отец так не считает, — хмуро обронила соседка.

— Не может быть. Настя так похожа на тебя, — не поверила я.

— Муж хотел сына.

Я тактично промолчала, хотя само наличие у Анны мужа вызвало определённые вопросы, учитывая факт нахождения жены со следами побоев на лице и совсем маленького ребёнка в благотворительном приюте для женщин.

— Его родители считают, что в их семье не могла родиться светловолосая девочка… — продолжила Аня. Это звучало настолько бредово, что я снова не сразу нашлась, что сказать в ответ.

— Настя рыжая, а не светловолосая…

— Артур — азербайджанец, — пояснила Анна, словно это хоть что-то объясняло. Придерживая малышку одной рукой, молодая женщина достала из-под завалов на кровати бутылочку с сомнительного вида желтоватой жидкостью. — Черт, кажется, скисла, — скривив губы, она потрясла бутылку и нервно швырнула обратно. — Придется снова тащиться на общую кухню с этой…, — сокрушенно вздохнула Аня. Под «этой» она вероятно имела в виду свою дочь. Меня покоробило от откровенного пренебрежения в ее голосе, сердце сжалось от сочувствия.

— Давай я присмотрю за ней, а ты сходишь на кухню и приготовишь новую смесь, — вызвалась я. Аня охотно согласилась, не без облегчения всучив мне ребенка.

— Я быстро, — не взглянув на меня, она тут же выскользнула из комнаты.

— Подожди, ты бутылочку забыла, — крикнула я ей вдогонку.

— На кухне есть чистые, — уже из коридора отозвалась Аня.

В легком смятении пожав плечами, я перевела взгляд на безмятежно улыбающуюся конопатую малышку и, прижав ее к себе, с толикой опасения и неуверенности погладила по рыжим кудряшкам. Она была теплой, легкой и пахла по-особому сладко. Молоком и медом. Красивый, лучезарный и спокойный ребенок, который не должен находиться в этом месте. Я встала на ноги, осторожно придерживая девочку на руках, но так и не решилась сделать ни одного шага.

В прошлом мне много раз приходилось иметь дело с грудничками и малышами постарше. Я отлично знала, как правильно за ними ухаживать, и не только из педиатрической теории. На первых курсах нас часто направляли на практику в детские дома, где всегда требовались лишние руки. С тех пор прошло несколько лет, в течение которых во мне что-то надломилось, и выбранная специализация резко отошла на второй план. В какой-то момент я решила целиком и полностью посвятить себя благотворительности, а потом в мои планы вмешалась болезнь, затем свадьба, после которой я планомерно превращалась в домашнюю клушу, шарахающуюся от чужих детей.

— Ну, привет, Настя. Будем знакомиться? — ласково спросила я, непроизвольно расплываясь в улыбке. Настя снова радостно угукнула в ответ и, поймав ручкой прядь моих волос, шаловливо дернула их на себя. Рассмеявшись, я засчитала этот жест как согласие. Зудящее напряжение резко исчезло, не оставив и следа. Меня затопило волной нежности, тепла и сочувствия к крошечному беззащитному существу, оказавшемуся под моей временной опекой.

Но как говорится: нет ничего более постоянного, чем временное.

Прошло десять минут, двадцать, полчаса… Аня не спешила возвращаться. В ожидании свежей порции смеси, мы с Настей вдоволь насмотрелись в окно, сменили памперс, переоделись в чистую одежду, которую пришлось хорошенько поискать среди вороха вперемешку сваленных вещей. Когда спустя час мать ребенка так и не явилась, я заподозрила неладное и забила тревогу. Девушки из соседних комнат вызвали заведующую общежитием — Наталью Николаевну, с которой мы познакомились при заселении. Она без слов все поняла, едва взглянув на меня с малышкой на руках. Оказывается, Анна сбегала уже не первый раз, повесив дочку на доверчивых соседок.

— Получит от очередного мужика новых тумаков и вернется, — «успокоила» Наталья Николаевна. Очередного мужика? Выходит, про мужа Аня всё наврала. Зачем? — Ты прозевала, тебе и присматривать за ребенком, — в довесок ошарашила она меня.

Я от растерянности двух слов связать не смогла, стояла столбом, в недоумении хлопая глазами. К тому же Настя, проголодавшись, начала капризничать и вырываться из рук. Почему меня не предупредили, что такое может произойти, Наталья Николаевна пояснять не стала. Сказала только, что Аня обычно пропадает на два-три дня, а потом появляется в слезах и с новыми синяками. О том, что сожитель ее избивает каждый раз, когда она появляется на пороге, Аня ни от кого тут не скрывала, но упорно отказывалась писать на него заявление в полицию, оправдывая садиста тем, что он не может ей простить нагулянного ребенка. Пока я шокировано осмысливала услышанную информацию, заведующая быстро объяснила, где хранятся смеси для кормления и необходимые средства по уходу, даже не спросив умею ли я всем этим пользоваться. И прежде чем до меня дошел весь масштаб свалившейся на меня катастрофы, Наталья Николаевна благополучно испарилась из комнаты, строго напомнив, что наличие ребенка не отменяет обязательное присутствие на церковных службах. О том, что ребенок не мой, и я не соглашалась брать за него ответственность, ее совершенно не волновало. Девушки, которые привели заведующую, тоже скрылись под шумок, дав понять, что на их помощь рассчитывать бессмысленно.

Так мы с Настей остались абсолютно одни в комнате, где не было даже детской кроватки, куда бы я могла уложить девочку на ночь и заняться изучением методичек. В тот момент мне казалось, что все обстоятельства складываются против меня и хуже быть уже просто не может, но я заблуждалась. Так обычно и бывает — стоит поверить, что ты достигла дна, как земля снова начинает расходиться под ногами, опуская тебя еще ниже.

Голова гудела и взрывалась от вопросов: Почему именно со мной? Почему сейчас? Что мне со всем этим делать?

Но ответов не было. Ни одного. Я не могла бросить ребенка на произвол судьбы, я не могла дышать от мысли, что и завтра не попаду в больницу, я не могла не думать, что пока застряла здесь, Саша в одиночку борется за свою жизнь в реанимации. Хотелось кричать от бессильной ярости, но горло онемело, боль разрывала сердце, перед глазами стоял туман. Меня словно загнали в капкан и бросили там умирать, истекая кровью.

Настя начала громко рыдать, требуя еду, и только это вывело меня из состояния ступора. Обняв малышку, я посмотрела на нее сквозь слезы, ласково улыбнулась и поцеловала в пухлую щечку.

— Все хорошо, не плачь. Мы идем кушать, — прошептала в кудрявую макушку и отправилась на поиски кухни.

Глубокой ночью, когда сытая и намытая малышка наконец-то уснула на моей кровати, я обложила свободный край подушками, чтобы она случайно не упала, и вместе с информационными листовками перебралась за стол. Измученная очередным безумным днем, я едва вникала в смысл прочитанного. Глаза слипались, строчки сливались, в голове звенела пустота. Разревевшись от досады и усталости, я, почти ни на что не надеясь, снова набрала Сашин номер. Длинные бесконечные гудки давили на и без того расшатанную психику. Когда и после пятого звонка никто не ответил, я зажала рот ладонью, чтобы сдержать рыдающий звук и ненароком не разбудить Настю. Собрав всю волю в кулак, заставила себя успокоиться и пошатываясь, как сомнамбула, пошла к кровати. Раздевшись, легла рядом с малышкой и, прижавшись носом к сладко пахнущей макушке, я попыталась уснуть. Казалось, в сложившихся обстоятельствах это невозможно, но сама не заметила, как вырубилась.

Под утро меня разбудил рингтон мобильного телефона. Я схватила его раньше, чем успела открыть глаза.

— Здравствуйте, Олеся Игоревна. Это вы звонили ночью? — узнав голос Валентины, я резко села.

— Да. Спасибо огромное, что перезвонили. Есть какие-нибудь новости?

— За сутки состояние Александра Сергеевича удалось стабилизировать, но оно все еще остается крайне тяжелым. К сожалению, это все, что я могу вам сообщить на данный момент.

— Есть шанс, что он… справится? — голос предательски дрогнул, на глаза навернулись слезы.

— Конечно есть. Организм молодой, крепкий. Поборется еще, а наши врачи сделают все возможное, чтобы ускорить процесс.

— Спасибо вам, Валентина, — снова расклеившись, всхлипнула я.

— Не за что, Олеся Игоревна. Не волнуйтесь, я буду держать вас в курсе всех изменений.

Аня явилась спустя трое суток. Как и предсказывала Наталья Николаевна, с новой цветовой гаммой на лице и заплывшим правым глазом. Заливаясь виноватыми слезами, она клялась, что с этого дня начнет новую жизнь и к мужу больше ни ногой. Закатив глаза к потолку, Наталья Николаевна отправила ее сначала на осмотр к врачу, потом на беседу к отцу Порфирию, а мы с Настей снова смиренно ждали… Если до конца быть откровенной, отдавать малышку блудной матери оказалось гораздо сложнее, чем я представляла. Сердце сжималось от тревоги за девочку и ее будущее. Ни о каком облегчении и умилении от воссоединения семьи и речи не было. Я увидела и узнала более чем достаточно, чтобы не питать ложных надежд на Анино исправление.

Что творилось со мной все эти дни, заслуживает отдельной истории. Скажу одно: это время стало для меня своего рода чистилищем, что-то необратимо изменив в моей душе, и несмотря ни на что я благодарна случаю, что в тот день, когда Анна сбежала, Настя оказалась именно в моих руках.

Вечером мне наконец-то выдали долгожданный пропуск. Следующим утром, сразу после службы, я вместе с остальными добровольцами села в автобус, который должен был отвезти нас в больницу. Не было ни волнения, ни взмокших дрожащих ладоней, ни нервного удушья. Морально собравшись, я взяла эмоции под контроль, чтобы сохранить максимальную концентрацию внимания, физических и моральных сил на поставленных перед нашей группой задачах. Как выяснилось в дороге, из десяти человек я была самой молодой и единственной, у кого имелось медицинское образование. Все остальные являлись постоянными прихожанами храма и вступили в ряды волонтеров совсем недавно, но уже успели приобрести определённый опыт. Эти люди, как и многие другие, не смогли остаться в стороне, когда началась массовая пандемия и больницы одна за другой стали превращаться в ковидные госпиталя. Переступая границу красной зоны, они каждый раз рисковали своим здоровьем, но в первую очередь думали о десятках больных, нуждающихся в помощи, внимании, заботе и моральной поддержке. Каждый выполнял свою функцию, врачи спасали пациентов, волонтеры помогали младшему медицинскому персоналу и обеспечивали уход за больными.

Я сидела напротив солидной супружеской пары, и мы немного разговорились. Обоим под пятьдесят, трое взрослых детей, пятеро внуков. Она — преподаватель литературы, он — кандидат юридических наук. В волонтеры пошли по зову сердца. Когда фонд открыл набор добровольцев, они в числе первых заполнили анкеты и прошли подготовительные курсы. О том, что происходило внутри красной зоны, супруги рассказывали неохотно и сухо, словно делились чем-то сугубо сокровенным, принадлежащим не только им одним, но я отчаянно нуждалась в совете, и мне хотелось узнать, к чему быть готовой.

— Ни одни курсы не подготовят к тому, что происходит внутри. — призналась женщина, отвечая на мой вопрос. — Ты словно попадаешь в другое измерение, где нет ни ощущения времени суток, ни часов, ни связи с внешним миром. Яркий свет, серые стены, незатихающий писк приборов. Все это подавляет, дезориентирует. Попав туда, пациенты лишаются всего сразу, они ничего не контролируют. Это заставляет чувствовать обреченность. Твоя задача — помочь им поверить, что с ними не случится того же, что с женщиной или мужчиной, который только что умер на соседней койке. Если сомневаешься, что сможешь, то не выходи из этого автобуса и возвращайся домой.

— Я смогу, — упрямо прошептала, чувствуя, как внутренности стягивает тугой петлей.

— Ты когда-нибудь видела смерть? — склонив голову к плечу, женщина пристально посмотрела мне в глаза.

— Да, я с ней давно и близко знакома, — утвердительно кивнула, не отводя взгляд.

— Таня, не пугай девочку, — вмешался супруг. — Ты так нам всех новеньких распугаешь. Отработает смену и сама поймёт, сможет ли продолжать.

— Спасибо за поддержку, — я благодарно улыбнулась мужчине и отвернулась к окну.

Остаток пути мы больше не общались. Я чувствовала себя неловко, как будто в чем-то обманула этих порядочных и самоотверженных людей. Отчасти это так и есть, но я не обязана рассказывать всем и каждому об истинных причинах, что привели меня сюда. Они никак не повлияют на мою работу. Я буду выполнять те же самые обязанности, что и все остальные. Никто даже не догадается, что среди больных есть особенный для меня пациент. Мне будет достаточно просто находиться рядом и делать то, что требует мое сердце.

Всю оставшуюся дорогу я размышляла о том, как удивительно порой складывается жизнь, оставляя нам подсказки там, где мы меньше всего ожидаем их найти. Слова Сашиной ассистентки, которые я в своё время приняла в штыки, оказались по-настоящему пророческими.

«Ждать, молиться и верить».

Все именно так и произошло.

Вынужденное ожидание, обязательные храмовые служения, и вера, которая помогла мне не сойти с ума.

Что будет дальше?

Сложно загадывать, но теперь я уверена — у меня достаточно сил для того, чтобы справиться с любым вызовом, что бросит мне жизнь.

На въезде на территорию больницы нас ждал первый этап проверки. Автобус остановился перед опущенным шлагбаумом, который подняли только после того, как охранники тщательно сверили списки. Электронный индивидуальный пропуск понадобится мне на входе в само здание.

Через пару минут автобус притормозил в пятидесяти метрах от приемного покоя. Непринужденно переговариваясь, волонтеры начали выходить один за другим. Я спрыгнула с подножки последней, потому что сидела в самом конце автобуса.

Воспользовавшись тем, что пара мужчин задержалась, чтобы покурить перед тяжелой сменой, я тоже остановилась. Задрав голову, посмотрела на окна больницы, гадая, за которым из них находится реанимация.

Зажмурившись от ярких лучей апрельского солнца, сделала глубокой вдох и расправила плечи, позволяя весеннему теплу согреть мое лицо. Все еще не верилось, что нас с Сашей разделяют считанные метры, но я уже чувствовала — он рядом, дышать сразу стало легче. Мне бы очень хотелось сказать, что все самое худшее осталось позади, но это было далеко не так, и я убедилась в этом буквально через секунду.

Кто-то резко схватил меня за локоть, резко заставив развернуться. От неожиданности я подвернула ногу и чуть не упала. От резкой боли из глаз брызнули слезы, а сердце больно сжалось, когда мой взгляд замер на перекошенном от злости лице Ирины Владимировны.

Что она тут делает? Кто ее пропустил? Разве территория не закрыта даже для близких родственников? Но самым шокирующим и болезненным было другое. Рядом с Сашиной матерью, глумливо усмехаясь, топталась вездесущая Майя. Дорогая, стильная, ухоженная и до омерзения красивая. Меня замутило, но я отчаянно пыталась держать себя в руках.

— Ты… Ты… — задыхаясь, прохрипела Ирина Владимировна. Ненависть, сквозившая в ее голосе, вызывала недоумение. Я искренне не понимала, чем могла вызвать в бывшей свекрови столь мощные негативные эмоции. — Ты зачем приехала? Кто тебя звал?

— Отпустите, — морально собравшись, я вырвала руку из ее жесткой хватки.

— Ты ещё указывать мне будешь? Мало ты крови из нашей семьи выпила? За добавкой приперлась?

— Я не знаю, что вы себе надумали, но я здесь работаю. Сегодня моя первая смена, — я пыталась обойти негодующую женщину, но она встала передо мной стеной, преграждая путь к больнице.

— И последняя, — ядовито бросила Ирина Владимировна. — Пошла вон отсюда. Ты приблизишься к моему сыну только через мой труп. Поняла?

— Я не собираюсь спрашивать у вас разрешения. Я имею такое же право находиться здесь, как она, — бесцеремонно ткнув пальцем в сторону Майи, холодно ответила я.

— Нет у тебя никаких прав! Влезла в чужую семью, развела с женой, поигралась и бросила, а теперь ещё и права явилась качать! — заверещала женщина, которой я когда-то всей душой сочувствовала. А сейчас меня пронзило ясное осознание, что она только строила из себя мученицу, попавшую в зависимость от гуляющего направо и налево мужа.

На самом деле Сашину мать все устраивает, как и Майю, которую она выбрала в свои любимицы. И та, и другая вполне вольготно ощущают себя в роли жертвы, упиваясь мазохистским удовлетворением от жалости к себе. Вероятно, именно поэтому они так быстро нашли взаимопонимание и общий язык. Как бы Майя не кичилась внешними изменениями, финансовой независимостью и карьерными успехами, внутри она осталась той же бесхарактерной дешевкой, которая без зазрения совести залезла в постель к пьяному мужику. Вот только она не учла одного — отсутствие гордости и самоуважения еще никого не сделало счастливым.

— Что заткнулась. Нечего сказать? — в глазах Ирины Владимировны мелькнуло злорадство, и меня снова пронзило ощущение диссонанса между двумя образами одного и того же человека. Саша всегда бесился, когда я сравнивала его с отцом, говоря о схожести их характеров. Но теперь мне кажется, что ему чертовски повезло не унаследовать черты ни одного из родителей. То, что он вырос хорошим и порядочным человеком, воспитываясь в нездоровой среде, говорит о силе его характера и правильно выстроенных жизненных целях. Это заставляет меня любить и уважать его еще больше. Это открывает мне глаза на очень многое, что я не замечала раньше. Это в очередной раз заставляет меня осознать, как сильно я ошибалась.

— Ирина Владимировна, вас сложно перекричать. Я понимаю ваше горе, но…

— Понимает она… Вот только не надо разыгрывать передо мной невинную овечку! — грубо перебив меня, выплюнула Ирина Владимировна. — Всем уже надоел этот затянувшийся спектакль с несчастной больной девочкой. Пожалел он тебя дуру убогую. Ясно?

— Да куда уж яснее, — ухмыльнулась я, не показывая, что ее слова задели меня за живое. Безусловно она знала куда бить и не промахнулась. Заметив мою реакцию, Ирина Владимировна решила закрепить результат.

— Оставь Сашку в покое! Это ты его угробила! — закричала она.

Абсурдное обвинение лишило меня дара речи, к глазам подкатили слезы, лицо вспыхнуло от возмущения. Привлеченные воплями, вокруг начали собираться люди. В основном волонтёры, которые еще не успели зайти в больницу, и вышедшие на перекур медики. Волна стыда и смущения затопила меня с головы до ног. Не таким я представляла сегодняшний день…

— Ирина Владимировна, успокоитесь. Вам нельзя так нервничать, — подала голос Майя, внезапно решив сыграть роль миротворца. — Олеся не имеет никакого отношения к Сашиной болезни.

— Тебя забыла спросить, — отмахнувшись от любимицы, женщина продолжила агрессивно напирать на меня, а я непроизвольно пятиться. — Олеся, уходи по-хорошему, иначе я всю больницу на уши поставлю. Прямо сейчас позвоню Петру Ивановичу, и тебя отсюда с охраной выведут.

Прищурившись, я перевела напряженный взгляд на побледневшую Майю, потом снова на Ирину Владимировну. В том, что женщина не бросает слов на ветер и выполнит все, что озвучила, сомнений не было.

— Вы понимаете, что Саша вам за это спасибо не скажет? — смахнув скатившуюся по щеке слезинку, спросила я.

— Скажет. Еще как скажет, — утвердительно кивнула бывшая свекровь. — Уходи, не доводи до греха, а я, будь уверена, сделаю все, чтобы тебя к больнице на пушечный выстрел не подпустили.

Все в ее побелевшем от злости лице кричало о том, что она костьми ляжет, но добьется своего. Выставит меня сумасшедшей сталкершей, напишет жалобу директору больницы. Мой пропуск аннулируют, охрану предупредят… Все было зря, — пронеслась в голове обреченная мысль. Грудь сдавило, словно в тисках, адская боль пронзила сердце и разлилась по онемевшему телу. Я могла умолять, могла встать перед ней на колени, но это ровным счетом ничего бы не изменило. Закон на ее стороне. Она мать, а я никто. И в этом моя вина. Только моя.

— Что тут у вас такое? Помощь нужна? — решил вмешаться водитель автобуса, все это время наблюдавший за происходящим из кабины.

— Девушка передумала и решила вернуться, — заявила Майя, натянуто улыбнувшись вступившемуся за меня мужчине. Стиснув зубы, я сдержала порыв вцепиться этой суке в волосы и протащить ее холеную морду по асфальту. От природы я не злой человек, но сейчас во мне было столько ярости, что я бы смогла это сделать, но это никак не решит мою проблему, а только усложнит все еще больше.

— Так ты едешь или как? — нахмурившись, обратился ко мне водитель.

— Еду, — кивнула я и, развернувшись, пошла к автобусу.

Упав на сиденье в середине салона, я опустила голову и спрятала лицо в ладонях, надеясь облегчить раздирающую боль слезами, но глаза, как назло, были сухими.

Это было полное крушение моих надежд, ниже падать было просто некуда. Я чувствовала себя уничтоженной, униженной, раздавленной, выжатой до дна. Ничего не осталось…

Опустив ладони, я отрешенно смотрела на удаляющееся здание больницы, пока оно окончательно не исчезло из поля зрения. Я замерла, не в силах сделать хотя бы вдох, сердце почти не билось, но мир не исчез, земля не сошла с орбиты, солнце светило так же ярко, природа пробуждалась от зимнего сна, пока автобус, набирая скорость, уносил меня все дальше от любимого мужчины, к которому я стремилась всей душой, к которому так отчаянно рвалась, и у меня почти получилось…

Почти.

Если меня когда-нибудь спросят, что оказалось самым сложным в моем плане, которого, по сути, не было, я, уверенно назову именно этот момент, когда мне казалось, что не осталось больше ничего. Даже цели.

Но я снова ошибалась. Человек живет, пока жива его вера в то, что даже в самые темные времена у него есть шанс разглядеть во мраке луч надежды.

Таким лучом стал для меня телефонный звонок. Утонув в ядовитой разрушительной агонии, я даже не взглянула на определившийся номер.

— Здравствуйте, Олеся Игоревна, — мое сердце встрепенулось, когда в динамике прозвучал голос Валентины. — Мне только что сообщили… Как же так? Я думала, что мы с вами договорились, — мягко, без упрека отчитала меня Сашина ассистентка.

— Простите, — гнусаво протянула я.

— Не извиняйтесь. На самом деле я звоню совсем по другому поводу, — пояснила она и, не дав мне испугаться, быстро продолжила: — У меня хорошие новости, которые должны поднять вам настроение.

— Саша? — прошелестела я едва слышно.

— Да, — тепло отозвалась Валентина. — Консилиум врачей принял решение начать постепенный вывод Александра Сергеевича из медикаментозной седатации и в последствии отключить от аппарата искусственной вентиляции легких. Это займет какое-то время, но прогноз более чем обнадеживающий. Есть все шансы, что уже к вечеру он будет в сознании и сможет самостоятельно дышать.

— Сегодня? — шепотом переспросила я, прижавшись лбом к стеклу и устремив взгляд в безоблачное голубое небо. Оно казалось гораздо выше и ярче, чем обычно, заставив меня застыть в благоговейном восхищении.

— Сегодня, — радостным тоном подтвердила Валя. — И вы первая, кто узнал об этом.

— Почему я, а не его мать и…, — не договорив, я оторвала взор от бескрайней синевы и мысленно вернулась в мерно покачивающийся автобус.

— Им сообщит врач, а я всего лишь ассистент хирурга, в чьем распоряжении оказался телефон Александра Сергеевича.

— Вам за это не влетит? — в груди шевельнулось беспокойство.

— От кого? — искренне удивилась Валентина. Я растерянно промолчала. У меня вдруг возникло острое желание обнять эту женщину, которую я никогда не видела. Если бы не она, моя жизнь давно бы превратилась в ад. — Олеся Иго…

— Давайте без отчества. Просто Олеся.

— Хорошо. Олеся, — я почувствовала в ее голосе улыбку и прониклась к ней еще больше благодарностью. — Никто, кроме доктора Кравцова, не мог дать мне пароль от его телефона, а значит, у меня есть его разрешение.

— Точно, странно, что мне не пришло это в голову.

— Я хочу вам кое-что рассказать, — серьёзным тоном произнесла Валентина. — Мне кажется, это важно. Вы не против? — я молча кивнула, хотя она, конечно же, не могла этого видеть. — Вам наверняка рассказали на курсах подготовки, что вирус влияет на когнитивные способности. Александр Сергеевич… он очень долго отрицал серьёзность своего состояния, и даже оказавшись в реанимации, до последнего верил, что справится сам. Пик ухудшения случился в мое дежурство. Нарастающая гипоксемия вызвала спутанность сознания, бред, приступы паники, сменяющиеся короткими периодами чёткого понимания происходящего. В последний из проблесков Александр Сергеевич подозвал меня и потребовал дать ему телефон. Вы знаете, что мобильные устройства в реанимации под строгим запретом, но он не был обычным пациентом в широком смысле этого слова и все еще оставался моим руководителем. Я не могла отказать, и когда телефон оказался у него в руках, он развернул его так, чтобы я видела экран, медленно ввел цифры пароля, а потом отдал мне. Он несколько раз переспросил, запомнила ли я, и не успокоился, пока не убедился в этом, — Валентина ненадолго прервалась, чтобы прочистить горло. Ее волнение передалось мне, отозвавшись тупой болью в области груди. Я боялась услышать продолжение и в тоже время отчаянно нуждалась в этом. — Александр Сергеевич попросил меня отвечать на звонки, но разглашать информацию о своем состоянии разрешил только вам, Олеся. А потом он взял с меня слово, что я ни под каким предлогом не позволю вам оказаться в красной зоне. Это была очень странная просьба, и я долго не могла понять, что конкретно он имел в виду, но потом все встало на свои места.

Я судорожно втянула воздух и закрыла глаза, ярко представив то, что описала Валентина. Весь этот пылающий ад, в центре которого, медленно сгорая, оказался мой сильный и упрямый Страйк. Даже теряя себя, он продолжал думать обо мне…

Никогда не подозревала, что боль может быть такой острой, пронзительной, очищающей, светлой и одновременно мучительной.

Я отдала бы собственную жизнь, продала душу дьяволу, чтобы пройти этот страшный путь вместе с ним, но лишила его возможности сделать то же самое для меня. Боже, как я могла быть такой жестокой?

— Какое сегодня число? — внезапно осенило меня.

— Восемнадцатое апреля, — автоматически ответила Валя.

— У Саши сегодня день рождения, — от волнения перехватило дыхание. Это же не может быть простым совпадением? Удивлённое молчание в трубке подтвердило, что еще как может, но я все-таки решила уточнить: — Вы не знали?

— Нам всем как-то не до этого было, — тяжёлым вздохом призналась Валентина. — Теперь у Александра Сергеевича будет два дня рождения в один день.

— Это же хороший знак? — с надеждой спросила я.

— Очень хороший, — от доброты в голосе женщины захотелось расплакаться навзрыд. — Хотите что-то ему передать? — поинтересовалась Валентина.

— Да, но я напишу сообщение… Можно? Вы только скажите, что это я … от меня.